One Becomes Two

Кафе-мороженое оказалось маленькой грязной дырой в стене здания в центре города, но внутри было достаточно чисто, и Шригнольду удалось снять большую часть отечности с лица, потому он чувствовал себя комфортно, заходя внутрь и сделав заказ. Не то чтобы другие не пялились на него. Между сияющим сердцем и общей странной аурой, которая была у всех детей Малкольма, он с таким же успехом мог раздавать автографы. Уоррен, однако, казалось, не возражал и каждый раз прихорашивался от внимания, которое оказывали ему и его странному другу. Они взяли два стаканчика мороженого. Шригнольд заказал ванильную начинку с фруктами и мёдом, а Уоррен – мятную шоколадную стружку с мармеладными червячками, крошкой Орео, взбитыми сливками, карамелью и вишней. Для мороженого было немного холодновато, но это было лучшее «угощение для хорошего самочувствия», какое только мог придумать Уоррен. — На самом деле оно очень вкусное, — сказал он Шригнольду, который странно посматривал на мороженое Уоррена. Он никогда не видел подобной еды и никогда не слышал о «мармеладных червячках» или «крошках Орео». Конечно, эта пища не подходила для Страны За Радугой. И всё же это выглядело красиво. Шригнольд осторожно поставил свой стаканчик с мороженым на стол с липким пластиковым покрытием и произнёс краткую молитву над блюдом, прося Малкольма благословить его и благословить его самого, чтобы он мог съесть мороженое без греха, насытиться им и стать ещё более любимым в глазах Малкольма. Уоррен определенно заметил, как Шригнольд горячо перешёптывается над своим мороженым, и пытался не пялиться, чтобы не привлекать больше внимания к своему новому другу, но не смог. В нём было что-то потустороннее, что-то странное, чудесное и совершенно неуместное в этом человеке. Он оторвался от своих молитв и жестом велел им с Уорреном идти. Они так и поступили. Уоррен, выросший в этом районе, повёл Шригнольда в городской парк. Это было некрасиво, но там были скамейки и несколько цветов, которые не были полностью уничтожены городским смогом. Уоррену стало интересно, любит ли Шригнольд цветы. Он почти собирался спросить, прежде чем решил, что, вероятно, было бы расистски предполагать, что бабочке нравятся на цветы. Однако он решил спросить, что Шригнольд делал в кафе-мороженом. — Что ты делал над своим мороженым? — Небрежно спросил он, отправляя в рот ледяного мармеладного червячка. Шригнольд посмотрел на него со странной улыбкой, как будто это был странный вопрос. — Я посылал свою молитву Малкольму, чтобы он благословил мою еду, — просто ответил он, как будто это была самая очевидная вещь в мире. — Оу, вот о ком ты говорил тогда, — сказал Уоррен, начиная осознавать. — Я думал, ты называешь меня Малкольмом, будто бы забыл моё имя. — Я никогда не смог бы забыть твоё имя, — тихо проговорил Шригнольд, глядя в глаза Уоррена, словно он смотрел на своё собственное отражение. Уоррен покраснел. Он не хотел, но это было непроизвольно, он ничего не мог поделать со своими чувствами. Что он жаждал, чтобы его любили, чтобы его помнили и заботились. Он знал, что слишком быстро привязался, и боялся, что это повторится. Они прибыли в парк и нашли столик для пикника вдали от любопытных глаз проходящих мимо людей. Шригнольд принялся есть своё мороженое, и Уоррен хотел перестать пялиться, но осознал, что не может. Может быть, дело было в том, как Шригнольд деликатно приоткрыл свои плюшевые губы, чтобы съесть кусочек медового плода. Или то, как он лизал ванильное мороженое, как котёнок, впервые попробовавший молоко. Или то, как его длинный, тонкий язык изгибался и вытягивался изо рта, как хоботок, Уоррен покраснел сильнее и, наконец, сумел отвернуться. — Я всегда любил ваш город, — почти рассеянно наконец произнёс Шригнольд. Уоррен позволил себе взглянуть на бабочку. — Да? — Ответил