Проклятый жить

Пятница. Вечер.

Вечер выдался обычным — из тех, где всё идёт по давно отлаженной рутине. Чонгук проверял контрольные работы одиннадцатиклассников. Часы показывали 23:47 — он даже не заметил, как поздно стало. Обычно усталость к нему не приходила. Сотни лет — никогда. На столе скопилась стопка тетрадей. Он потянулся за следующей, но край листа скользнул по подушечке большого пальца — тонко, почти неощутимо. На коже появилась красная полоска. Обычный человек даже не обратил бы внимания. Чонгук задумчиво смотрел на порез. В прошлом это занимало пять секунд — и исчезало. Он машинально отсчитал до пяти. …ничего. Порез стал насыщенно-красным. Затем — выступила капля крови, медленно стекла к ладони. Он замер. Повторно отсчитал до десяти. До двадцати. До тридцати. Порез не затянулся. Тишина кабинета вдруг стала звенящей. Он поднялся, чувствуя странное — тяжёлое — биение сердца. Не как обычно: медленное, ровное, почти механическое. Сейчас оно било в виски. Он прошёл в ванную. Под жёстким светом лампы порез выглядел… обыкновенно. Больно. Настояще. Чонгук промыл палец под водой. Реакция на боль была ярче, чем он привык. Он заклеил ранку пластырем. Впервые за четыре века. Не считая давней осечки, после же всё заживало... Он долго смотрел на свою руку с пластырем — будто это была чужая. «Нет. Это… не может быть. Не сейчас. Не так.» Он вернулся в гостиную и хотел убрать тетради в сумку — но когда наклонился, почувствовал, как мышцы спины будто кто-то стянул ремнём. Он выпрямился медленно, с тяжестью. И вдруг — усталость. Настоящая, вязкая. Та, которой он не знал. Он сел на диван. Не раздеваясь. Просто сел, закрыв глаза. Сила уходила так, будто кто-то откручивал её изнутри. Страх накрыл не мгновенно — он пришёл тенью, сначала тихой. Потом — громче, отчётливее.

«Я смертен»

Горло сжалось. Он не помнил, когда в последний раз… боялся. Шаги Тэхёна по коридору — лёгкие, домашние — прозвучали, как далёкое эхо. Чонгук вскинул голову, но не смог ответить. Тэхён заглянул в комнату, увидел его полусидящим — сонный, улыбнулся, подошёл, легко коснулся плеча: — Гук, ты опять переутомился? Идём спать. Обычная заботливая фраза. Тэхён сказал её, ничего не подозревая. А Чонгук в этот момент понимал только одно: Мир изменился. И он не знает — к лучшему или к худшему.

Суббота. 7:30.

