до потери пульса.

неловкое молчание на этот раз затянулось. господи, да что вообще сейчас можно сказать? к горлу снова подступают цветы, еще немного, и оправдания уже не спасут. надо срочно что-то придумать. на кону стоит черезчур многое, дабы оставлять всё на самотёк. посмеяться, мол: "ахха, ты правда поверил? смешной такой, Цукаса-кун!" — отличная идея. только вот незадача, он закашляется. вряд ли вообще успеет убежать в ванную. без осуждающего взгляда блондина Руи точно не останется. его закопают прямо здесь. прямо в этой чертовой гостиной, под ламинатом, и его никогда никто не найдет, а Тенмы будут с презрением вспоминать его уродливую натуру. блятьблятьблять, как быть-то. — пхахах, а знаешь.. — первым заговорил Цукаса. он тихонько посмеялся над чем-то, прежде чем продолжить, поднял взгляд на Камиширо и прищурил глаза, хитро улыбаясь, — ты думаешь, мне слабо? .. а разве нет? режиссёр даже не знает, почему не может выжать из себя хоть слово: то ли от цветов, то ли от шока. нет уж, так просто он в этой войне не сдастся. парень, сглотнув и проморгав, лукаво глянул на блондина. — именно так я и думаю, Цукаса-кун. актёр всегда любил вызовы. на слабо он мог сделать многое, особенно, если на слабо его брал режиссер. "а слабо сделать двойное сальто на сцене?" — и тот делал. долго трудился, но делал. вот и сейчас Руи был уверен: пара секунд и его сердце разорвется на миллионы маленьких кусочков. когда душа разрывается от горя — это одни чувства. тебе неимоверно больно, внутри пусто, но что-то намертво впивается в грудную клетку. словно тысячи маленьких, однако таких острых осколков стекла разлетаются салютом по всему телу. некоторые попадают и в желудок, перекрывая тому всякое желание поесть, а некоторые — прямиком к рукам. только вот, режут они не изнутри. раньше казалось, будто царапины облегчают ношу. ты отвлекаешься, когда вырисовываешь тюремную решётку на запястье. только вот, со временем этого становится недостаточно. спортивные браслеты уже не могут закрыть область повреждений, в дело идут бедра, ноги.. и это ужасно. от этого невозможно трудно избавиться, об этом ты всегда будешь помнить. это навсегда останется шрамами на твоем теле. но самое угнетающее — шрамы останутся и внутри. какие-то кровоточат при повреждении, какие-то — постоянно. блондин аккуратно приблизился к пурпурно-волосому, чуть облакачиваясь на него, упираясь одной рукой на диван, а вторую осторожно укладывая на щеку Камиширо. пресвятые чёртики, как же он близко.. чудесные желтые глазки открыто смотрят в кошачьи напротив, будто спрашивая разрешения. будто не получили его ранее. будто они оба не знают, зачем Камиширо всегда берёт парня на слабо, будто они оба понятия не имеют о страсти Тенмы к опровержению этих "слабо". слышно сердцебиение. два сердцебиения. они слышны обоим, и обоим от этого весьма смешно. собравшись-таки с мыслями, Цукаса осторожно, словно на пробу, коснулся губами кончика носа парня напротив. тот же мог только завороженно наблюдать за возлюбленным и поражаться, как легко ему удалось позволить себе такое прозвище для звездочки. звездочка же со всей нежностью поцеловал одну щеку Руи, а после, уже более играючи и громко — вторую. взял его лицо в свои ручки и победно смотрел за краснеющим парнишей. и совсем не важно, что заливаются краской оба. уже через пару секунд оба залились смехом, уж слишком забавно они сидели. когда сердце разрывается от нежности — будто разрывается вся одежда. ты остаешься совершенно открытым перед любовью. сложно ведь лгать тому, о ком мечтаешь по ночам, кому посвящаешь свою самую нежную интонацию. — боже мой, Камиширо, видел бы ты своё лицо! — блондин, уткнувшийся в грудь режиссёра, все никак не мог успокоиться. конечно, легко живётся, когда смеешься от забавного удивления, смешанного с наслаждением, а не от безысходности. — давай повторим, только я это засниму? оу. повторим. господи, это невыносимо.. как можно быть настолько милым и убивающим одновременно? мало того, что говорить и дышать с каждой секундой всё труднее, так еще и опылить ромашки прилетела стая бабочек, что порхают по всем внутренностям. — Цукаса-кун, напомни, зачем тебе запись наших поцелуев? — по-кошачьи улыбаясь протянул Руи. нет, ну не один он ведь должен биться в смущении! — ... я не- — щечки Тенмы предательски порозовели, выдавая его мысли. недолго же он догадывался, о чем говорит Камиширо. "мы можем повторить, знаешь. только, чуть изменим направление губ и рук.. " нет. в этот раз режиссер точно не станет говорить первое, что в голову взбредет. боже, ему срочно нужен воздух.. — все в порядке, Цукаса-кун, я просто шучу. пойду на балкон, душновато, — усмехнувшись, ответил Руи и оставил блондина наедине со своими мыслями. он не увидел его реакции. точнее, увидел ее первую часть, но а всё остальное? рассердился ли Цу от того, что его оставили одного? он всё так же смущается? может, он вообще уже собрался выставлять юношу за дверь? ох, эти вопросы кружат голову слишком сильно.. на улице прохладно. природа заботливо раздела деревья от старых листьев, дабы даровать им новую жизнь, с той же нежностью обвеяла холодком вышедшего Камиширо. от смены температуры голова прояснилась, но стало зябко. однако, заходить обратно — страшно. там Тенма, там, наверняка, множество вопросов, на которые придется отвечать.. или, может, наоборот? вдруг актер не станет ничего спрашивать? притворится, будто ничего не было, продолжит жить дальше... или, начнет избегать режиссёра. блеск. на щеке и носу все еще ощущались невесомые поцелуи звёздочки. от них тепло, по душе разливается неимоверно приятное ощущение спокойствия, если не вспоминать о последствиях невинного "слабо". в памяти все еще жив образ чуть покрасневшего Цу, который, кажется, тоже безумно волновался в тот момент. вспоминая его взгляд сейчас, у Руи в сознании оживает надежда на взаимность. однако, тут же разбивается с дребезгом, когда просыпаются сомнения. так ли всё было на самом деле? может, это Камиширо напридумывал себе невесть что? мало ли, заворожился, задумался, улетел в другое измерение, да всё возможно! его целовал его любимый человек, как в такой ситуации вообще оставаться в своем рассудке? дверь за парнем тихо скрипнула, на его плечи опустился плед. блондин, укутанный в еще один, встал рядом, облокачиваясь на перила и смотря вниз. — слушай, Руи-кун.. думаю, нам нужно поговорить. — он говорил неуверенно, тихо, но так, чтобы его услышали. смотреть в его сторону казалось опасным действием, соверши которое — полетишь вниз. натянув ткань на себя посильнее, режиссёр ответил. — да, Цукаса-кун?