Проклятый жить

Понедельник, 7:20.

Собираясь в школу, Тэхён понял: он слишком долго стоит у шкафа. Обычно всё происходило быстрее: вытащил первую подходящую вещь, надел, и готово. Сегодня же всё было не так. Он ловил себя на том, что гладит пальцами ткань, прикладывает её к себе, смотрит в зеркало, морщит лоб и откладывает. Футболка? Слишком просто. Рубашка? Слишком обычно. Свитер с высоким горлом вроде бы удобно, но… не перебор ли? Или наоборот не будет ли это выглядеть так, будто сегодня он специально старался больше обычно? Ким выдохнул, уставившись в комод с приоткрытым ящиком. Внутри лежали аккуратно сложенные тёмные брюки. К ним бежевый свитер, мягкий, чуть свободный в плечах, с тонкой серебристой цепочкой, которую можно спрятать под горлом. Просто, но не слишком. Тэхён переоделся. Протянул руку к зеркалу в прихожей, поправил ворот. Затем приступил к волосам. Они упорно не хотели лежать так, как надо. То выбивалась чёлка, то виски смотрелись слишком приглаженными. Он взъерошил их пальцами, потом попытался уложить заново. Потом снова растрепал. Наконец остановился на чём-то между: нарочито небрежная укладка, которая на самом деле заняла двадцать минут. Зеркало отразило паренька, который выглядел сдержанно, спокойно. Почти невозмутимо. Но внутри… Где-то под рёбрами, чуть левее солнечного сплетения, будто зажглась искра. Та, что вспыхивает, когда смотришь на входную дверь и знаешь, что за ней будет кто-то. Кто заставляет сердце биться иначе. Сегодня он снова увидит Чонгука. Школа встречает привычной прохладой, у дверей суета, гомон голосов, запах мела и чернил. Чимин, как всегда, болтает с Ёнсу и кого-то поддразнивает. Увидев Тэхёна, он свистит: — Ого. Это кто у нас сегодня такой глянцевый? Чонгук не поставил бы тебе за стиль пятёрку, он бы сразу диплом выдал. — Отстань, — бурчит Тэхён, стараясь не краснеть. — Просто захотелось выглядеть нормально. — Ага. Как будто обычно ты выглядишь не нормально, — хмыкает Чимин, но уже наблюдает чуть внимательнее. Особенно за глазами друга, в которых что-то изменилось. Он ещё не понимает что, но точно чувствует: вчера что-то было. Перед первым уроком как обычно: они входят в кабинет истории. Кто-то шепчется, кто-то раскладывает тетради по парте, Юнджин спорит с Кан Чхве о какой-то формулировке. Обычный шум. Но когда дверь открывается и заходит он, всё становится немного тише. Чонгук. Привычно строгий костюм. Папка в руке. Ровная спина, выверенные шаги. Он не смотрит ни на кого конкретно, но взгляд на долю секунды цепляется за Тэхёна. Очень коротко. Только они это заметили. А может… и Чимин. Его бровь чуть приподнимается, но он ничего не говорит. Только улыбается сам себе. Чонгук проходит к столу, раскладывает бумаги, открывает доску, и только потом — спокойно, как всегда — произносит: — Доброе утро. Садитесь. И это обычное «доброе утро» отзывается в Тэхёне глухо, будто сказано не классу, а только ему. Он садится. Сердце бьётся немного чаще, чем должно. Но это не мешает ему, это даёт силу. Урок начинается. А между ними всё ещё молчание. Только редкие взгляды. Только лёгкое тепло, спрятанное под слоями формы, слов и мела. И где-то сбоку, Чимин всё это замечает. Он ничего не скажет. Пока не скажет. Пак точно знает: в этом «ничего» уже что-то есть. На доске аккуратным почерком выведено:

Глава 9. Возвращение порядка. Исчезновение Тэхва. Новый король.