Утро пахло жареными тостами и апельсиновым соком — Тэхён всегда любил начинать выходные красиво. Он напевал что-то под нос, пока ставил на стол тарелки. Солнечный свет ложился на его волосы, делая их золотистыми, мягкими — почти нереальными. Чонгук стоял в проходе наблюдая, за Кимом, хозяйничающим на его кухне. Тэхён, завидев его, расплылся в улыбке. — Доброе утро, соня! Я уже думал, что придётся тащить тебя за уши. ТЫ обычно с первыми лучами солнца на ногах. Он подошёл ближе, обнял, уткнувшись носом в ключицу Чонгука. Тот хотел ответить привычно — крепко, уверенно — но объятие вышло… слабым. Тэхён заметил, но списал на сон. — Садись. Я сделал твои любимые тосты с мёдом и корицей. — Тэхён пододвинул тарелку. — И кофе. Крепкий, как ты любишь. Чонгук сел. Крепкий кофе. Раньше он пил его литрами — по привычке, не из-за потребности. Сейчас он вдыхал запах и ощущал, что ему нужен этот кофе, чтобы не провалиться лицом в тарелку. Тэхён болтал — легко, радостно, как всегда по утрам, когда рядом Чонгук. — Нам сегодня ещё в центр надо. Я видел новый магазин винила, думаю, тебе понравится. Если не понравится, я всё равно куплю пластинку, чтобы мучить тебя ею в машине. — Он улыбнулся, широко, солнцем. — Гук, ты слушаешь? Чонгук поднял взгляд. В глазах Тэхёна — свет, забота, жизнь. В своих — он чувствовал тень. — Слушаю, — ответил он тихо, и только после услышал собственный голос: хриплый, уставший. Тэхён нахмурился на секунду, внимательно изучая его лицо. — Ты точно в порядке? Чонгук усилием натянул лёгкую улыбку. — Просто… не выспался. Он знал, что это ложь. Маленькая, удобная ложь — первая из тех, что придётся говорить, чтобы скрыть неизбежное. Тэхён протянул руку и поправил ворот рубашки на его плече. — Тогда отдохнёшь сегодня после магазина. И никаких проверок тетрадей, ясно? Выходной — значит выходной. Чонгук кивнул, не доверяя голосу. Контраст был почти жесток: рядом с ним — жизнь, свежесть, будущее. А внутри него — обратный отсчёт. Пока Тэхён продолжал рассказывать о пластинках, Чонгук почувствовал, как сердце ударило неровно. Он незаметно сжал столешницу. Солнечный смех Тэхёна звучал, как напоминание о том, что он не готов. Не готов потерять этот звук. Не готов сказать правду. Не готов стать обычным — в момент, когда впервые за века у него было что-то, за что хотелось жить.

Понедельник 8:40.

Школа обычно просыпалась постепенно: коридоры сначала полупустые, потом волнами приходили ученики. Но сегодня всё было не так. К 8:50 у учительской уже собралась небольшая группа детей. 11-й класс ждал — Чонгука не было. Он не опаздывал никогда. Даже в дни, когда город заносило снегом и автобусы застревали, он приходил вовремя, как по часам. Мин Юнги вошёл в учительскую, держа кружку с горячим чаем. Увидев пустое рабочее место Чонгука, приподнял бровь. — Где наш железный человек? — пробормотал он вполголоса. Учителя перешёптывались. «Может, пробки?» — «Заболел?» — «Он вообще болеет?» Юнги фыркнул. — Чонгук? Заболел? Он скорее проверит тетради во время землетрясения, чем пропустит урок. Но когда время подошло к 9:10, без звонка, без сообщения — улыбка сползла с его лица. Он достал телефон, набрал номер Чонгука. Гудки тянулись. Без ответа. Это уже странно. Через двадцать минут дверь в учительскую открылась, и Чонгук вошёл. Не ворвался, как обычно — уверенным шагом, с папками под мышкой. А… вошёл медленно. Как будто каждое движение давалось ему через усилие. Он снял пальто — движение было почти незаметно скованным — и выдохнул слишком тяжело для обычного утра. Юнги наблюдал. Молча. — Прости, — выдавил Чонгук, опуская взгляд. — Задержался. Юнги изобразил лёгкую усмешку. — Что случилось? Разменял свой крепкий иммунитет на хроническую лень? Обычно Чонгук ответил бы шуткой, бросил бы колкую фразу в ответ. Но сейчас он только коротко сказал. — Не сейчас, Юнги. Слишком тихо. Слишком резко. И без энергии. Юнги замер. Этот тон был чужим. Не больным — человеческим. Он проводил Чонгука взглядом до самого класса.

