One Becomes Two

Вечерняя служба прошла довольно утомительно, Шригнольду казалось, что он оставил своё сердце далеко внизу и боялся, что может никогда больше его не увидеть. Он не остался после этого, чтобы поговорить со своими людьми, он не явился на ужин и даже не принял душ. Он пошёл к себе домой и запер дверь. Он просидел в своей молитвенной комнате, казалось, несколько часов, но так ничего и не смог придумать. Он чувствовал себя оцепеневшим, он чувствовал, что его обманули. Хуже того, он чувствовал себя лжецом. Он был одним из них. Здесь он был все эти годы, проповедуя о великой любви Малкольма, которая текла через него, потому что он был создан чистым и целостным, но это было неправдой. Хуже того, его Особенный даже не был ребёнком Малкольма. Его вторая половина, та часть, которая завершала его и сделала целостным, как один становится двумя, а двое – одним, даже не была благословлена в глазах Малкольма. Шригнольду стало плохо. Тогда кем же он был, если его половинка была рождена в грехах? Что должно было случиться с его народом, которым годами руководил шарлатан, лжец, грешник! Его начало тошнить. Шригнольд пытался остановить это, но осознал, что у него было не так много контроля над своей жизнью, как он думал. Его вырвало на себя, гнилостные пятна испачкали его льняную одежду, и если бы он был поэтом, он бы подумал, что примерно так начинает расцветать его вечная душа. Но Шригнольд был поздним цветком, чувствительным типом. Он начал плакать. Он чувствовал себя глупо, весь в рвоте и рыдал, как ребёнок, но не мог остановиться. Глупый, глупый, глупый. «Это всё, чем он когда-либо был», — подумал он, сворачиваясь калачиком, и прохладная плитка пола приятно прижалась к его разгоряченному лицу. Он икнул и захихикал сильнее, но приступа тошноты больше не было, только сдавленный звук, от которого у него заболело горло. Он едва мог дышать. Он боялся, что умрёт там, задохнувшись в одиночестве на полу, окруженный рвотой и слезами, в своей собственной молитвенной комнате, и даже Малкольм не смог бы его спасти. По крайней мере, это избавило бы его от необходимости рассказывать всем своим прихожанам, каким он был мошенником. Но потом задумался о том, каким несчастным был бы Уоррен, если бы его Особенный поикнул этот мир, и заплакал ещё сильнее. Всё его тело болело от глубоких, прерывистых рыданий. Его челюсть, казалось, могла вывихнуться, а желудок скрутило узлом. Он думал, что, возможно, никогда не перестанет так интенсивно плакать, даже не в состоянии остановить солёные слёзы, текущие в его приоткрытый рот. Он оторвался от пола и в кои-то веки выглядел так же отвратительно, как и чувствовал себя. Он был насквозь пропитан потом и рвотой, слезами и соплями. Была почти полночь. Он схватил свою одежду для сна из своего спартанского шкафа и в темноте отправился в пустую душевую. Он сидел под струями до тех пор, пока не похолодало, и ещё некоторое время после этого. Он думал, что никогда больше не будет чистым. Так что всё, что он мог делать, это сидеть, положив подбородок на колени, которые он обхватил руками, и надеяться, что мыла, которое маскировало запах его желчи и грязи, будет достаточно. Он сидел, пока не задрожал и не подстригся. Пока от него не осталось ничего, что можно было бы смыть в канализацию. Он вернулся в свой коттедж босиком и рухнул на кровать без вечерней молитвы. Даже если Малкольм хотел иметь с ним что-то общее, он не был уверен, что у него хватит слов, чтобы сказать, как ему жаль. Он погрузился в сон без сновидений. Уоррена, однако, мучили кошмары виновного человека, и он не был уверен почему. Шригнольд проснулся от звука ударов кулаков в его дверь, как человек, запертый в гробу, который ещё не принадлежал ему. Он знал, что это произойдет. Он специально проспал, втайне надеясь, что за ночь они найдут нового Пророка и позволят ему спокойно угаснуть. У Шригнольда всё ещё было достаточно достоинства, чтобы одеться в свою утреннюю одежду, свежая жёлтая мантия ярко засияла на солнце, льющегося из его окна, это была роскошь, которой он явно не заслуживал. — Пророк Шригнольд, вы опоздали на утреннюю службу, — проговорил мальчишка-кролик, констатируя очевидное, потому что это требовало того. Шригнольд кивнул. Спокойствие, нахлынувшее на него, почти заставило его почувствовать себя прежним, но на самом деле это было просто спокойствие человека, смирившегося со своей судьбой. — Следуй