Волосы Вероники

      Он хорошо помнил то, как это случилось с ним в первый раз. Необратимо, подобно злостной патологии, от которой нет никакой вакцины. Да и разве был он против того, чтобы яд этой болезни отравлял клетки мозга собой нерв за нервом, изгибая их так, как желает вольная душа? Это могло показаться унизительным, тем более для такого своевольного темперамента, коим обладал Кэйа Альберих. Однако это было бы величайшей ложью, утверди мы, что он хотел от этого избавиться. Тело изнывало от заразы, что натягивало прутики внутри, с особым усердием у сердца, что впоследствии вызывало яростное противодействие — ком мышц приходил в недовольство, вступая в схватку с противником, и своим усилием крал один за другим вздохи, делая дыхание прерывистым и нервным. По внутренностям протекали ленты холодка и жара, образующие жуткий диссонанс, отчего сердце то ошпаривалось, то попадало в непозволительный холод. Эта чума скользила внутри прелестным рыцарем с мечом, крутящимся вокруг своей оси, и порой, когда он был неаккуратен, боль отдавалась где-то на стенках грудной клетки. И Кэйа под этим влиянием расцветал, вступая на злостную сторону сентиментальности, потому что отказаться от сладостной возможности вздохнуть легкими чуть больше, чем обычно, было бы очень обидно.       Как и было бы обидно и даже непростительно тогда отдать власть разуму, а не сердцу. Быть рыцарем — сложная задача, непрекращающаяся борьба сердца и разума, собачьей верности и инстинкта самосохранения. Но не просто так он был капитаном своего ордена: выбор он делал крайне ловко и умело. И в этот раз он выбрал именно сердце, обратившись к нему, вытягивающему всевозможное терпение.       — Добрый вечер, принц Рангвиндр, — делает реверанс, в чем-то излишне вычурный: нагибается в поклоне, одну руку прячет сзади, другой делает кистью несколько круговых движений. Трепещет, не веря своим же словам, прикусывает губу, оттягивая ломтик кожи, но не меньше от того улыбается, как всегда фирменно и выведенно. Поднимает взгляд на чужое лицо, полное некого равнодушия и недовольства, ресницами смахивая из глаз пыль своего очарования. Алгоритм очень прост, главное лишь смочь поймать чужой взгляд, а затем у жертвы не было никакого шанса на отказ. И он очень, очень хотел, чтобы эта шалость сработала и в этот раз и не подвела ее создателя. — Позвольте пригласить Вас на танец?       Гордое пламя вечного огня всегда непрерывно. Оно несколько мифично своим превосходством и доблестью, его не пугают ни снег, ни дождь. Его долг более чем доблестен — быть несломимым и неподвластным. И для принца западных земель это было особым приоритетом — чужие жадные руки вокруг него были безжалостны на своем пути к власти и славе, а тем более это притягательно, когда объект, что можно взять на попечительство, так юн и свеж. Крепус Рангвиндр — предыдущий король — был уже излишне стар, чтобы держать своими старыми изношенными руками такую полыхающую страстями землю. Всем было известно, что вот-вот произойдет коронация доблестного наследника, и завоевать место в его глазах было первым делом для подлеца. Но знатное воспитание не позволяло быть простой наживой, отец научил не только наукам академическим, но и наукам жизни, и, как человек искренний и честный, не стыдился посвящать своего сына и в наглость того смрада, что вокруг.       