Тонкой цепью

Комната окна на площадь, рваные флаги по ветру Женщина в доме напротив сжигает нетленные письма А над ее головою Санкт-Петербургское небо

– Жень, тебе не кажется, что ты на себя берешь слишком много ответственности? – Если мне так начнет казаться, я сложу лапки и уйду в долгосрочный отпуск. – А пока?.. – А пока не хочу. Женя подняла глаза к хмурым облакам и словила языком две капельки дождя. Под её ногами – тротуар Лиговского проспекта, над её головой – шестиутреннее санкт-петербургское небо. «Надо себе почаще напоминать, кто я и где я. Иначе совсем с ума сойдёшь в водовороте своей жизни». Этери думала, что её бывшая сошла с ума, когда Медведева позвала её на выходные развеяться и предупредила, что нужен чемоданчик на два дня. А затем усадила в Сапсан, села рядом и под недоверчивый взгляд женщины довольно объявила, что они едут сменить обстановку и нарушить диету петербургскими пышками. – А как же Ками? – спросила Тутберидзе, смирившись со своеволием Женьки. – Кажется, ей нужно побыть одной, – помрачнев, ответила Женя. – Иначе я её удушу своей заботой. «Бежишь?» – немой вопрос в глазах Этери. «Бегу», – честный ответ. Женя прячет свои руки поглубже в карманы и прячет шею в высокий ворот кофты. Интересно, в Москве сейчас такая же холодина, и Ками греется под одеялом? Надо было взять перчатки. Они остались на столе у Ками, когда Женя уходила. Та собиралась взять их с собой, но засмотрелась на спящее безмятежное лицо Ками, и про всё напрочь забыла. Ей хотелось зацепить сознанием её образ каждый раз, когда приходилось покидать их уютную квартиру. Все такая же романтичная дура ты, Женя Медведева. С самой первой их встречи. И ничего с этим не поделать. *** Часто нам становится значительно легче после того, как мы поделимся с кем-то своими чувствами. Женя помнит, что одно время только и делала, что рассказывала Этери про свои отношения с Камилой, и она была самым терпеливым и понимающим слушателем, которого только можно вообразить. И Женьке в самом деле становилось легче. Конечно, в то время, когда зарождались их чувства, это было невозможно – это произошло после первого серьезного конфликта с Ками. – А я тебе говорю, что не нужно ждать, пока кофеварка разогреется так, что кофе сгорит, – распалялась Женя вместе с убежавшим кофе. – Откуда мне это было знать? На твоей кофеварке что, инструкция написана? – Нет, но можно было догадаться! Резкий стук чашки о стол. Чашки, содержимое которой не устроило Медведеву напрочь. – Я новичок в этом, – тихо отвечает Камила. Было видно, что она еле сдерживает подступающие слезы. Женя отворачивается к окну. Нужно было успокоить Валиеву, нужно было сказать, что всё это ерунда, что кофе не должно стать причиной их ссоры. Что они пройдут сквозь это. Но что-то не давало переступить через себя. И это была не внутренняя гордость, а скопленный груз тех мелочей, которые Женя терпела, сняв розовые очки с себя. Ведь ни с кем она не жила так долго. Даже с Этери всё это было скорее похоже на фильм, а не на долгие крепкие отношения. В тот вечер Женя поехала за город по выученному адресу, и невысказанное застряло в горле. – Эй, всё хорошо? – треплет по плечу её Этери, и Женька обнаруживает себя в кафе, где она склонилась над нетронутым капучино и миндальным чизкейком. Миндальным. Чертов миндаль, чертовы ветки цветущего миндаля и вообще всё, что произошло между ними с Валиевой. Не нужно было трогать её, оставить юной невинной девочкой, и та нашла бы себе пассию получше, чем вечно холеричная и сомневающаяся в себе Медведева. – Я пыталась уйти от любви, – горестно усмехнувшись, отвечает Женька, водя пальцем по кружке. – Надеюсь, ты не брала острую бритву и не правила себя? – Нет, я просто... Твоё имя давно стало другим Глаза навсегда потеряли свой цвет За окном мелькают безликие прохожие Петербурга, но такие ли они безликие, как представляем себе мы? Каждый из них с уникальной историей, со своей судьбой, памятью и переживаниями. Возможно, та доевняя старушка знала и помнила живого