Тонкой цепью

Этери Георгиевна Тутберидзе всегда говорила, что не нужно бояться показать себя слабым. Любая слабость когда-нибудь заканчивается. Нужно в себе всегда поддерживать огонь надежды в себе и не позволять этому огню затухать. Лежа в больничной кровати, Камила перебирала события, произошедшие до травмы. Два дня тому назад ей звонила Аня, рассказывала о какой-то новой работе, переживала, отправят ли её комментировать ОИ-2026. Хотя Валиева была уверена, что уж её-то точно отправят. «Представляешь, Даниил Маркович недавно заявил, что хотел бы видеть меня на льду снова. Вот смеху-то будет, старая калоша в виде меня на льду рядом с молодыми соперницами!» Нога сильно заныла, и рот Ками мучительно скривился. «Какая у тебя прекрасная улыбка», – всегда говорила Женечка и обнимала со спины, зарываясь лицом в её волосы. Ками не могла сдерживать нежность внутри себя, широко улыбалась и позволяла своей девушке обнимать её так долго, как только ей было нужно. Но... как давно Женя это говорила? Месяца два или три назад? Камила не может вспомнить, и от этой мысли ей стало грустно. До сих пор она старалась не думать, какой кризис переживают их отношения, но сейчас слабо представляла себе, чем заполнить пустоту, которая неизбежно наступит в то самое утро, когда Жени Медведевой больше не будет рядом. Она коснулась тонкой красной нити на своем запястье, и в этот момент в палату зашла Анна Щербакова. – Я не помешаю тебе? – спрашивает она, и Камила улавливает в её интонации какую-то слабость и угасание. – Саша сказала, что ты хочешь поговорить со мной наедине. – Да, Ань. Как видишь, бегать за тобой, как четыре года назад, я не могу. Приходится просить. – А ты не потеряла чувство юмора, – Аня впервые слабо улыбнулась. – Было бы что терять, – закряхтела Камила, пытаясь принять удобное для себя положение. – Я ненадолго отниму твое драгоценное время, а дальше ты можешь бежать по своим делам. – Я останусь ровно настолько, насколько нужно тебе, – твердо заявила Анечка, и в этой фразе Ками почудился какой-то... интерес? Неужели Ане неловко находиться рядом с ней и одновременно хочется задержаться подольше? Странно. Весьма странно. Но у Ками не было сил и желания разгадывать чужие тайны, и она сразу пошла в наступление. – Ты же понимаешь, что у меня как минимум половина сезона провалена. Если даже я восстановлюсь до Нового года, я просто не успею выложиться на все сто процентов и подготовиться к Олимпийским играм. – Так, – нахмурилась Аня. – Твои переживания, конечно, понимаю, но душой очень не хочу, чтобы ты себя загоняла и так думала. Тебе помогут лучшие врачи Москвы, и медицина... – Бывает бессильной, – резко прервала её Камила. – Не нужно тешить меня иллюзорными надеждами. Скажи, после операции на колено ты вернулась в спорт? Аня ответила не сразу. Кусая губы и мучительно подбирая слова в голове (как всё легко считывается на лице этой милой девушки), она мнет пальцами край своего платья. Рубиново-красное, оно восхитительно подчеркивало цвет глаз и волос Анечки, а бело-синие часы оттеняли образ. Всё сливалось в цвета флага России, как и подобает настоящей патриотке Анне Щербаковой. Ками помотала головой, избавляя себя от мучительных воспоминаний прошлых олимпийских игр. И услышанный краем уха глупый вопрос про флаг от журналистов. – Ты же знаешь, почему я ушла, – тихо отвечает Аня, и Камиле хочется взять её руку и стиснуть. Успокоить. Но и этот душевный порыв она сдерживает. – Да-да, ты выиграла всё, что могла. Я слышала эту отговорку, Аня, уже миллион двести тысяч раз. На самом деле тебе наступали на пятки юниорки, и после такой серьезной операции на коленный сустав ты уже не могла вернуться в большой спорт. Тебе пришлось согласиться на комментирование турниров, ведь ты так и не разлюбила фигурное катание. И никогда не разлюбишь. Каждое слово припечатывало. Словно гвозди вгоняли в распятые руки, а не слова. – И что ты хочешь этим сказать? – поднимает тонкую бровь Аня, стараясь оставаться спокойной. – Главный фаворит сошел с дистанции из-за аварии. Место освободилось, и