за мной, и я всё объясню, — ответил он и, возможно, в последний раз встретит свою паству к месту их встречи. Шригнольд стоял за своей трибуной, но ему казалось, что он стоит перед виселицей. Такого, как в его случае, никогда раньше не случалось, он был так глуп, что навсегда покинул свою благословенную землю. Но он не мог вернуться к тому, кем был тогда. — Мои дорогие... друзья, — начал он, его голос начал постепенно срываться. Прихожане ахнули в замешательстве, услышав, что им сменили имя. Должно быть, что-то действительно произошло. — Я пришёл к вам, чтобы извиниться за то, что обманывал вас, — задыхаясь ещё больше. — Я больше не гожусь для того, чтобы руководить вами как Пророк в этом сообществе. Недавно я обнаружил, что моё... Он сделал паузу, смаргивая слёзы. — Моё сердце начало светиться, и я не был создан целостным, как я когда-то в это верил. За это я глубоко сожалею. Более того, мой Особенный не является ребёнком Малкольма, и я больше не могу вести вас, мои дорогие друзья, по пути греха, который я понес. И я... — Вырвался плач, и Шригнольд зажмурился, потому что ему была невыносима мысль о том, что его сообщество увидит, как он рыдает, будучи взрослым мужчиной. — Я готов понести любое наказание, которое вы сочтёте правильным! Тишина прошлась по лугу словно гром, прежде чем её нарушил тихий голосок. — Ты действительно думаешь, что мы хотим тебя наказать? Шригнольд приоткрыл свои слезящиеся глаза. Сквозь непролитые слёзы он заметил, как встала миссис Гренальд. Она слегка опиралась на трость и выглядела очень обеспокоенной. Она наблюдала, как рос Шригнольд, и всегда была добра к нему. — Ч-что? — Спросил Шригнольд, у которого едва хватило голоса задать вопрос. Он ожидал любой реакции, но точно не милосердия. — Шригнольд, дорогой, — проговорила она своим мягким, как масло, бабушкиным голосом. — Ты так много сделал для нас. Ты самоотверженно руководил нами в течение многих лет. Нам всем жаль, что всё так закончилось, но мы никогда не смогли бы наказать тебя за причастность к величайшему дару Малкольма. Любви. Толпа одобрительно загудела, посылая Шригнольду ободряющие улыбки, и Шригнольд с облегчением рассмеялся. Это было коротко, сладко и больше походило на всхлип, но это было облегчение. Он покинул свою трибуну, и его обнял его народ, его друзья. Они обнимались и плакали, потому что знали, что это было прощание, но в то же время это было прекрасно. Что их бывший Пророк сможет осуществить своё самое заветное желание – полюбить и стать любимым. Шригнольд упаковал свои скудные пожитки, и помимо того, что было в его молитвенной комнате (он боялся, что это ему больше не понадобится, но оставил одну свечу и одну маленькую статуэтку Малкольма), вся его жизнь могла поместиться в одном чемодане. Он должен был ожидать этого, поскольку так много было разделено между общиной, но он чувствовал себя довольно странно, стоя в своём голом коттедже только с одним чемоданом, чтобы вместить всё, что там когда-то было. Он знал, что должен уйти. Дело было не в том, что они больше не хотели его или не любили, нет. Его община все ещё была его семьей, в некотором смысле, но он не мог остаться. Он не стал бы заставлять Уоррена присоединиться к ним, он не мог. Тайная, эгоистичная часть его просто не хотела этого. Та его часть, которая думала, что городские огни похожи на падающие звёзды, а запах табака и пота казался ему более родным, чем он чувствовал себя здесь за последние годы. Со слезами на глазах он попрощался, обнимая и получая объятия от всех, о ком он заботился всю свою жизнь, и послал тайные, молчаливые прощания тем, кто никогда не увидит, как он уходит. Его родители, старый Пророк. Он был уверен, что его община восстановится и со временем найдет нового Пророка, но у Шригнольда было неприятное предчувствие, что, возможно, если они когда-нибудь отправятся в Страну За Радугой, они не станут такими же целостными, как когда-то думали. Хотя сейчас это не имело для него значения. Прощания были сказаны, объятия даны. У него было разрешение на посещение во время каникул (Малкольмусу оставался всего месяц), но он не был уверен, что будет готов прямо сейчас. Он прилетел на свою новую землю, под радугой, и сел на скамейку позади жилого комплекса Уоррена. Воздух был ледяным из-за первых заморозков в этом сезоне, но Шригнольд сидел там, уверенный, что его Особенный найдет его. Он должен был хотя бы попытаться.