everybody wants to rule the world (Все хотят править миром)

Она вернулась в Л’Аттент раньше Кэл. На земле всё ещё лежали тела. Её люди, которых люди Столина расстреляли, когда бежали. И, конечно, они были не одни; Без сомнения, Дилан всё ещё истекал кровью там, где она оставила его на полу, если он ещё не был мёртв. Другие, живые, беспорядочно сбились в кучу по краям проезда. Лишь немногие плакали. Большинство просто стояло и смотрело невыразительно. Отказ показывать слабость. Нашли их взгляды и последовали за ней, и их вес стал удушающим. Она этого не показывала. Она шла целеустремлённо, с портфелем в руке, с прямой спиной и высоко поднятым подбородком, уверенным шагом. Никто из них не знал о своих матерях. Никто из них не знал о Кэл. И если бы она только могла достичь безопасности, своей собственной территории, спуститься на землю, тогда она могла бы понять, что делать дальше. Как бороться с обманом Столина; как заставить её людей понять, что это произошло потому, что таковы посторонние, потому что им нельзя доверять, а не потому, что сама Адриэль ошиблась; как подготовиться к Кэл, как украсть у них доверие и внимание их матерей, потому что если кто и узнает, то это Кэл привела их… — Адриэль. Кэл говорила тихо, ровно. Но в её голосе была сила, какая королева использовала бы, чтобы её услышали, и все, казалось, стали очень тихими. Адриэль стряхнула с себя давление, приложив больше усилий, чем ей нужно было для этого. Она достигла вершины лестницы. Это было хорошо: возвышенность. Она повернулась на каблуках и чуть-чуть наклонилась настолько, насколько ей было нужно, чтобы поставить портфель, не сводя глаз с Кэл. Бижу стояла позади Кэл и слева. На её рубашке осталось едва заметное пятно крови — немного, которое начало высыхать ещё до того, как Кэл начала загонять остатки крови обратно в её тело. Её лицо отражало то сверхъестественное спокойствие, которое было у неё, так тревожно видеть что-то за детскими глазами. Дженовева тоже иногда выглядела так. Но, по крайней мере, это подходило ей, её возрасту, её морщинистому, изголодавшемуся лицу. Адриэль всё ещё ненавидела это. А позади Кэл и справа был Оги. Кэл не спасла его. Была сирена. Первая из воды — она смотрела на Кэл, улыбаясь. А потом она посмотрела на Оги, потом на Кэл; что-то ощущая, бедствие Кэл, боль Кэл. Она была сбита с толку этим идеальным алебастровым выражением бровей. Конечно, она была. Было нелепо, идиотски тратить даже мгновение на заботу о том, что случилось с людьми. Но она коснулась лица Кэл, слёзы, пролитые Кэл, всё ещё были влажными. А потом она наклонила голову и снова взглянула на Оги, и он был спасён. Она не прикоснулась к нему. Она даже не потянулась к нему. Как будто его кровь, вода и соль, нуждались только в весе её взгляда, чтобы понять, чего она от него хочет, и подчиниться. Он поднялся с песка, держа руку на горле, ошеломлённо молчал. И Адриэль знала, что это значит, её сердце колотилось в груди, она повернулась и пошла. Но: она была слишком медленной. Вот они. Были ли волосы Кэл, её кожа бледнее, чем были? Были ли её глаза темнее? Их матери прикасались к ней, обнимали её и оставляли на ней следы? Или это только Адриэль казалось так, потому что она мучительно сознавала, что они выбрали Кэл? Чёрт бы побрал её. Чёрт бы побрал её. Адриэль почти дрожала от желания пересечь подъездную дорожку и ногтями разорвать Кэл горло. Она не могла этого вынести. Как она должна была это вынести? Приливные жители теперь смотрели на Кэл, а не на Адриэль. А затем медленно горстка самых близких к Кэл людей начала опускаться на колени. Сначала их было всего трое. А затем ещё двое последовали их примеру, пошатываясь. Ещё двое, ещё двое, группа из шести