— Сегодня, — начинает Чонгук, медленно проходя вдоль первой парты, — мы говорим о том, что происходит после разрушений. О тишине после грома. О людях, которые остаются, чтобы собрать осколки. Он не повышает голос, даже не звучит строго. Учитель Чон просто говорит с особым вниманием к каждому слову, будто каждое из них имеет вес. — Многие считают, что восстановление это вопрос законов и реформ. На самом деле это вопрос выносливости. Кто остался? Кто был готов снова встать? Он задаёт вопрос классу. Тэхён первым тянет руку, но останавливается. Он уже знает ответ и решает дать возможность другим. В этом есть нечто новое: в нём теперь меньше желания доказать и больше — понять. Кан Чхве отвечает уверенно. Юнджин уточняет детали из текста. Чимин вставляет небольшую острую реплику и весь класс на секунду смеётся. Даже Чонгук улыбается, едва заметно, краем губ, но искренне. Чон проходит мимо парт и, раздавая карточки для групповой работы, чуть касается пальцами руки Тэхёна. Мельком. Случайно. Почти незаметно. Но не для них. — У тебя будет фрагмент выступления нового короля. Посмотри на него не только как историк, — говорит он, как бы между прочим. — Подумай: можно ли простить то, что было до этого? Тэхён кивает. Слишком быстро. Сердце снова рвётся к горлу. Чонгук продолжает движение вдоль парт, больше не оборачиваясь. Но этого прикосновения хватило, чтобы день стал лучше. Раздаётся звонок с урока. Голос учителя ещё не стих до конца, а Чимин уже быстро собирает свои вещи в рюкзак — ловко, с отработанным за годы движением. — Ну давай, Тэхёни, пошли быстрее. У меня так много вопросов и ещё нет ни одного ответа, — говорит он, наклоняясь к Тэхёну, который пока только закрыл тетрадь. — Что? — Ким моргает, оторвавшись от мыслей. Он только что записал последнюю фразу, сказанную Чонгуком и будто ещё не вышел из неё. — Ты, Ким Тэхён, идёшь сейчас со мной, — говорит Чимин торжественно, будто произносит приговор. — Поговорим. — Подожди, я… — Тэхён пытается закинуть ручку в пенал, но Чимин уже хватает его за рюкзак и тянет вверх. — Потом. Всё потом. Пошли. Быстро. Пока я не забыл, как формулируется обвинение. Они идут к выходу и Тэхён на автомате оборачивается, взгляд цепляется за Чонгука. Тот всё ещё стоит у доски, складывая карточки в аккуратную стопку, но глаза не отрывает от Ким Тэхёна. Спокойные, тёплые, слишком читаемые. Чимин замечает. Останавливается, кивает учителю с ухмылкой: — Извините, я его украду. Обещаю, вечером к Вам на занятия он придёт целым. Чонгук чуть склоняет голову в сторону. Губы дрогнули то ли от сдерживаемого смеха, то ли от тихого согласия. Он молчит, но смотрит на Тэхёна так, как будто разрешает. Чимин тут же разворачивается и увлекает Тэхёна прочь по коридору. — Ну?! — шепчет он, едва они минуют угол. — Это у вас что вообще сейчас было?! Я только что наблюдал живой театр переглядываний. Мартовские коты, Тэхён. Вы оба — мартовские коты. — Чимин! — Тэхён заливается краской. — Мы… Ничего. Почти ничего. Вообще-то. — «Почти ничего» звучит как «ты собираешься мне всё рассказать». Где? Когда? Сколько раз ты думал: «только не сейчас, не при всех»? — Мы просто… Ну, был ливень. И… — он сжимает рюкзак сильнее, глаза прячутся под чёлкой. — Потом был завтрак. И он… он поцеловал меня в макушку. Перед тем как уйти. Чимин замирает. Потом медленно отходит на шаг, поднимает палец: — Стоп. Пауза. Перемотка. Он тебя что? Поцеловал. В. Макушку? Тэхён только кивает. — Я знал. Я чувствовал! Ты влюблён по уши! И он тоже. Вот только, судя по тому, как он сдерживается, он панически боится хоть что-то сделать не так. — Мы… ещё не