он, пытаясь сдержать своё волнение. — Ты бы когда-нибудь хотел здесь жить? Уоррен не хотел драматизировать, но ему казалось, что, возможно, всё было бы хорошо, если бы голубая бабочка жила поблизости. Может быть, это стоило бы жизни в этом городе. Шригнольд обдумывал этот вопрос с неловким выражением лица. Хотел, да. Конечно, он хотел этого, он не мог скрыть это кощунственное желание от самого себя. Малкольм сделал его слабым, и он чувствовал, как эта слабость растёт с каждым мгновением, проведенным в Стране За Радугой. Но он не мог заставить себя остановиться. Как, он мог? Конечно, нет! Бросить свой народ? Бросить своего короля и ради чего? Глупого желания? Ради счастья? Из-за того, как его сердце билось и болело рядом с орлом, рядом с которым он сидел? Нет, нет, было глупо и грешно даже думать об этом. — Нет. Я не думаю, что смог бы. Я принадлежу своему народу. Я им нужен, — сказал наконец он и попытался показаться решительным в своём ответе, но не мог справиться с страданием, пропитавшим его слова. Уоррен одарил его полуулыбкой. — Ну, конечно, но я не об этом спрашивал. Я спросил, хочешь ли ты этого, — мягко повторил вопрос Уоррен, и Шригнольду даже не пришлось обдумывать свой ответ. — Да. Я думаю, что да, — грустно отвечает тот. Они говорят о еде, быстро меняя тему. Уоррен узнал, что Шригнольд никогда раньше не ел мармеладных червячков или мороженого. Он сидел на строгой диете с тех пор, как был ребёнком. — Я был поздним цветком, — объяснил Шригнольд между едой за кусочками мороженого. — Мои родители не позволили бы мне встать из-за стола, не допив свой кровяной бульон. Он нежно улыбнулся при этом воспоминании, а Уоррен мягко рассмеялся. — Когда я был ребёнком, я был придирчивым едоком, и моя мама... — он остановился. Он не знал, как Шригнольд отреагирует на его детскую диету из полусгнившей пищи, полезной для растущего черв- орла! Он покраснел, он часто занимался этим. — Я не хочу вызывать у тебя отвращение, — сказал он почти застенчиво. — Я никогда раньше по-настоящему не разговаривал с бабочкой. И без обид, но я слышал, что вы, ребята, вроде как... — Хм? — спросил Шригнольд с искренним любопытством, даже без намёка на обиду. — Строгие, — слабо предположил Уоррен. Шригнольд ухмыльнулся. — Ты думаешь, я строгий? — спросил он, и Уоррен рассмеялся. Прежде чем он смог остановить себя, он сказал. — Нет, я думаю, ты странный, — и смущённо хлопнул себя ладонями по лицу, но улыбка Шригнольда стала шире, и он рассмеялся. — Я тоже думаю, что ты странный, — сказал он, и его голос был таким сладким и шелковистым, что казалось, будто он ответил «я люблю тебя». Уоррен тихо хихикнул. — Тогда взгляни на нас. Парочка чудаков. Шригнольд призадумался, а затем улыбнулся. Ему это понравилось. — Тогда я хотел бы быть чудаком рядом с тобой, — любезно проговорил он, его слова были тёплыми, словно солнце. Уоррен рассмеялся, это было коротко и пискляво, и звучало почти так, как будто он спрашивал «да?», но это было так очаровательно, что Шригнольд почувствовал себя околдованным. Он начал наклоняться к Уоррену. Это было непроизвольно, подумал он, должно быть, так оно и есть, но он не может остановиться. Должно быть, это было из-за того, что Уоррен наклонился надвое. Они были лоб в лоб, и Шригнольд покраснел, потому что глаза Уоррена выглядели такими красивыми в отражённом в них свете заходящего солнца. Заходящее солнце! Шригнольд вскочил на ноги, забыв о мороженом. Уоррен обеспокоился. — Я же опоздаю! — В панике проговорил Шригнольд, собираясь взлететь. — Надеюсь, что завтра снова увижусь с тобой! — Крикнул ему вдогонку Уоррен, прежде чем тот поднялся в воздух. — Обещаю! — Шригнольд кричит ему вслед, прежде чем исчезнуть в облаках. У него сводит живот. Чем дальше он отдалялся от Уоррена, тем тусклее становилось его сияющее сердце. Блять.