Этот бал юному господину был крайне отвратителен, в нем было ужасно абсолютно все: шныряющие девицы, желающие своими омерзительным когтями захватить его сердце, их родители, желающие заполучить его ум, — все они были отвратительны от первого и до последнего и были невыносимы даже в простом разговоре о здоровье отца своими елейными ухмылками и жирными пальцами. Их лица были бесцветны и грязны для принца, и он навряд ли точно отличал одно от другого. Людей было слишком много, они пожирали воздух совершенно безжалостно, пили омерзительно жадно и создавали крайне много шума, подкрепляя нервирующее движение смычков в руках оркестра скрипачей. И не то чтобы он не любил музыки — скорее, конкретно в таком изобличении она была слишком нервной. Была приятна, когда они сидели с отцом за шахматами или когда его прислуга Аделинда по его просьбе пела ему романсы, сидя за лакированным фортепиано из чёрного дерева, пока он читал книги. Но вовсе не тогда, когда его принуждали делать то, чего он ненавидел больше всего — танцевать. Вот уж занятие действительно грязное, плотское и созданное лишь для контактов в любом случае неприятных.       Да и еще ко всему прочему замаячил этот… Несколько необъяснимый субъект, но презираемый Дилюком заведомо: из привычки и маленького анализа он сделал вывод, что юноша, наверное, такой же бегущий за чем-то скучным и плотским, как и все в этом зале, иначе смысл ему было так фамильярно флиртовать то с одной дамой, то с другой? Однако свой выбор Рангвиндр сделал быстро, заприметив еще одну барышню, стремившуюся, видимо, с ним потанцевать и непременно постараться завлечь его под свои чары. Этот парень был хорошим вариантом спасения, он точно не из той группы гостей, что могут предлагать ему любовные связи, наверное… Так или иначе, он снисходительно кивает и скорее принимает протянутую к нему ладонь в синей перчатке, ускользая с юношей в танец.       — Заведомо скажу, что Вы мне совершенно неинтересны. Я сделал это из других побуждений, — Дилюк доблестно смотрит несколько мимо, куда-то на крошечный замок-люстру из дорогущего французского хрусталя, чьи башенки украшали свечи. На талии оказывается теплая даже через ткань перчатки ладонь, и принц несколько смущается — он привык к касаниям юных дев именно на лопатке, и неужели он в этой паре оказался именно в позиции дамы?! Он постарался шагнуть, однако получил ответный шаг, что дало ему понять, что ведущий, однако, не он.       — Вы не даете мне никакого шанса! Тем более Вы, кажется, не так хороши в танцах, значит, Вы выбрали меня не для этого. Может, пытаетесь обмануть меня сейчас? — в голосе слышен несколько напускной драматизм, лукавая улыбка растекается по лицу подобно реке в момент разлива, своими потоками создавая следы морщинок в уголках глаз и на щеках, и принц, как человек образованный и приученный к искусству, не мог не отметить, что на этом смуглом лице они выглядели особенно изящно и живо, что создавало какой-то порыв жизни и магнетизм, словно этот юноша направлял на него потоки волшебства. Но моментное замечание резко перекрыли недовольство и агрессия. Какого высокого о себе мнения этот безымянный юноша! Совсем не имеет ни стыда, ни совести, ухмыляясь так довольно собой, расправляя плечи, склоняя голову слегка вбок и приподнимая брови.       — Вы слишком самоуверенны в общении с высокостатусным человеком, что даже не знает Вашего имени, — рыжеватые брови сводит на переносице и легонько усмехается, пытаясь уколоть оппонента своим очевидным отсутствием расположения, которое, однако, не было слишком уж отсутствующим, учитывая то, как приятно уверенная ладонь ощущалась на таком нежном месте. Барышни точно не вызывали такого тепла — их ручки были холодным, неуверенными и тонкими и вовсе не создавали ощущения своеобразной… Безопасности? Чтобы вычистить мысли из головы, Рангвиндр фокусируется на чужой шее, не глядя в глаза в качестве откровения о презрении, но трюк не удается: внезапно от смеха начинает на карамельной коже танцевать кадык, достаточно крупный и создающий впечатление своеобразной бойкости и силы. Его смех звонкий, как огромный колокол в соборе Барбатоса, и такой глубокий и бархатный, что по коже проходили мурашки.       — Вы могли бы воспользоваться более галантными способами, чтобы узнать имя Вашего верного слуги. Не находите себя невежей, юный принц? Негоже… — мерзавец. Никто не смел упрекнуть его в плохих манерах, что было вполне справедливо. Дилюк Рангвиндр — по праву самый потрясающий и доблестный принц за всю историю Мондштадта, чьим клятвам искренне хотелось верить, а приказам — служить. В Инадзуме, Сумеру и Снежной слагали сказки о невероятном и волшебном принце, что было неспроста — такое уж доблестное воспитание, которым правда можно было гордиться. Его стан был горд и уверен, движения достаточно ограниченные, но точные и изящные, а взгляд бойкий, жгущий, убивающий одним безмолвным словом. Наглец напротив слегка щурится, а Дилюк теряется в чувствах, не зная, чего испытывает больше: недовольства или интереса тем, что под повязкой? — Мое имя Кэйа Альберих. Капитан кавалерии рыцарей Ордо Фавониус.       — Безумно приятно, — он почти не соврал, потому что эмоциональный спектр очень неопределенно скакал между злобой и восхищением, ибо, к превеликому удивлению, этот танец оказался очень особенным. Дилюк был совершенно растерян тем, как скоро он раскручивался, подобно мотку шерсти в лапах кота, все происходило слишком быстро, и симпатия была слишком искрометной и почему-то неизбежной. Расположение с первого взгляда? Так не похоже на него. Быть может, потому, что принц никогда прежде не танцевал с мужчиной, но обычно юноши, да и он сам, судя по его наблюдениям, были чрезмерно резки и угловаты. Движения же Кэйи были потрясающе гладкими и плавными, словно лениво вырисовываемый мягкой кистью узор, но при этом достаточно уверенные, чтобы Дилюк ощутил себя попавшим под влияние волшебного ветра, что будоражил внутри трепет птиц в клетке ребер. Это было очень приятно: не вести, а быть ведомым, тем более таким увлекательным юношей, но исключительно с точки зрения анатомии! Рубашка на его теле выглядела очень необычно за счет своего объема, порой очень свободного, создающего вакуумы, а порой очень плотного контакта, например с широкими и очевидно сильными плечами — принц ощущал эту бойкую силу даже под тканью рубашки, и в этом было что-то очень интригующее, как и в вырезе. Исключительно с точки зрения человека, прочитавшего много книг по изобразительному искусству (ну, быть может, не совсем), грудь выглядела очень сильной и свободной, так и вдыхающей необъятные площади кислорода, что придавало особенной юношеской свежести. Исключительно как человеку, видевшему много скульптур, ему было интересно бы узнать, какой у парня торс, ведь он действительно мог бы быть неплохой моделью, и… Эта мысль оказалась уже излишне бесстыжей по мнению принца, поэтому он спешно постарался от нее отряхнуться и вновь уставиться на что-нибудь еще. Например, на сережку, что покачивалась так мерно, отливая прелестной лазурью Сидрового озера, и была слишком близко к этой нахальной лисьей улыбке. Ох, черт. Он совершенно не знает, как с собой совладать.       Они делают новые и новые круги, покуда музыка не прекращает играть. Дилюк все так же пытается найти уловку, чтобы задуматься о чем-то другом и скоротать время до конца танца, ибо все происходящее до было воспринято им как ужасная ошибка. Кэйю же переполняло восхищение настолько, что он, может быть, даже сиял, как шампанское в до блеска натертых бокалах, разносимых официантом. Рангвиндр совершенно потрясающий, точно аристократ, исходя из того, как аккуратно старается держаться. И это вызывает в рыцаре необратимый азарт и интерес, ибо, кажется, юноша совсем не поглощен им как все те, с кем он танцевал раньше. Смотрит куда-то мимо с недовольным выражением лица, и в его глазах совершенно потрясающе отражается свет свеч. Его глаза, какие глаза… Вокруг бездонных темных зрачков полыхала каемка желтых языков пламени, так будоражаще и резко. Огонь затем растворялся в ленивой смеси шоколада, на которой периодически, подобно звездам, мелькали блики, и Кэйа даже слегка приоткрыл рот, зачарованный тем, как же это выглядит. Никто ранее не вызывал у него такой интерес, но этот юноша был такой гордый, сияющий нравственной чистотой, и рыцарю до боли в сердце хотелось провести с ним больше времени и смочь его очаровать.       — Юный господин, неужели Вы все еще скучаете? Кажется, я плохо исполняю свои обязанности, может… — Дилюку, впрочем, не было скучно, на удивление. И стало ох как не скучно, когда чужое лицо стало так спешно приближаться и остановилось где-то у уха. Внутри все сразу больно екнуло, спирая дыхание, и Дилюк широко раскрыл глаза, пребывая в удивлении и растерянности. Чарующие волосы цвета беззвездной ночи щекотали лицо и пахли чем-то очень свежим, и у самой раковины ощутилось жаркое дыхание, кусающее кожу и вызывающее легкое натяжение где-то ниже хрипотцой голоса. Он готов провалиться сквозь землю прямо в этот момент. — Я могу развлечь Вас гораздо лучше, позволь Вы мне Вас украсть.       Дилюк поджал губы, ощущая пугающее сердцебиение в грудной клетке, походящее на бой искрометных барабанов. Фраза звучала двусмысленно. Вот наглец обольстительный.       — Я боюсь, меня спохватятся, — но принц слишком сильно хотел сказать «да», потому что адреналин уже разливался по всем конечностям, вызывая приятный азарт и желание. Ему вроде и хотелось побыстрее сбежать, потому что он совершенно не контролировал ситуацию, что ох как постыдно для монарха. Все в его руках были такими доступными и простыми, но этот чертов рыцарь был гораздо сложнее и грел тело слишком приятно. Музыка стала глохнуть в ушах, смазываясь с окружающим шумом, и очень невовремя он обратил внимание на зеркала у стен, поставленные для иллюзии большого пространства. На нем он увидел то, как Кэйа наклоняется к нему — волосы слегка свисают, и его спина такая насыщенная мышцами и крепкая, как и сильные властные руки, — прикрывает силуэт самого Дилюка. Он словно оказался робким путником где-то в сказочном лесу, и теперь оказался окутанным чарами кицунэ. И эта картина определенно съедала всякий рассудок.       — Я позабочусь, чтобы мы справились быстро, — ловко ведет вальс к выходу из зала, когда музыка заканчивается, приняв слова за согласие. Ни для кого не секрет, что Кэйю нельзя назвать человеком с маленьким опытом. Балы были нечто таким обычным, а девушки и юноши в руках так привычны, что это было почти схематично. Он точно знал, в какой момент следует нагнуться, как следует ухватить за талию, умел разом несколько танцев, а также обладал всеобъемлющей грацией и потрясающей пластикой. Но этот танец был очень особенным, Альберих, на удивление для себя же, даже много лажал, слишком вовлеченный. Не отказывал себе в сладкой возможности заглядываться на чужое лицо, пользуясь тем, что его глаза отказывались сталкиваться в контакт. Нос с легкой горбинкой, но очень аккуратный, увит созвездием веснушек. Ресницы медные, трепетные. Губы тонкие и суровые, но при этом наверняка очень нежные и точно нетронутые.       Покинув зал, он продолжал держать юношу за руку. Рыцарь вел его через анфиладу, и принц вовсе не желал сопротивляться, ощущая сказочный контакт невидимой нити между ними. Словно ему было жизненно необходимо идти за ним. Дилюк очень не хотел, чтобы тактильный контакт прекращался, ибо он создавал очень особые смысл и значение и его отсутствие уже казалось непозволительной трагедией. Бархатный ковер под ногами был очень нежный, в помещении присутствовали некие сумерки, развеиваемые свечами на стенах: не предполагалось, чтобы здесь сейчас кто-то был, поэтому лишнее освещение не включали. Редкие блики мелькали на слегка пошатывающейся шевелюре впереди. Контакт в животе отдавался электрической вспышкой оттого, как крепко и уверенно Кэйа держал в своей руке чужую. Большой палец слегка поглаживает перепонку между большим и указательным пальцем, вызывая определенное волнение, отдающееся периодически наплывающими волнами щекотного и приятного чувства в животе. Совсем скоро они оказались у двери балкона, и в этот момент Альберих отпустил его, чтобы открыть дверцу. Такой жест вызвал даже легкое разочарование: так приятно было существовать в сказке этого всепоглощающего тепла, охватывающего из одной точки сразу все тело.       — Прошу Вас, мой принц, — кланяется, указывая рукой на улицу, и Дилюк покорно кивает, переступая порог. Под ногами теперь оказывается мрамор, немного скользкий и гладкий, а в лицо ударяет свежий и нежный теплый воздух апреля. Этот воздух пахнет счастьем и трепетом, свободой в груди и при этом совершенно щемящей нежностью. Этот воздух пах их первой встречей с Кэйей. Он подходит к ограждению, походящему на колонку полноватых ваз, и кладет руки на бортик, не рискуя оглядываться назад. Под ними расположен королевский сад, увитый всевозможными елями, под лапами которых Дилюк читал в детстве, небольшими розариями, клумбами неизвестных ему цветов. Внезапно сзади он ощущает жар чужого тела почти вплотную, отчего по телу пробегаются мурашки и щекочет где-то в груди. Одну руку рыцарь кладет на талию, слегка сжимая мягкую кожу под тканью, другую кладет на предплечье, поглаживая большим пальцем. Дилюк вспыхивает, резко вбирая воздух и задерживая его внутри. — Слышали ли Вы когда-нибудь миф о Волосах Вероники?       Ощутив рукой, что живот больше не двигается, задерживая дыхание, Кэйа усмехается совсем тихонько, по-доброму, и решает отстраниться, оперевшись локтями о перегородку и закидывая голову назад. Линия его глотки с выпирающим кадыком соединяла созвездия, и он выглядел очень правильно с таким мечтательным выражением лица. Дилюку было сложно поверить в то, что такой напускной юноша смог вызвать такой интерес — неужели принц такая дешевка и его оказалось так легко купить, коснувшись чувствительной талии, которую Рангвиндр по ночам обнимал сам, желая, чтобы это сделал кто-то другой уверенно и властно? На его плечах была такая неприятная ноша, с которой он должен был справляться совсем один. Но, кажется, Кэйа не желал ему ничего плохого и не сделал бы, почему-то принц был очень уверен, хотя знал только его имя. По крайней мере, он бы точно уже подал знак о том, чего он хотел. Но Альберих хотел только его компании, невинно и по-доброму. И принцу хотелось, чтобы этот человек обнял его: такой сильный и уверенный, он бы сделал все проще.       Дилюк отрицательно помотал головой.       — Красивая история, — Кэйа улыбнулся еще раз, но в этот раз очень нежно, словно вспоминая что-то очень хорошее и теплое. — Ее мне рассказывала матушка, когда еще была жива. Посмотрите туда, — разворачивается, указывая пальцем на небо, расшитое бисером звезд. — Видите ковш? Ниже ручки есть небольшая группа слабых звезд. Это созвездие носит название Волосы Вероники. Это было давно-давно, в Древнем Египте. Правил им тогда Эвергет, и была у него прекрасная молодая жена Вероника, что славилась волосами сказочной красоты. Их воспевали поэты, из-за дальних морей стекались увидеть чудо красоты цари и жрецы. Однажды юный царь ушел в поход. Год за годом тщетно ждала Вероника мужа. Отчаявшись, она дала обет: если муж вернётся, царица острижет волосы и пожертвует их храму богини любви. Эвергет возвращается героем. Верная слову, Вероника, невзирая на его протесты, исполняет обет. В разгар победного пира жертвенный дар из храма исчезает. Царь не помнит себя от бешенства. Он хочет казнить и стражу, и жрецов. И тогда придворный астролог, старый такой дядька в смешном плаще со звездами, говорит ему: «Не гневайся, царь мой! И выслушай волю небес. Тебе, повелитель, богиня дарит Великое чудо чудес!..» — волосы Вероники не были украдены, ибо их унесла на небо растроганная богиня любви. Не находите это романтичным? Я всегда любил звезды.       