человек, стоящих вместе вокруг одного из мёртвых; восемь, дюжина, а потом это был только вопрос времени, как волна, проходящая по воде, как долгожданный прилив. Кэл не двигалась. Она стояла с высоко поднятым подбородком, влажные волосы всё ещё прилипали к щекам, на руках были пятна крови. Она не отводила взгляда от Адриэль. — Адриэль, — повторила она и шагнула вперёд. Адриэль хотела убить её. Адриэль хотела распять её; Адриэль хотела сжечь её заживо. Но её люди стояли на коленях перед Кэл — шли дальше, сгибаясь в талии там, где стояли на коленях, почтительно опуская головы, когда Кэл проходила мимо них. Даже не имело значения, делали ли они это сами, могли ли они почувствовать, что с ней произошло, даже не видя этого, или Кэл подталкивала их, заставляла их всех сразу; если первое, то Адриэль не могла рассчитывать ни на кого из них, чтобы поддержать её, если она попытается выступить против Кэл сейчас, а если второе, то прикосновение сирен дало Кэл такую ​​силу, что она, без сомнения, могла сокрушить разум Адриэль одним ударом, моментальным усилием. Так что Адриэль ничего не сделала. Это было самое большее, о чём она когда-либо просила себя, её воля, её ярость и её гордость сдерживались железной хваткой, которую она не могла позволить колебаться. Она стояла и ждала, не шевелясь. Она бы не предложила Кэл сдаться. Кэл потребует этого, и когда она это сделает, она получит это. Но, по крайней мере, Адриэль не отдала бы его ей. Кэл уже улыбалась, когда она достигла основания лестницы. Совсем чуть-чуть, рот тёплый и раскосый, глаза блестят. Она поднималась по ступенькам одна за другой. Их было не так много. А потом она остановилась рядом с Адриэль — лицом к дверям, где Адриэль смотрела на подъездную дорожку, и они вдвоём встретились взглядами через линию плеч, почти так близко, что могли соприкоснуться. — Продолжай, — мягко сказала Кэл. Адриэль стиснула зубы, глубоко вдохнула через нос и не пошевелилась. А потом это случилось. Кэл немного наклонила голову, и её глаза вдруг показались очень большими и тёмными на её лице. Адриэль не смогла бы отвести от них взгляд, даже если бы захотела. И Кэл сказала: — Продолжай. Встань на колени, — самым мягким и сладким голосом, который когда-либо слышала Адриэль, и Адриэль покачнулась, ноги подкосились, голова закружилась — желая, желая этого больше всего на свете. Она отпрянула так сильно, как только могла, и выиграла около четырёх секунд. Четыре секунды, чтобы успокоиться; чтобы напомнить себе, что это должно было быть планом. Бороться с этим, да, а затем сдаться: увеличить вероятность того, что Кэл удержит её, захочет позлорадствовать и насладиться этим, вместо того, чтобы убить её прямо здесь. Преднамеренно. Её решение, а не Кэл. За исключением того, что она рефлекторно боролась с этим, на мгновение напрягаясь от странного слепого ужаса всем, чем она была, всем своим многолетним опытом — и в любом случае было невозможно не согнуться, потому что Кэл всё-таки могла её заставить. Адриэль услышала, как издала судорожный вздох и согнула колени. Её платье скатывалось под ними, когда они падали на веранду, то одно, то другое. Это должно было случиться. Если она собиралась успокоить Кэл, если собиралась прожить достаточно долго, чтобы Кэл заплатила за это позже, — это должно было случиться. Но это не должно было быть легко. Это не должно было быть хорошо. Она не должна была наполняться такой непринуждённой радостью, таким умиротворением от осознания того, что она делает то, чего хочет от неё Кэл, что она этим доставляет Кэл удовольствие. Она не могла оторвать глаз от Кэл. Теперь она смотрела вверх, а Кэл вниз. И Кэл протянула руку и почти нежно коснулась её щеки, улыбнулась ей и сказала: — Хорошо.