говорили об этом. Не вслух, — честно признаётся Тэхён. — Но я не против. Ни капли. — Ты не просто не против. Ты светишься, как новогодняя гирлянда, Тэ! Чимин смотрит на него чуть мягче. — Слушай, я не буду тебя дразнить. Только одно скажу: если тебе с ним хорошо — держись. Просто… будь осторожен. И не бойся говорить, что ты чувствуешь. Он может не решиться первым. Тэхён улыбается. Тихо, без слов. Спасибо, говорит его взгляд. — Ну, а теперь пойдём. У меня в рюкзаке два пирожка, и один из них твой. Но только если расскажешь, что было дальше после завтрака. Со всеми… деталями. Они смеются и исчезают в конце коридора — всё ещё школьники, всё ещё в мире, где чувства только начинают превращаться в выбор. Остаток школьного дня у 11 класса проходит без особых отклонений, но в особенном настроении. На биологии Юнджин спорит с учителем о классификации беспозвоночных, и весь класс украдкой зевает. Тэхён делает вид, что слушает, но в голове вертится другое — утро, Чонгук, взгляд, прикосновения. Математика выжимает из всех остатки терпения: Кан Чхве и Шихун решают примеры у доски, Чимин рвёт тетрадный лист пополам, пытаясь понять уравнение. Тэхён машинально решает всё правильно — руки работают, а мысли блуждают. На физкультуре все более-менее оттаивают. Хосок ставит весёлую музыку, команды бегают эстафету. Шихун шутит в голос и кто-то ему даже хлопает по плечу. Тэхён смеётся вместе с остальными. Литература у Юнги это, как всегда, полулекция, полустендап. Он разносит Чимина за то, что тот не дочитал рассказ, а потом всё равно ставит пятёрку за отличную устную интерпретацию. Тэхён отвечает серьёзно и точно — видно, что читал. Но даже у него мысли ускользают от текста. Когда день заканчивается, он мчится домой — нетерпеливый, как перед первым свиданием. Сначала достаёт учебник, блокнот, пометки, но потом переключается на свою одежду и всё летит к чертям. Футболка — слишком повседневно. Свитер — слишком уютно. Пиджак — нет, не идёт же он устраиваться на работу. Он перебирает всё, пока, наконец, не находит ту самую водолазку. Чёрная. Идеальная. Строгая и при этом притягательная. В ней у него чуть острее скулы, чуть мягче взгляд. Джинсы выбирает тёмные, хорошо сидят. Волосы уже уложены, но не слишком. Смотрит в зеркало. Дышит. Нервничает. Берёт такси. Едет. Уже в лифте поправляет ворот. Прогоняет лишние мысли. На всякий случай выдыхает несколько раз. Готов ко всему. Почти. Но точно не к тому, что произойдёт дальше. Дверь открывается с едва слышным щелчком. И в проёме стоит не строгий, спокойный Чонгук, а… …помятый, завёрнутый в большое серое одеяло, с лохматой головой и платком в руке. Под глазами легли тени, нос чуть красный, губы сухие. — Тэхён… — сипло говорит он, опираясь на косяк. — Я… хотел написать, что мы отменим занятие. Но… уснул. Пауза. Чонгук поднимает на него глаза, моргает медленно. — Я не знаю, что со мной вообще. Видимо… меня повторно прокляли. — Шмыгает носом. — Но, кажется, я заболел. Тэхён замирает. Сначала от неожиданности. Потом чтобы не расхохотаться. И только потом от того, как чертовски притягательно звучит этот севший голос. Парень молчит. Только на секунду смотрит на Чонгука, а потом без слов, не дожидаясь приглашения, обходит его и заходит в квартиру. Чонгук остаётся у порога, слегка ошеломлённый. Следующее, что он видит: как Тэхён молча снимает куртку, аккуратно ставит обувь, закатывает рукава и оглядывается, будто что-то ищет. Он улыбается. Слабо. Через шмыгающий нос. Всё ещё не верит, что это реальность. Спустя пару минут Тэхён возвращается с аптечкой в руках, хмурый, сосредоточенный. Открывает крышку, начинает