Дилюк смотрит на Кэйю слишком зачарованно, совсем уже не будучи способным играть. Явившийся так внезапно, он иссушал ум и пожирал сознание, не оставляя места осознанности. Голова слегка кружилась, ибо момент был такой прекрасный и редкий, кажется почти несуществующий или происходящий где-то в параллельном мире. Его переполняло чувство очень теплое и бойкое, и где-то в глотке жгло: так растрогался, что готов был расплакаться. Рыцарь оказался таким потрясающим и невообразимым, походил на загадочную руну, которую ты так боишься и думаешь о ней все самое ужасное, а как проводишь пером, оказываешься облученным… Волнами тепла и счастья? Да, это было именно счастье. Он помнит, как это было в детстве, когда он смотрел на море и оно ласково щекотало ноги, глотая солнце. Это время было таким беззаботным, не было ни вопроса брака, ни престола, лишь нежность и легкость, такая потрясающая, такая дорогая, нужная и нелепая, что хотелось рассмеяться. И Дилюк хотел рассмеяться — поглощенный таким невероятным, таким потрясающим Кэйей, не находя себе теперь места, удивленный такой манящей вспышкой чего-то настоящего, простого и живого, когда не существовало ничего вокруг, кроме губ, сложенных в улыбке, и сияющих глаз.       — Это правда так… Потрясающе, — дыхание перехватывает, и он приближается к рыцарю, смотря в его прелестный лазурный глаз, который будто управлял им и манил его, как какое-то древнее волшебство. Что это было? Метафизика, химия или обрушение звезд? Дилюк не знал, что именно хотел сделать, и стоял неловко, такой восхищенный и зачарованный, так не желающий, чтобы этот момент заканчивался. Весь рассказ он не отрывал от Альбериха глаз, вкладывая все внимание и бдительность, и не мог оторваться и теперь, зачарованный. Впервые он видел перед собой кого-то такого интересного. Все юноши говорили о своих достижениях, девицы засыпали глупыми нежностями, а Кэйа просто… Решил рассказать ему о звездах? Посвятить в невероятное приключение, не прося ничего взамен?       — Рад, что Вам понравилось, принц, — усмехается, аккуратно беря за ладонь и поглаживая кожу. Дилюк делает еще один шаг навстречу, ведясь на такой доверительный жест, и теплый воздух, кажется, плавит тело, оставляя ожоги комет, а он и не знает, как быть, как передать свое искренне восхищение и признательность. — Но, кажется, за Вами уже идут. Еще увидимся, — отходит и удаляется в сторону двери, и Дилюк, как зачарованный, разворачивается за ним, следя за собранными в хвост волосами и совершенно не зная, как ему спать этой ночью.

***

      Дилюк очень дорожил своим сном. В принце была какая-то совершенно расточительная мечтательность, подобно сахару плавившаяся в груди и обволакивающая стенки карамелизированной консистенцией. Он любил спать, растворяться, как снежинки на теплой ладони, в снах, бродить по можжевеловым рощам, танцевать с цыганами и попадать под очарование шаманов, сливающихся кистями, укрытых шалями, с языками пламени. Он обожал сны и сказки и ненавидел реальность, кусающую, как морозная царица с разбитым сердцем и желанием разрушить все вокруг, за щеки и ладони. И единственный, кто мог согреть эту реальность и превратить ее в чарующий сон, был Кэйа. Он походил на дурман лесов, на томный и сладкий запах хвои, на поцелуи волн о грубые камни, и ему Дилюк готов был подарить все ночи.       Завтрашний день был крайне ответственный и пугающий своими внушительными клыками — ими была корона, что должна будет погрузиться на пламенновласую макушку и откусить половину мозга расточительными и превратными вопросами о финансах и прочей грязи, которая никак не могла сравниться с полупрозрачным сиянием шелков голоса Кэйи. Дилюк очень волновался. Его рыцарь знал это, чувствовал хрупкими клеточками сердца и берег в памяти слова, пропитанные солоноватостью слез: «Кэйа, это безумие. Я не могу, я не готов». По этой причине сейчас, расчесывая волосы в полумраке у зеркала, увитого каемкой золотистых цветов, Дилюк внезапно ощущает на своих плечах чужие теплые ладони. Это было бы оскорбительно для долга Кэйи как рыцаря и любовника — оставить своего покровителя одного в такой ситуации.       