можно подумать над словами Даниила Марковича о возвращении на лёд. Серьезно так задуматься. Ты же не бросала тренировки, Ань? – Ками, что ты несешь, – Щербакова, кажется, пришла в ужас от её слов, – во-первых, у тебя не позвоночник сломан, а нога. Во-вторых, ты успеешь... – Щербакова, послушай меня, твою ж ты мать! – неожиданно для самой себя взрывается Камила и хватает Аню за рукав платья, отчего та выглядит совсем испуганной. – Я адекватно оцениваю свои возможности, и так же адекватно оцениваю твои. Я прошу тебя, Анна Щербакова, – её глаза сузились, – попробуй вернуться на лёд. Попробуй завоевать снова олимпийскую медаль. Ради меня, – и эти слова наконец пробивают броню Ани, и у той на глазах блестят первые слезы. В душе у Ками было отчаянно холодно и очень пустынно. И она понимала, что в её случае даже любящая и сильная Женя не справится, Валиева не сможет совершить подвиг и полностью восстановиться до Игр. И почему-то ей было очень важно, чтобы Аня попробовала. Что такого в попытке, в конце концов? За это не осуждают. А Аня сильная, она сможет. А ты сильная, Камила? – Ты уверена, что это должна быть я? – осторожно спрашивает Щербакова, и Валиева замечает, что та держит её руку и не отпускает. – Нет, Ань, это должен быть Иван Федорович Крузенштерн, человек и пароход. Что за вопросы, были бы у меня сомнения, я бы не приглашала тебя на беседу и предложила бы это Саше Трусовой, в конце концов. Но я предлагаю это тебе. – Почему? Ками прикрывает глаза, внезапно растеряв силы и желание общаться. Она вспомнила, как настораживало её общение с Аней в последнее время, настроение угадать было невозможно. Она то предлагала выпить кофе и шутила так, что Камиле было больно смеяться; то становилась холодной и отстраненной и оправдывалась тем, что сегодня очень много дел. Иногда они переписывались до полуночи, и каждая рассказывала о своем дне в мелочах; а иногда Аня просто игнорировала все её сообщения. – Я не хочу, чтобы кто-то другой забрал эту медаль. Просто попробуй, Ань. Просто... – Нет, – мягко и одновременно решительно говорит Щербакова. – Нет. И это не связано с моей текущей спортивной подготовкой. Ками не успела ответить, потому что дверь в палату распахнулась, и в нее ворвалась запыхавшаяся Женя Медведева, вся растрепанная, без макияжа, в черной огромной толстовке. Такая бледная и одновременно какая-то до острой боли родная, и сердце Ками затопила такая болезненная нежность наравне с радостью, что она не заметила, как Щербакова поспешно убрала свою руку и отвела смущенный взгляд, стараясь смотреть в пол. – Ками, – всхлипнула та и бросилась к кровати, чуть не рухнув на колени. – Камила... – Евгения Армановна, перестаньте, я не мертва и даже не при смерти, – шутливо сводит брови к переносице Валиева. – Всего лишь нога. Это даже не позвоночник, – вспоминает она недавние слова Ани. – Кхм, я пойду, пожалуй, – Щербакова попятилась к двери, держа в руках свою маленькую сумочку. Такую же рубиновую, как и её платье. – Выздоравливай, Ками. Пока, Жень, – машет она рукой Медведевой, которая уже успела рухнуть на стул, и Камиле опять кажется в поведении Ани и жестах что-то не то. Когда кажется, креститься надо – одергивает себя она. Неплохо было бы ещё голову проверить после аварии. – Может, останешься? – дружелюбно спрашивает Женя, взяв обе руки Ками в свои. – Я тебя потом подвезу на машине. – Не надо, – вымученно улыбается Щербакова. – Мне уже пора ехать, да и вам нужно побыть наедине. Пока, Иван Федорович Крузенштерн, – и Медведева переводит полный непонимания взгляд на Валиеву. – Не бери в голову, – шепчет Ками и тянется к ней, касается её сладких и искусанных в кровь от переживаний губы, держит крепко её за руки и понимает, как же сильно она любит. И как сильно скучала по своей Женьке.

Твой запах волос лучше чем воздух Не помню чтоб так ломало на станции Да еще и исчезла прострация Дай вдохнуть твой запах прекрасного Пронзившее тело плывет в реинкарнации

Твои в красной помаде губы на французском произносят “Я тебя люблю. Я тебя люблю!”

Je t'aime Je t'aime