в ней копаться и замирает. — Ты издеваешься.., — тихо бормочет он. — Бинт. Два баллона антисептика. Три упаковки пластыря. И… всё?! — начинает бурно возмущаться парень. Он поднимает взгляд на Чонгука. Медленно, с выражением недоверчивой строгости. — У тебя тут ни парацетамола, ни спрея от горла, ни жаропонижающего. Вообще ничего! Как ты с этим выживаешь? — начинает бурно возмущаться парень и под конец его голос становится тише, кажется он что-то понял. Чонгук фыркает. Усмехается так, будто это всё-таки смешно. — Ты... — Так получилось. Я… редко болею. — Насколько редко? — прищуривается Тэхён, всё ещё пытаясь отыскать хотя бы аспирин. Затем Чонгук, не моргнув, отвечает: — Ну… последний раз это было века четыре назад. Тэхён замирает. Смотрит на него. Потом на аптечку. Потом снова на Чонгука. — Прости? — В последний раз, кажется… в середине семнадцатого века. — Чонгук криво усмехается. — Уж не помню, из-за чего. Возможно, из-за воды. Тогда она редко была чистой. — Так… — Тэхён делает вдох, потом выдох. Очень глубокий. — Ты… значит… никогда не болел в современном смысле? — Полагаю, что нет. — Отлично. Просто прекрасно. — Он закрывает аптечку. — Ты человек без каких либо таблеток. Который болеет раз в полтысячи лет. И именно в этот раз — когда я здесь. Он делает пару шагов к Чонгуку, берёт его за плечи осторожно, но твёрдо и поворачивает в сторону спальни. — В постель. Немедленно. — Я не умираю, — слабо возражает тот, но покорно идёт. — Выглядишь так, будто близок к этому. А теперь ложись под одеяло. И даже не спорь. Чонгук опускается на постель, с лёгким вздохом, кажется, ему даже приятно, что о нём заботятся. Тэхён выпрямляется, протягивает ладонь вперёд. — Дай ключи от дома, пожалуйста. — Зачем? — Чонгук не до конца понимает, но всё же растерянно поднимает связку с тумбочки. — Я схожу в аптеку. Не переживай, дубликат делать не буду. Верну, как только приду. — Он берёт ключи и хмурится. И, не дожидаясь ответа, выходит, всё ещё бормоча что-то себе под нос, но уже с заметной заботой в голосе. Тэхён возвращается с покупками аккуратно, вставляет ключ в замок как можно тише, будто боится спугнуть воздух. Проходит в квартиру и сразу снимает обувь, едва не наступив на свёрнутое одеяло, которое утром Чонгук оставил у входа. На кухне всё так же опрятно, как и раньше, будто болезнь не имеет власти над его привычкой к порядку. Тэхён ставит пакет с лекарствами на стол, вынимает всё нужное: температуру сбить, горло смягчить, желудок не тронуть. Потом оглядывается. Как-то слишком спокойно. Заглядывает в спальню. Чонгук лежит на боку, укрыт пледом почти до ушей, лицо расслаблено, дыхание ровное. На прикроватной тумбе пустой стакан и всё тот же пластырь, аккуратно снятый с пальца. Он спит. И, кажется, впервые по-человечески уставший. Тэхён тихо отступает. На цыпочках возвращается на кухню, закатывает рукава. Готовит медленно, но старательно. Режет овощи, варит бульон, добавляет немного лапши, чуть позже отваривает рис — просто, без замысловатостей, но с теплом. Не такой уж он великий повар, как Чонгук, но голодный человек и не заметит. Да и вкус получается неплохой. Когда всё готово, он ставит всё на поднос: миска супа, пиала риса, стакан воды, таблетки. Ставит чайник на слабый огонь и идёт в спальню. Садится на край кровати, осторожно касается плеча. — Эй, — мягко зовёт. — Ты спишь как младенец, но, боюсь, мне придётся тебя разбудить. Чонгук морщится, потом медленно открывает глаза. Вид у него ещё тот: лоб чуть влажный, щёки бледные, волосы в беспорядке. — Что?.. — сипло. — Принёс лекарства и суп. Тебе нужно немного поесть. Он