***

Юнги, проходя по коридору, заметил толпу ребят у двери кабинета истории. Он собрался было их разогнать, но потом увидел: дети не шумят — они смотрят внутрь, через стекло. Что-то заставило Юнги тоже подойти. Внутри, за учительским столом, Чонгук спал. Уткнувшись лбом в согнутую руку. На столе — раскрытые тетради, красная ручка всё ещё в пальцах, будто он заснул во время проверки. Юнги очень долго смотрел на него. Секунду. Две. Десять. Учителя не спят в школе. Чонгук — тем более. Юнги вошёл, тихо прикрыл дверь. Подошёл, коснулся плеча. — Эй. Живой? Чонгук вздрогнул, поднял голову резко — глаза покрасневшие, будто он не спал полноценно всю ночь. Он моргнул, пытаясь сфокусироваться. — Я… просто закрыл глаза на минуту. Юнги медленно сел на край стола напротив, сложив руки. — Чонгук. Ты опоздал. Ты заснул. И ведёшь себя так, будто не я, а ты читал сочинения всю ночь. Он всмотрелся в него внимательно. — Что происходит? Чонгук сжал пальцы. На секунду на его лице промелькнула усталость — настоящая, не скрытая. Но он почти сразу спрятал её. — Всё в порядке, — отрезал он слишком резко. — Я сказал. Резкость ударила. Ученики за дверью вздрогнули, услышав тон. Юнги наклонил голову, прищурился. — Если ты собираешься меня послать, то хотя бы придумай что-то оригинальнее. Он сделал паузу. Потом тише, серьёзнее: — Я знаю тебя слишком давно. Ты не “в порядке”. Тишина повисла между ними. Чонгук отвернулся к окну — будто боялся, что если посмотрит в глаза друга, то… сломается. Юнги молча вышел и вернулся через несколько минут с двумя стаканчиками кофе. Одну поставил на стол рядом с Чонгуком. — Взял тебе без сахара. Ты же терпеть не можешь сладкое в кофе, — напомнил он, будто проверяя, помнит ли Чонгук хоть что-то. Тот молчал. Юнги прислонился к краю стола, скрестив руки. — Хочешь рассказать сейчас или я буду таскаться за тобой целый вечер, пока не сломаешься? Чонгук выдохнул. Негромко. Тяжело. Он устал держать фасад — и Юнги был тем человеком, перед кем хотелось бы не притворяться, если бы он умел позволить себе слабость. — Юнги… не дави, — хрипло сказал он. — Я и не давлю. Я здесь. И я вижу, что ты… — Юнги на секунду подбирает слово, — что-то скрываешь. И тебе чертовски плохо. Молчание. Чонгук сжал пальцы в кулак — и в этот момент пластырь на ране у края большого пальца чуть сдвинулся. Под ним кожа была воспалённой, чуть припухшей. Юнги заметил. Он взял руку Чонгука, перевернул ладонью вверх — медленно, почти осторожно, словно боялся спугнуть момент. — Порез? Ты? — он тихо усмехнулся, но в голосе дрогнула нотка недоверия. — Тебя же порезать — всё равно что попытаться сломать броню карандашом. Ни разу не видел на тебе ран. И вот здесь что-то внутри Чонгука оборвалось. Накопленные за дни страх, истощение, невозможность признаться Тэхёну, постоянная ложь, попытки держать контроль — всё это вырвалось наружу без фильтра. — Я… больше не могу, — прошептал он, опустив голову. Голос дрогнул. — Понимаешь? То, что держало меня… исчезает. И я не знаю, как жить, если я… Он не договорил, потому что горло сжалось. Юнги замер. Он видел Чонгука в гневе, в холодной отстранённости, в сарказме… но сломленным — никогда. — Чонгук, — Юнги сел рядом, уже без шуток. — Что значит “исчезает”? Ты говоришь так, будто… Чонгук поднял на него взгляд — тот самый, который Юнги видел у людей, потерявших что-то жизненно важное. — Я был бессмертен, Юнги. Тишина упала плотной тканью — без возможности пошевелиться, без воздуха. Юнги моргнул, посмотрел на него — сначала с удивлением, потом с недоверием, потом с рефлекторной защитной шуткой. — Чонгук, если это попытка оригинально объяснить опоздание — то, признаю, мать твою, креативно. Но— — Я прожил четыреста двадцать три года. Голос был тихим, низким, ровным — но в нём было больше правды, чем Юнги хотел слышать. — И впервые… я умираю. Медленно, но умираю. Юнги открыл рот — но слова застряли. Он видел перед собой не учителя, не коллегу… а человека, который признался в невозможном с такой болью, что шутка не помещалась рядом. Он опустил глаза на пластырь. На усталость в лице Чонгука. На тёмные круги под глазами. На дрожь в пальцах. И впервые у него мелькнула мысль: А если он не шутит? Кофе давно остыл, но Юнги всё равно