От внезапного контакта Дилюк вздрагивает, но затем расслабляется, ощущая бутоны нежных поцелуев роз на шее. Он смотрит в зеркало и видит картину до безумия сокрушительную, как и тогда, в их первую встречу. Сумрак, обнимающий комнату размашистыми крыльями, дрожащее пламя свечи и смуглая карамельная кожа любовника, ласкающего сейчас его шею, подобную по цвету первым подснежникам. Эта картина отдает сладкой истомой где-то внизу — до того безумен этот портрет, эта ревностная и жаркая любовь в глазах оттенка такого холодного, но смотрящего сейчас так тепло. Эти нежные и хитрые губы, которые сейчас и там, и тут, бережно сцеловывая биение пульса с венок и отдающейся нежной и приятной влагой.       — Мой принц, — его дыхание обжигает ухо, как и тогда, подобно тягучей лаве, выжигающей все клетки благоразумия, деля весь рассудок на ноль и выдавая ошибку оттого, как невозможно сейчас справиться с чувствами. Кэйа подобен созвездию ковша, набирающему всю сладкую верность Дилюка в свою обитель, звезд в нем было семь. А в принце земных чувств всего пять — и как, спрашивается, понимать и справляться с этим всепоглощающим дурманом, таким непостижимым и манящим? Наследник кладет свои ладони поверх чужих, поглаживая их, и нежно улыбается, и Кэйа готов поклясться — нет для него монеты большей в цене, чем это. — Вы ждали меня?       — Да, — тихо шепчет принц, вкладывая это в чужие губы, слегка развернувшись, чтобы никто не украл эти слова, посвященные одному лишь рыцарю. Он поворачивается к его лицу и окончательно прерывает расстояние между их губами. Целует мягко, аккуратно, и рыцарь, улыбнувшись по-лисьи, перенимает инициативу, сминая в ответ губы, подобные сладостному сну — такие мягкие и томные. От такого трепета принц издает тихий звук, насыщенный голосом выдох, и обхватывает ладонями щеки Кэйи, поглаживая их большим пальцем и ощущая безымянным щекотку волос. Они у него вьющиеся, вечно колючие, ледяное пламя против пламени дилюковского — его волосы всегда шелковые и нежные-нежные.       Кэйа, довольный ответом, подхватывает Дилюка под бедра, прижимая себе, но не разъединяя поцелуй, и принц в ответ обхватывает его плечи, надеясь сильнее прижаться к любовнику, слиться с ним вновь в томном танце, заставляющем тело рассыпаться на сотни маленьких звезд, накаленных до высшей точки наслаждением. Альберих наклоняется, очень бережно укладывая своего покровителя на белоснежные простыни, словно в его руках сейчас дорогущий бриллиант в сотни тысяч карат. Он целует его веснушки, такие несвойственные чину столь суровому — это отличает в Дилюке прежде всего человека, живого и дышащего. Он непременно станет самым великим правителем. А пока он может позволить себе смеяться от щекотки, разрешать наклонившемуся над ним рыцарю целовать его шею, сделанную будто бы самым талантливым скульптором из дорогущего мрамора. Рыцарь расстегивает пуговицы очень аккуратно, после каждой расстегнутой оставляет поцелуй, который после своего жара, сталкиваясь с холодом, расцветает потрясающим папоротником. Все, что делал Кэйа, становилось впоследствии потрясающими папоротниками, все его действия были так талантливы и единичны, что создавало собой нечто потрясающее в груди и животе Дилюка — в них, кажется, зарождалась сверхновая, опаляя жарким светом все вокруг.       — Позвольте мне позаботиться о Вас, мой повелитель, — Кэйа вновь возвращается к уху, и Дилюк вместо ответа лишь притягивает его в поцелуй, и первый проводит языком между губ, что Кэйа воспринимает как величайшее благословение. Он впускает принца в свой рот, отдавая ему всю власть над собой, и чувствует, что, кажется, от их соприкосновения происходит вспышка тока — что-то безумно интимное; каждый раз как в первый, эти поцелуи с влажным проникновением. И все же Кэйа находит в себе силы оторваться и продолжает свой путь исследователя по телу Дилюка. Каждый раз он восхищается своим открытиям до безумия — Дилюк являлся дорогущей работой из фарфора, и Кэйа всегда боялся, что окажется слишком грубым. Он, такой низкий и животный, собирал всю сердечную нежность, что есть, в этих поцелуях и надеялся, что его работа успешна. И она правда была успешна, учитывая то, что член правителя был уже напряжен.       