Стеклянный мальчик

Дороги, дороги, дороги… Каменистые плато, неприметные деревушки, растрёпанные голые леса. Они кружат по стране, как шершни по цветочной поляне, выписывая круги и зигзаги, пытаясь сбить егерей со своего следа, ища то, о чём не имеют ни малейшего представления. «Поди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что» — это точно про них. Гарри слышал это выражение на четвёртом курсе от ребят из Дурмстранга: однажды по инициативе Гермионы, с небывалым энтузиазмом поддержанной девчонками из фанатского клуба Крама, они организовали сказочную вечеринку — делились народным фольклором. Гарри уже давно забыл, нашёл ли герой то, за чем его посылали — наверняка нашёл, это же сказка, в ней обязательно должен быть хороший финал — а странная фраза намертво отпечаталась в памяти. Он шепчет её про себя, как мантру, когда уже совсем становится невмоготу, чтобы случайно, в задумчивости, не произнести любимое имя. Этот год даётся ему сложнее всех предыдущих вместе взятых. И вовсе не потому, что им приходится жить в палатке, питаясь чем придётся и ежеминутно опасаясь за свою жизнь. Всё дело в Драко, вернее, в его отсутствии — как, оказывается, сложно даже просто дышать, если его нет рядом. Оставленные судьбой крохи — осколок зеркала Еиналеж и карта Мародёров — безобразно малы, но Гарри благодарен и за это. Если бы ещё хоть раз, хоть на миг увидеться… Когда они оказываются нос к носу в гостиной Малфой-мэнора, он готов, как в детстве, снова поверить в Санту, пусть у этого бородатого мужика и немного извращённое чувство юмора. От Грейбека за версту разит псиной и сырым мясом, острые ногти Беллатрисы безжалостно впиваются в кожу, будто намереваясь заживо снять с него скальп, от жалящего зудит лицо и, кажется, что-то произошло со слухом, потому что голос Драко, неуверенный и ломкий, заглушая все остальные звуки, набатом звучит в голове: — Я не знаю… не уверен… Гарри, спрятавшись за опухшими веками, жадно рассматривает худое бледное лицо напротив: нахмуренные светлые брови, скорбные складки у губ, тревогу и панику в серых глазах. Он изо всех сил сжимает ладони в кулаки, чтобы не протянуть руку, не дотронуться, не прижать к себе, закрывая от всего мира… Оттого, наверное, всё остальное воспринимается как сквозь дымку, далеко и будто не с ним, пока едва ощутимое прикосновение ледяных пальцев не выдёргивает его в реальность. Драко загнано дышит — изображать сражение, намеренно пуская заклинания в сторону и при этом стараясь не задеть остальных, ни о чём не подозревающих участников, довольно нелёгкое занятие — и Гарри скорее угадывает по движению его губ, чем на самом деле слышит: — Поттер… палочки… Он послушно дёргает на себя согретые чужими ладонями куски дерева, напоследок благодарно проводя мизинцем по дрожащим тонким пальцам. И до последнего мига, пока аппарационный портал не схлопывается в сверкающую точку, не отрывает взгляда от замершей в кресле фигуры. Она мерещится ему в утреннем тумане у кромки океана во время похорон Добби. В мрачных закоулках Гринготтса, пока они несутся в тележке к сейфу Лестрейнджей. За укрытой снегом могилой Игнотуса Перевелла на кладбище в Годриковой впадине. И даже в Выручай-комнате поначалу Драко кажется лишь прекрасным видением, настырно топчущимся между ним и довольно скалящимися Гойлом и Крэббом, не давая им как следует прицелиться. Но жар Адского пламени так же реален, как и отполированное древко старенькой метлы под ладонью, и прижавшееся к спине тонкое сильное тело, и забившая носоглотку болезненная горечь предстоящего расставания: слова о последнем крестраже звучат набатом в голове, перекрывая надменно-злорадный голос Волдеморта. Гарри знает — у него нет другого выхода, и ему почти не страшно. Единственное, о чём он жалеет, что так и не сказал Драко самого главного. Деревья Запретного леса шумят над головой как и шесть лет назад. Даже поляна, кажется, та же самая. Гарри равнодушно смотрит в глаза своему будущему убийце и устало прикрывает веки, вызывая в памяти дорогие сердцу черты. Умирать оказывается совсем не больно. Гарри не знает, чего он ждал на другой стороне, — воскресные проповеди отца Александра уже давно лишились своего жуткого очарования — но вариант с призрачным вокзалом выглядит неожиданно правильно: вся его жизнь — сплошное ожидание и туманные надежды. Которые снова сворачиваются мягко урчащим котёнком под сердцем. — Я должен вернуться? — осторожно уточняет Гарри, косясь на душу Волдеморта: пока он тут прохлаждается, ведя умные разговоры с директором, там этот змееподобный урод подбирается к замку. Поэтому ему срочно нужно обратно! — Решать тебе, — в своей излюбленной манере отвечает Дамблдор, и Гарри делает первый в новой жизни вдох. Всё заканчивается быстро и не так пафосно, как потом наверняка напишут в газетах: Волдеморт пыльным кулём падает на пол Большого зала, Пожиратели в панике разбегаются, уставшие защитники Хогвартса, растерянно оглядываясь, опускают палочки, растирая по лицу горькие слёзы победы. Гарри вдруг оказывается в живом людском море; он без конца пожимает протянутые руки, тянет губы в кривой улыбке, что-то говорит, кивает, оказывается в чьих-то крепких объятьях, а сам ищет-ищет-ищет — глазами, магией, сердцем… Драко сидит у стены, рядом, будто укрывая с двух сторон, — Нарцисса и Люциус. Гарри чувствует, что снова может дышать: его Стеклянный мальчик жив, а всё остальное можно решить. Над Хогвартсом медленно встаёт солнце.