Миндальная связь

Тебе травиться никотином моим, тебе кашлять моими смолами. Выдыхай, скорей, мой последний дым и закрывай окно, а то холодно.

Сосуществовать с тобой тяжко. Каждый твой вздох – моё проклятье. Сколько тщеславия в тебе, сколько жажды диетической крови – столько во мне извинений за тебя, внутренних, надрывных. Думаешь, что нам станет лучше от твоих идей, но как бы лестница в небо не оказалась расшатанной стремянкой. Твоя особость устроила нам очень жуткую судьбу, живём с тобой в любви и согласии несогласных. — Я знаю, кто меня убил, Нагайна. Я в него влюбился. Змея лениво открыла глаза и, глянув на печального избранника хозяина, закрыла вновь, оставив рефлексию без ответа. Гарри, полулёжа в кресле, гладил её пальцами и, слушая белый шум мэнора за дверью, вдыхал дорогостоящий воздух со страстью, мертвецам неприсущей. Он мог сколько угодно драться за Тома с другими, переименовывать из убийцы в новатора, лгать без методички и улыбаться совсем нефальшиво. Он умел смотреть на аристократов так, словно они пыль из-под его подошв глотать недостойны, он знал, как бравировать перед друзьями, как отваживать подхалимов. Ебало на любой случай, а на базар – фильтр, ведь жизнь полна саспенса. Однажды где-то Гарри услышал фразу, которая врезалась в его память отражением бесконечной любви и честности: "Как я могу лечь в постель с любовью своей жизни с руками по локоть в крови?". У Темного Лорда совершенно не было в этом проблемы, он залезет Гарри в жизнь, в голову, в душу, в жопу, если ему это будет нужно. Но Гарри нравилось думать, что он такого не сделает, ведь Том выбрал его, хотя не должен был. Гарри так бесил его, что Том влюбился. Так приятно идти с ним за руку в спальню по шелку, слушать его голос, не задумываясь. Видеть, слушать и думать избирательно, плясать под чужую дудку на чужих костях, обманывая себя, что хруст ему чудится. Вместе с Томом Реддлом и его ямочками, он влюбился в Лорда Тьмы, но долго отмахиваться от совести, мол, "Волан-де-Морт – это по работе" не вышло. Без пизды, Гарри изменился под влиянием обстановки и главного действующего лица, но он хотел бы от всего сердца измениться настолько, чтобы не чувствовать этой боли и сожалений. Перекроить саму свою суть, изгнать из себя всю эмпатию, всю тоску, страх за других людей. Чтобы больше никогда не размазывать сопли, сотни раз умирая за большую любовь. — Ты чего здесь один сидишь? — В бассейне, полном разбитого стекла ставлю рекорды на скорость и глубину. Такой вот экстремальный спорт молодёжный, – тихо ответил Гарри. — Тебе плохо со мной? — Нет, конечно. — Тогда почему ты постоянно показываешь, что плохо? Это даже не было вопросом. Гарри страдальчески закрыл глаза. Том сел перед ним на корточки, положив подбородок на колено парня, заглянул в лицо. Обхватил ладонями голую лодыжку, замолчал, не забыв по всем нужным швам сердце распороть. Что тут скажешь? — Я хочу пожить отдельно. Длинные пальцы на его лодыжке дрогнули, и Гарри открыл глаза, чтобы увидеть, как леденеет алый взгляд Тома. Точеная челюсть напряглась почти неуловимо, неслышный выдох сквозь сжатые зубы. И всё пропало, будто не было. Демонстрация спокойствия была заведомо провальна, ведь Гарри почувствовал всё возмущение Тома на самом тонком уровне и во всей красе. — Где? — Сниму комнату в Косом. Том нервно хмыкнул, Гарри кивнул. Они оба знали, что явись Гарри на прогулку по Косому, вероятность словить Аваду в спину, у него так же велика, как и у Тома. — Что с тобой происходит, Гарри? – мягко спросил Том, словно Гарри вдруг отупел или свихнулся. — Мне здесь хреново. Ты же понимаешь, что каждый из нас состоит из пяти человек своего окружения. Вот, чё ты меня здесь сторожишь? Он ничего не делал целый день. Чуть покушал, чуть поспал, чуть почитал, чуть повалялся, проклиная потолок с лепниной, и всё равно устал. Он понял это сейчас, когда пришел Том. Пришёл и спрашивает, как будто ответов не знает. Злой ребёнок, которому триста лет. Зло может быть талантливым, оно может быть красивым, оно может заставить тебя решить для себя, почему оно не зло. Уметь бы, также сжечь все свои слабые стороны. — Ты же знаешь, что не пленник в этом доме, Гарри, – было сказано с медсестринским "Выпей таблеточку, станет легче". — Ну вот и отпусти меня погулять, – произнес Гарри безразлично. — А ты вернёшься? Едва задав этот вопрос, Том почувствовал вкус страха и безысходности. Он не видел, как Гарри выгорал, он увидел, как тот выгорел. — Обгоняя рассветы, как только что-нибудь про себя пойму. Согласись, всё это сложно, и нам надо отдохнуть друг от друга. — Я не хочу, но разве ты меня услышишь? – раздраженно произнес Том, выпрямляясь. — Нет, это ты не слышишь, что я говорю. Даже если я несколько раз повторю, ты всё равно не услышишь и, как всегда, не поймёшь, потому что в твоей системе координат таких эмоций не бывает. Ты у нас существо высшего порядка, а вот я "чувствительный", как ты говоришь, так что не утруждайся попытками поучаствовать. — Максимум, что мы чувствуем, это то, что нам жмут туфли, остальное додумываем, – прервал его Том, отвернувшись. — Я не буду тебя останавливать, хоть и думаю, что твоё самобичевание навязано – слишком уж запоздало... Том повернулся обратно, но Гарри уже не было в комнате. Подавив желание с криками кинуться за ним по коридору, Том сел в кресло и погладил, потревоженную движениями в кресле, Нагайну. Разумеется, он будет ждать, переживать и узнавать через третьих как дела, поставит в Косом охрану, а на сердце – замок, чтобы не заявиться самому и, закинув на плечо, не забрать. Давай, мы с тобой сыграем в прятки, я тебя искать не буду. — Бросили нас, девочка. Сегодня у времени появился вкус, эластичность, длина и две жертвы.