Рыцарь приподнимает ткань панталон, и его взору открывается напряженный ствол, слегка изогнутый, увитый узорами тончайшей кисточки, образовывающей венки, и увенчанный потрясающей крупной головкой. Очень бережно он обхватывает губами для начала ее, слегка посасывая, и смотрит вверх на своего принца, резко изогнувшегося в спине. Из-под своих смольных ресниц он видит, как рот покровителя открыт в безмолвном стоне, как напряжена каждая клеточка тела — и правда, сейчас внутри него взрывались фейерверки, своими искрами заставляя все внутри напрячься. Дилюк ощущает пульсацию у себя на кончике и то, как перехватывает дыхание; он прикрывает глаза и чувствует щекотку в солнечном сплетении. Рыцарь постепенно вбирает чуть больше, затем высвобождает полностью, погружая раскаленную плоть в холод комнаты, и проводит языком вдоль от основания, заставляя принца свернуть голову вбок. Затем он снова берет ствол в рот и медленно на него насаживается, очень аккуратно и вовсе не спеша помогая себе ладонью, поглаживая член.       — Кэйа… Ты… — слова прерывает томный стон оттого, что рыцарь втягивает щеки, обволакивая член полностью, и Дилюк ощущает, как внутри него взрываются планеты, врезаясь обломками в немощные кости. Он запускает пальцы в волосы цвета беззвездной ночи и мягко, не слишком настойчиво, насаживает парня еще сильнее, на что тот покорно ведется, расслабляя глотку. На краешках глаз выступают слезы, и он сам уже изнемогает от желания, потому как стоны принца подобны урчанию сладостной небесной лиры, своей музыкой берущей сознание под контроль. Кэйа — бесстыдник — делает все с максимально пошлым и хлюпающим звуком, потому что знает: Дилюка это заводит, и внезапно их взгляды сталкиваются, отчего принц краснеет, прикрывает лицо тыльной стороной свободной ладони и обильно кончает с окрыляющим грудную клетку стоном. Кэйа же ехидно ухмыляется, облизывая губы, и возвращается выше к принцу, но прежде спрашивает, можно ли его поцеловать, чтобы, не дай Бог, не сделать что-то мерзкое, на что покровитель даже не думая притягивает Кэйю к своим губам.       Параллельно он расстегивает увесистую бляху брюк, спуская их и доставая увесистый смуглый член, обхватывая его своей белесой рукой. Водит нежно, не разрывая поцелуя, и делает запястьем очень красивые витиеватые движения. В этом есть совершенно безумная сказка — целоваться вот так на собственной кровати с Кэйей и держать его за ствол, мягко водя вверх-вниз. Он шепчет в одни только губы тихое «люблю», что тяжелее и влиятельнее всех слов на многочисленных королевских контрактах, и Кэйа чувствует, как внутри врезаются друг в друга бабочки оттого, какие у Дилюка движения, как большим пальцем он натирает головку, и рыцарь тихо мычит в поцелуй, ощущая, как в груди раскрываются сотни ветряных лилий.       Ночь спрячет их за своим массивным куполом, сохранит все секреты и признания в тайне, сбережет их бархатные сердца друг для друга, пока они дарят все тепло. И Кэйа ни за что не отступится от своего повелителя, будет покорнее любого пса в своей ревностной верности. Он бросится на лезвие меча за своего короля и будет смотреть самым теплым взглядом из-за занавеса на то, с каким гордым и доблестным взглядом принц кладет руку на сборник законов, клянясь быть вернейшим своему народу королем. Губы Кэйи в нежной улыбке не осквернит ни одна капля крови, которую он уронит, пронзая насквозь еще одного заговорщика, посягающего убить наследника во время коронации.