продолжал обхватывать ладонями бумажный стакан, будто тот ещё мог греть. В кабинете было тихо, только слабый гул вентиляции и редкие шаги охраны где-то в дальнем коридоре. Чонгук сидел напротив — слишком молчаливый, слишком будто… маленький. Не похожий на себя. Юнги сглотнул, наконец заставляя себя произнести вслух то, что уже витало в воздухе. — Чон… — он посмотрел прямо на него. — Ты ведь… не шутил, да? Чонгук поднял глаза. Взгляд был не усталый — выжженный. Как будто он тащил этот секрет столько веков, что руки наконец разжались сами. Он чуть улыбнулся — не защищаясь, а будто сдаваясь. — Нет, — тихо. — Не шутил. Воздух в комнате будто сгустился. Юнги выдохнул, медленно, осторожно, будто боялся спугнуть хрупкое признание. — Хорошо, — он кивнул, и голос дрогнул. — Тогда скажи… кто ты такой, Чонгук? Молчание. И в нём — выбор. Огромный, тяжёлый. Чонгук отвёл взгляд к окну. За стеклом раскинулся тёмный школьный двор, мокрый от вечернего дождя. — Я… слишком давно живу, Юнги. Лёгкая, почти смущённая фраза — но в ней чувствовались столетия. Юнги хотел усмехнуться, как раньше. Выдать колкость. Сказать что-то про «долго живущего 35-летнего учителя истории». Но не смог. Внутри что-то щёлкнуло — понимание. Очень тихое, но неотвратимое. — Насколько давно? — спросил уже почти шёпотом. Чонгук впервые за весь вечер поднял на него глаза полностью открыто. — Я родился в тысяча пятьсот девяносто седьмом году. Первого сентября. Юнги выронил бы стакан, если б руки не застыли, как у скульптуры. Он даже не сразу понял, что перестал дышать. — Пятнадцать… — он пересчитал в голове автоматически. — Шестьдесят? Семнадцатый век? Это… — он усмехнулся нервно. — Откуда ты это взял? Какую книгу прочитал, чтобы так уверенно говорить? Чонгук тихо, почти виновато, улыбнулся, а потом не спеша достал из портфеля папку. Ту самую — со старинными фотографиями, вырезками, пожелтевшими билетами, письмами. Положил на стол, придвинул ближе. — Я знаю, ты подумаешь о фотошопе. Или о розыгрыше. И… я бы сам так подумал. Но это — моя жизнь. Слишком длинная, если честно. Юнги осторожно взял верхний снимок. Чёрно-белая фотография. У каменного здания — группа людей. И среди них… лицо, такое же, как сейчас. Может, моложе. Может, нет. Никаких следов монтажа. — Это просто… похоже, — прошептал Юнги, но уверенность уже трещала. — Ты похож на предка, на двойника… — Юнги, — мягко перебил Чонгук. — Ты же сам сколько раз говорил, что я «родился не в тот век». Что я веду себя, как будто помню сотни лет истории. Ты думаешь, ты ошибался? Юнги замер. Да, он говорил. Говорил много, с лёгкой иронией — но всегда с ощущением правды за шуткой. Он поднял взгляд — и увидел в Чонгуке не учителя, не коллегу… а человека, который очень устал быть один. И в этот момент в нём щёлкнуло что-то другое — не страх, а сочувствие. — Значит… ты был бессмертным, — произнёс тихо, почти аккуратно, как будто примерял слово на вкус. — И сейчас… перестал? Чонгук закрыл глаза. Вдохнул глубоко, как будто впервые позволил себе признаться в этом вслух. — Да. Похоже… всё закончилось. Несколько секунд Юнги молча смотрел на него, а потом — очень медленно, но уверенно — придвинул свою ладонь ближе к его. Не касаясь. Просто рядом. — Тогда… тебе сейчас страшно? Чонгук не ожидал этого вопроса. Щёки едва заметно дрогнули, будто он сдерживал что-то давно захлёстывающее. — Да, — он выдохнул. — Но почему-то… не так, как я думал. Юнги, впервые за разговор, улыбнулся — тепло, по-человечески. — Потому что ты больше не один. И если ты решил рассказать это мне… — он сделал паузу, давая вес словам, — значит, тебе тоже нужен кто-то, кто понесёт это рядом. Юнги листал фотографии, почти боясь дотронуться до вековой пыли на них, и вдруг спросил тихо. — Был хоть один момент… когда эта твоя «длинная жизнь» была не таким адом? Что-то, что ты вспоминаешь и… не жалеешь, что прожил? Чонгук опустил взгляд. На мгновение — как будто ушёл куда-то далеко, туда, где воздух пах иначе, звук улиц был другим, и даже солнце светило теплее. Когда заговорил, голос смягчился, будто теплом стелился по комнате. — Был. Один из тех… что до сих пор греют. Он собирался начать сухо, но память вернула запахи, краски. И его накрыло. — Тогда лето было ярче...