подаёт поднос, и Чонгук, хмурясь, садится. Подпирает подушку под спину. — Ты не обязан был… — Я знаю. — Тэхён перебивает спокойно. — Но я всё равно сделал. Чонгук берет ложку, медленно пробует суп. — Вкусно, — удивляется он, на грани улыбки. — Не хуже моего. — Это комплимент? — Это факт. Тэхён смотрит на него чуть снизу вверх, а в глазах тепло. — Ты можешь снова лечь, когда доешь. Но меня ты не выгонишь. Урок ты не отменял, значит я тут посижу, позанимаюсь. А если к вечеру тебе станет хуже, то останусь и присмотрю. Чонгук фыркает, но без раздражения. — Упрямый ты. — Это потому что я добрый. — Тэхён встаёт, выпрямляется. — Лекарства после еды. Не забудь. Он возвращается через пару минут с тетрадями, учебником, распечатками. Садится на пол, рядом с кроватью, скрестив ноги. Раскладывает всё. Достаёт ручку. Щёлкает ей пару раз и будто весь шум мира снаружи перестаёт существовать. Он не спрашивает разрешения. Он просто остаётся. Потому что знает: иногда быть рядом — важнее, чем говорить. А Чонгук, доедает суп и наблюдет за ним из-под одеяла, впервые за долгие годы ощущая не одиночество, а спокойствие, в которой есть кто-то ещё. Шелест страниц звучал ритмично, почти убаюкивающе. Тэхён сидел на полу, опершись спиной о край кровати, сосредоточенно выписывая даты и цитаты. Водолазка плотно обтягивала плечи и ключицы, подчеркивая его стройную фигуру и Чонгук, сквозь пелену усталости, невольно задерживал взгляд. Он пытался сосредоточиться на собственных мыслях, на том, что нужно восстановить силы, что завтрашний день обещает быть насыщенным, но каждый раз взгляд снова возвращался к тому, кто сидел рядом. Легкий изгиб спины, как-то особенно трогательно поджатые пальцы, мягкий свет, падающий на волосы. Мир медленно плыл куда-то прочь. Голова стала тяжёлой, веки налились свинцом. Чонгук ощущал себя как будто в глубокой воде, где всё звучит приглушённо, мягко и неспешно. Последнее, что он успел увидеть — строчка на листке под рукой Тэхёна. А потом только тишина. Прошло, может, полчаса. Может, меньше. Тэхён сосредоточенно дочитывал абзац, когда заметил, что в комнате стало особенно тихо. Он поднял голову и взгляд остановился на Чонгуке. Тот спал. Ровное дыхание, чуть приоткрытые губы, волосы растрепались по подушке. Лицо стало спокойным, почти мальчишеским. Ушли тени под глазами, цвет лица берестал быть нездоровым. Тэхён смотрел долго. Слишком долго, чтобы это можно было оправдать заботой. Он положил ручку, медленно встал с пола. Сделал пару шагов, почти бесшумно, как будто любое движение может разбудить весь мир. Достал телефон. Аккуратно, почти не дыша, сделал снимок. Один. Потом сразу заблокировал экран. На память. Только для себя. Затем наклонился ближе. Коснуться — не коснуться? Что, если Чонгук проснётся? Что, если поймёт? «Проверю температуру», — мысленно сказал он себе. Это же можно. Это забота. Пальцы коснулись лба. Тёплый, но уже ближе к норме. И всё равно не отпустило. Тэхён наклонился чуть ближе. Губы дрожали. Он коснулся лба своим поцелуем — лёгким, осторожным. Чонгук не пошевелился. И тогда соблазн победил. На секунду. Меньше. Он скользнул губами к уголку губ учителя и осторожно, почти без касания, приложился к коже. Тихо. Почти священно. Как просьба: «Позволь». И тут же отпрянул. Вернулся на пол, сгорбился, прикрыл лицо ладонями, чувствуя, как краснеют уши, щёки, даже шея. Он дышал прерывисто, сдавленно. «Я с ума сошёл», — прошептал он без звука. И всё же… было в этом нечто, что не вызывало страха. Только волнение. Только дрожащую радость. Он порылся в стопке бумаг, случайно захваченной с собой и вытащил одну