Бродского, а тот молодой человек – гений искусства. А Женька снова зациклилась только на себе, и кусает себя за это. Как Уроборос, схвативший свой хвост. – Я боюсь, что разлюбила Камилу, и в то же время боюсь её потерять, – выпаливает Медведева, и делает большой глоток уже остывшего напитка. – Ох, – Этери отставляет свою кружку. – Милая, ты уверена? Милая. Видимо, Тутберидзе действительно переживает. – Нет, я же вечно ни в чем не уверена, – язвит Медведева, с ненавистью втыкая ложечку в хрупкий нежный чизкейк. Тот распадается, обнажив нижний бисквит с промасленной стороной. – Кто тебе такое сказал? – Я сама это знаю. – Ох, – Этери кладет свою руку поверх ее, совершенно по-дружески, – ты опять следуешь только собственным ощущениям и не думаешь о другом человеке. – Навряд ли я когда-нибудь вообще исправлюсь, – вздохнула Женя, отодвинув от себя злосчастный чизкейк. Конечно, ты не исправишься, – клокочет внутри злость. Конечно, ты останешься такой же неисправимой взрывной Женей Медведевой. Заслуживаешь ли ты ту прекрасную девушку около себя, Женя? То воздушное создание, которое буквально смотрело тебе в рот несколько лет назад, чьи шоколадные глаза испуганно расширялись, когда ты говорила о том, что любовь взаимна. Заслуживаешь ли ты счастья, Женя? Но сейчас важно другое. – Тебе поют дифирамбы идиоты и дуры, готовые по щелчку пальцев раздвинуть ноги перед тобой, – Камила со злостью швыряет тарелку в посудомойку. – А у тебя нет поклонников, значит? А от кого это тогда цветы по всей квартире? – язвит Женя. Очередной конфликт навис над их головами темной грозовой тучей. Что говорить, Камила была до сих пор очень популярна среди своей аудитории. И у нее всегда были поклонники и поклонницы, атакующие её соцсети, заваливающие немыслимыми подарками. Ведь Ками была красивой, воздушной, доброй и сексуальной, не стервой; в ней идеальным образом сочетались сила и женственность, и сложно найти человека, которая добровольно отказался бы от такой девушки, как Валиева. А Женя переворачивает все претензии, устраивая из этого очередной скандал. – Ну да, ведь я только не возвращаюсь домой допоздна на дорогих машинах, – зло цедит Камила, скрестив руки на груди. – Я работаю и меня подвозят, – каждое слово чеканится с трудом. – Ненавижу, когда к тебе так липнут, – заключает Ками и уходит в свою комнату. Медведева остается один на один со своим гневом и отчаянно кусает ладонь руки, чтобы притупить душевную боль. На её месте она должна быть счастлива и понять Ками, которая срывается из-за возложенных на нее ожиданий, снова стать опорой для нее. Но Женя почему-то не могла. – Ты обещала, что не будешь провоцировать конфликты с Валиевой, – хмурится Этери, складывая пальцы в замок. Её волнение передается по воздуху, ведь это и фигуристка её штаба. – Обещала, но... – Женя отводит взгляд. – Не могу. Не могу примириться с тем, что Ками уже не та, что раньше. Что она не может бороться, как прежде. Что она... – Ты влюбилась в образ, – прерывает поток слов Этери. – Тогда хватит мучить девочку своими придирками и отпусти её. Она может быть счастлива без тебя. Эти слова больно ударили в грудь и взрезали её ножом, откуда будто вытекала густая темнота боли и отчаяния. Может, Этери была и права, но так не хотелось отпускать Ками, не разобравшись в себе. – Прекращай копание и саморефлексию. Поживи для себя, – говорит женщина, сильно сжав ее ладонь. – Увидишь, и Ками станет лучше. А перед уездом из Петербурга, у подножия одного из величественных соборов, они долго обнимались – потому что Женя попросила. Потому что хотелось почувствовать тепло и поддержку, вне зависимости от её поступков. И чувствовалось что-то ещё. Этери очень давно не обнимала именно так. Чтобы в голове вдруг становилось очень тихо, а в груди – громко. И трудно дышать. – Давай никогда не прерывать нашу дружбу, – полувсхлипнула Женя, закутавшись в белые локоны родных волос. Тутберидзе кивает. А впереди – олимпийский сезон, и поездка в Нижний Новгород на запись одного из спортивных эфиров.