***

Чонгук тогда вновь полностью поменял своё местоположение. Окружение и место работы. Снова всё сначала, чтобы не узнали и не сдали на опыты. Чонгук шёл по узкой улочке, стараясь не встречаться взглядом ни с кем. Он тогда уже знал, что люди привязываются, а он — нет. Не мог. Не имел права. И вдруг — тихий смешок. Не звонкий, не дерзкий. Тот, что бывает только у совсем маленьких детей — когда им просто радостно жить. — Дядя! Он обернулся. На ступеньке дома сидел мальчик лет пяти-шести, с круглым лицом, с ямочками на щёках, в слишком большом поясе поверх ханбока, который сползал набок. Глаза — чёрные бусинки — смотрели на Чонгука так, будто он был чудом. Чонгук тогда не понял, что ответить. Уже собирался пройти мимо — лучше не замечать, лучше не запоминать — но ребёнок встал, подбежал и смело поймал его за рукав. — Ты грустный. — сказал просто, как только дети умеют говорить правду без страха. — Хочешь персик? В маленьких ладонях — один, самый спелый, самый любимый ребёнком плод. Отданный без сомнения. Чонгук помнил, как растерялся. Как хотел отказаться. Он должен был. Но мальчик посмотрел так тепло, что он впервые за годы… улыбнулся. — Как тебя зовут? — спросил он тогда. — Сокджин. — гордо. И тут же потянулся ближе, как будто раскрывая секрет. — А тебя я уже знаю. Ты Чонгук. У него перехватило дыхание. Не из-за имени — дети часто слышали, что «странный мужчина» ходит по округе. Но в том было что-то иное. Как будто мальчик знал его не впервые. — Ты откуда меня знаешь? — спросил удивлённо. Сокджин задумчиво посмотрел на него, моргнул, потом пожал крошечными плечами: — Просто знаю. Ты… хороший. Только один. — он немного помялся, будто ищет слово. — Не будь один, ладно? И протянул ему персик ещё ближе, настойчивее. Как лекарство от одиночества. Чонгук взял. И запомнил этот вкус — сладкий, как лето, и горький, как память о том, что он не имеет права оставаться. Он ушёл дальше по улице через минуту — но ещё долго оглядывался. А мальчик всё стоял на ступеньке и махал ему, пока он не скрылся за поворотом.

***

Чонгук моргнул, возвращаясь в кабинет. Юнги слушал не дыша, будто боялся спугнуть тепло этого воспоминания. — Он был… солнечным ребёнком, — тихо сказал Чонгук. — И, наверное… первым, кто увидел во мне не чудовище, а просто человека. Юнги улыбнулся грустно, но с каким-то светом. — Звучит так, будто он был тем, кто… впервые тебя спас. Чонгук чуть качнул головой. — Скорее… напомнил, что жизнь может быть тёплой. Даже для меня. Из-за него мне пришлось заново переезжать и из-за него же я вернулся сюда, устраиваясь работать уже в его школу.