Рассвет

Утром, когда я вышла из душа, то услышала жалобное: «Софочкааааа! Софааааа!» из спальни. Когда я пришла, то увидела проснувшегося Рафи, который беспомощно лежал и стонал. — Мамочки… Господи, как больно жить… — А я тебе вчера говорила вставать? Говорила. — я легла рядом и подняла одеяло ему повыше, чтобы он не мерз. — Совсем плохо? — Да… Боже, даже дышать больно. Весь живот болит, вся поясница, бедра, плечи. Всё! — Ну ты же совсем не спортивный у меня. — я принялась ласкать его огромный живот. — Не надо было вот так сразу аж минуту стоять. Тебе и двадцати секунд много было бы, ты же тяжеленький. Ты когда в последний раз физическими упражнениями занимался? Он задумался, вспоминая. — В Риме. — В Риме? — не поняла я. — При дворе Цезаря. — Чт… Господи, Рафи! — Даже встать не могу, мамочки! — Я принесу разогревающую мазь. Просто полежи и старайся не двигаться. Я позвоню Редклиффу. — Спасибо. Соф, ещё одна вещь. — Какая? — Кушать хочу. Я поцеловала его и сказала, что принесу завтрак в постель. Отпросила его с работы, и затем пришла в комнату с подносом сэндвичей и чая с бергамотом. И затем стала массирующими движениями наносить мазь. На бочка, плечи, спинку, бедра, предплечья, и особое внимание уделила приличному животику, что мой ангелочек себе отъел, бережно водя руками по области пресса, верхнего и нижнего. Хотя, оба было сложно нащупать через плотный слой мягкого горячего жирка. Днём я захотела испечь оладушки. Смешав в плошке сахар и дрожжи, и достав пакет муки, я полезла искать рецепт сиропа повкуснее. Ну и пока я копошилась в шкафу с книгами, среди которых хранился мой блокнотик, поднялся Рафи, который со стонами и кряхтением полз на кухню за чаем. Через десять минут он вместе с наполовину опустошённой кружкой пришёл ко мне. — Ты что ищешь? — Рецепт сиропа с персиками и жасмином. О, нашла! — всликнула я, найдя блокнот. Чмокнула Рафи в щёчку. — Тебе ещё больно? Полежи, я принесу тебе всё сама. — Я устал лежать. Давай хоть помогу. Я попросила его достать мне кастрюлю для теста с верхней полки. И вот, только я раскрыла нужную страницу, как увидела, что плошка с сахаром и дрожжами опустела. — А… а где? — спросила я. — М? — Рафи глянул на плошку. — Кстати, спросить хотел куда ты дела сахарницу, и зачем высыпала сахар сюда? — Только не говори мне, что ты брал его отсюда! — Ладно, не скажу. А почему я не должен был этого делать? — Раф, там дрожжи были! Ты положил это в чай?! Он замер. Взялся за живот. — Мама… — Ты сколько положил? — я схватила его за брюшко. Хотя, я и так знаю, что он три ложки с горкой себе в чай насыпал, он его сладким любит пить. — Много. Это вторая чашка. — Так ты первую выпил… так, сиди, я сейчас какие-нибудь таблетки гляну… Но он сорвался с места, схватив пачку салфеток, и устремился в ванную. Через десять секунд его вырвало, судя по звукам. Рафи стонал, обнимал унитаз и держался за живот и лоб. Я села сзади и обняла его, поглаживая брюшко. Внутри сильно бурлило. Видимо, часть дрожжей всё-таки осталась. Рафи вытерся салфетками и тяжело вздохнул. — Тошнит ещё? — Мутит очень. Просто скажи, куда ты дела сахарницу? — На подоконнике она. — виновато пискнула я, гладя его большой животик. — Извини меня пожалуйста, я же не знала, что ты поднимешься и чай пойдёшь пить. Он поскулил и уткнулся макушкой в стену. — Если я лопну, то завещаю тебе свою часть кровати и шапку. — Я сохраню их. — И напишу записку, которую приклею сахарнице: «а ведь если бы не подоконник, я был бы живой». Я слабо улыбнулась краем губ. — Пойдём в постельку. Хочешь попить? — Немного. — Идём. Что мне сделать, чтобы ты меня простил? — Не менять дислокацию сахарницы. И ещё пончиков хочу. — С кремом? — Шоколадным. Я чмокнула его в макушку и пошла заказывать извинительные пончики. Правда, к моменту, когда и их привезли, и оладушки с сиропом я сделала, дрожи напомнили о своём существовании. — Софаааааа! — с ужасом донеслось из спальни. — Что случилось? — с паникой ворвалась я, едва успев закрыть дверь за курьером. — Я умираю, господи, побудь рядышком, мне очень сильно плохо! Я сперва думала, что его тошнит, или из-за боли в мышцах он не может удобно устроиться один. Но проблема была в другом. Дрожжи стали размножаться, им требовалось место. И у Рафи сильно раздулся живот. Он был тугим и округлым, как когда он объедается