тетрадь. Не по истории. Та, куда он записывал всё, что не мог сказать вслух. Открыл на чистой странице. Подумал. И начал писать: «Это больше не просто влюблённость. Это чувство... как будто тебя целиком перестроили. Я не знаю, возможно ли это, но если да — то это любовь. Она не требует ответа. Но дышать ей легче, чем без неё». Он отложил тетрадь. И в этой ночи, полной чужих шагов, несказанных слов и тихих прикосновений, было всё: страх, смелость, честность. И сердце, которое уже не спрашивало разрешения на чувства. Ночь была тёмной, но не тревожной. За окнами лишь изредка светились проезжающие машины, блики фар касались стен и исчезали, как мысли, не задерживаясь. В комнате стояла тишина, мягкая, почти живая. На полу, у самой кровати, Тэхён дремал, прислонившись плечом к матрасу. Его локоть подогнулся, голова чуть наклонилась вбок, губы приоткрылись во сне. Он выглядел неловко устроившимся, но удивительно уютным — почти домашним. Как будто всегда был частью этой квартиры. Ближе ко второму часу ночи Чонгук проснулся. Не сразу понял, что изменилось, но почувствовал, что тело больше не ломит, лоб прохладный, а внутри будто что-то прояснилось. Он сел не спеша и огляделся. В комнате было темно, только уличный свет вырисовывал контуры предметов. Взгляд упал вниз и остановился. Тэхён. Он спал у самой кровати, подложив ладонь под щеку. Так близко. Так по-настоящему. Сердце Чонгука сжалось от неожиданного тепла. То ли таблетки подействовали, то ли забота Тэхёна дала больше, чем можно было измерить, то ли бессмертное тело просто вспомнило, что умеет лечить себя. Он медленно встал, откинул плед, и, стараясь не шуметь, подошёл к краю. Опустился на корточки. Улыбнулся. Мальчишка, втиснувшийся в углу, спал так, будто это было самое естественное место в мире. Чонгук протянул руку, почти хотел коснуться, но передумал. Вместо этого аккуратно поднялся, собрал разбросанные листки, сложил тетрадки. Одна из них была новой, он её не помнил. Наверное, новые конспекты. В старые уже не влезает, — подумал Чонгук и, стоя у стола, открыл тетрадь. Но взгляд зацепился за строчки. Не про историю. Про него. О чувствах, написанных честно, искренне, пугающе открыто. Ничего лишнего, ни одной банальности. Ни одного преувеличения. Только тёплая, взрослая, глубокая любовь. Он задержал дыхание. Закрыл тетрадь. И долго стоял, прижимая её к груди. Улыбался. Как дурак. Как мальчишка. Не всем нужно прожить четыре века, чтобы научиться так красиво говорить о чувствах. Кто-то просто рождается с этой способностью. Он вернулся к Тэхёну. Сел рядом. Посмотрел ещё раз. Потом аккуратно просунул руки под его плечи и ноги, поднял, как что-то хрупкое, почти невесомое, и уложил в свою кровать. Натянул одеяло. Подоткнул край. Тэхён пошевелился, но не проснулся. Лишь вздохнул чуть глубже, укутываясь в тепло. Как будто знал — здесь можно спать спокойно. Чонгук постоял пару секунд, смотря, как его лицо чуть подсвечивается светом с улицы. Потом вышел на кухню. Взял кружку, налил себе какао. В шкафу теперь всегда стояла коробка — он купил её специально, после того как однажды услышал от Тэхёна: «Я бы и сегодня выпил какао, если бы было». Теперь всегда было. Он выпил почти залпом. Не потому, что спешил. Потому что внутри было хорошо. Очень. Даже если страшно. Оставив кружку в раковине, он прошёл в гостевую комнату и лёг на кровать. Закрыл глаза. И на этот раз заснул не от усталости, а потому что мир впервые за долгое время казался не просто выживаемым — живым. Настоящим. А в его спальне, на чужой подушке, спал мальчишка в чёрной водолазке. Тот, ради которого стоило не умирать.