по вечерам, и потом всем видом просит ласки и заботы о растолстевшем плотном брюшке. Рафи сильно прижался ко мне боком и закрыл глаза, оглаживая чрево моей ладонью. В конце концов, он задремал, и массировать большой животик стала я. Гладя и немножко покачивая, я невольно кусала губы. Нехорошо конечно, и даже немного странно, но мне нравится, что у него такой большой живот. Идеально округлый, бледноватый, горячий, приятный, плотненький и толстенький, мягкий и уютный… такой… такой прекрасный… его не делают менее привлекательным даже растяжки, как у рожавшей женщины. Розоватые, какие-то тусклые, какие-то поярче. Нет, эффект мне нравится, но насильно кормить Рафи дрожжами конечно нельзя — ему же плохо, мутит и тошнит всё ещё. Действовать надо старым дедовским способом. Откормим. И будет он у нас румяненьким, кругленьким, милым мальчиком. Я считаю, это честно. Он меня откормил, и я его тоже. Я легонечко похлопала тугой животик, подняла ткань белой футболки с изображением Санты, и прильнула к нежной и горячей коже щекой. Довольно потёрлась. — Люблю тебя. Булочка. — тихо сказала я, и поцеловала животик под самым пупком. Едва я подняла голову, как увидела, что Рафи не спит, а пялит на меня. Ой. — Я тебя тоже, пышечка. — ответил он, смотря на моё ошалевшее от неожиданности лицо. Я медленно опустила его футболку и разгладила складки ткани на брюшке, делая это с излишним усердием, потому что слегка засмущалась своего порыва. Лишь бы в глаза ему сейчас не смотреть. Однако порыв воздуха толкнул меня вперёд, заставив лететь к подушке, и Рафи ухватил меня за плечи, прижав к себе и обнимая. Он довольно чмокнул меня в висок. — Моя мармеладочка, моя вафелька самая любимая. — Ничего не было, ты ничего не видел! — Всё я видел, всё было. — Я обиделась. — По-моему, это Я тут дрожжей наелся. — Ладно, я не обиделась. Я возмущена. — Аргумент тот же. — Слушай, я просто полапала твой живот, это ничего не значит. — Ничего, что мы четыре года встречаемся? — Вообще нет. — А то, что мы в душ вместе ходим? Я вообще не понимаю, почему стесняешься ты, хотя по логике должен я. — Ну тебе-то плохо. Отравился, утомился, сплошные страдания. — Неправда. В моей жизни полно хороших вещей, которые я люблю. Например ты. Или работа. Или рассветы. — А еда? — Это моя святыня. — А я в еде? Он задумался. Затем мечтательно улыбнулся и хихикул. — Что ты? — Я представил тебя вафлей, которую я съел и теперь ты живёшь у меня в животике. — Было бы круто, но сейчас у тебя в животике для меня места не будет. — я легонько его похлопала. — Хоть немножко полегче стало? — Да. Просто больше не трогай сахарницу. Никогда. — Не буду. Твои пончики приехали, и оладушки с сиропом готовы. Сможешь покушать, или пока не будешь? — Это будет очень сложно, но я попытаюсь. — сказал он, театрально вскинув руку ко лбу. Я усмехнулась и чмокнула его в щёчку. — Я тебе потом спинку помну, как поешь. И плечи. — И всё? — разочарованно сказал Раф. — А что ещё ты хочешь, чтобы я помяла? Вместо ответа он уложил обе мои руки себе на брюшко. Я улыбнулась, погладив его. — Ладно, пузечко тоже. — Знаешь, если каждый раз после физических упражнений меня будешь мять ты, я наверное в зал ходить начну. — улыбнулся Рафи, поглаживая меня по боку. — Я тебя не пущу — Почему? — хохотнул он — Потому что мне ты толстеньким нравишься. И худоба тебе не пойдёт. — С чего вдруг? — С того, что я так сказала. — Я как бы коп. — Копы бывают тол... Дородными. — Ладно, я ангел. — Ой! Ой! Шесть тысяч лет ему было нормально, теперь гляньте, он решил, что ангел должен быть худым! — Ладно тебе, пышечка, я пошутил. — А всё, меня понесло. И чтоб ты знал, я втайне от тебя… Бегала! Он эпично ахнул. Потом шикнул от боли, взялся за пузо, и сделал страдальческое лицо. — Кармина, как ты могла? После всего, что между нами было, ты бегала! — Я предала наши клятвы, Алехандро! — После всех пирожных! Всех кафе, в которых мы сидели, всех съеденных эклеров и бизе, Кармина! — Да! Я сбросила двести грамм, чтоб ты знал! — Умри же, изменница! Он повалил меня рядом с собой. Я сделала вид, что умираю. Посмеявшись, мы поцеловались, и потом взялись за пончики и оладушки, восстанавливая нервы и потраченные Рафаэллочкой калории. Ведь мы не можем допустить, чтобы единственный страж порядка в нашей паре похудел и лишился сил от голода.