Невеста

Замученная острым солнцем, Степь дремала. В окно Омута заглядывал малый её кусочек, самая окраина — чуть приоткрытая тайна. Свесив тонкие лодыжки с подоконника, и удерживаясь ладонью за деревянные рамы, ты сколько не всматривайся, а городской флёр покрывает душистую степь предрассудками. Шагая прочь от города, ныряя в наполненный ароматами простор, Ева жалела, что вышла без теплой одежды. Прохладные ветры качали высокие стебли и окутывали тело, вызывая табун мурашек по обнаженной коже. Дневной жар растворился и морозные объятия накрыли засыпающий мир. Ева Ян шла без разбору — вперёд, сквозь спутанные заросли. За спиной город шумел собачьим лаем, грохотом дверей и детскими криками — впереди шептал Уклад. Разноголосый шёпот травы дурманит рассудок, щекочет нос и царапается изнутри. Красный август, цветущий август,— месяц, убивающий обилием тяжёлых запахов. Плеяды сонных жуков кружатся в хороводах, мимо которых осторожно пробирается девушка. Вдалеке стрекочет оркестр цикад, где-то мычит стадо быков, а на горизонте, еле уловимые взгляду, возносятся к небесам кострища Червей. Степняков Ева боится до ужаса, держится от них поодаль, но одновременно так жаждет столкнуться лицом к лицу. Коснуться нежной руки Травяной Невесты; Услышать говор одонга с твирью; С головой погрузиться в дикий и чуждый быт Уклада. Солнце каплей смолы закатывается за горизонт, а вслед небо пропитывается алым заревом. Кровь смешивается с землёй, небеса едины с почвой, угасающие янтарные отблески режут багряный небосвод — духота перед глазами все цвета мешает красочным калейдоскопом. Ева замирает и оглядывается — вокруг ни души. Босые стопы ободраны колючей травой, редкими камнями, коленки отбиты случайными падениями. Её глаза не ведали степных троп. Немногие по линиям ходить умели, — для несведущих простор закрывался, дороги прятались, скрываемые стеблями пустоцветов. Глубоко в степь ходить опасно, страшно и нельзя. Сердце в груди лихорадочно бьётся, но Ева подбадривает себя, озираясь на очертания города позади. Дом давил стенами, душил красочными обоями, и подушки твердостью пронзали голову. Вид Собора из окна дразнил белыми стенами, темными окнами, пустотой залов — пустотой святыни. Такой огромный и никчёмный, он отталкивал и закрывался, острым углом встречал светлый девичий взгляд. Степь по другую сторону дома материнской лаской протягивала руки и шептала неразборчиво, но так важно, что расслышать надо — и Ева поддалась. Побрела на закате дня за город, не ведая цели и причин, но внутренний зов не обуздать. Ветер волнует ткани одежд, высокую траву и набрасывает пряди на глаза. Руки скользят по потокам, ладони плавно раскачиваются опадающими красными листьями. Девушка опускает веки и вспоминает танцующих Травяных Невест. Она видела пляски в кабаке Стаматина. Видела, как вкладывают они нечто большее в свой танец, чем просто движения под варварские песни. Их с трудом удавалось разговорить, но сколько стоило каждое прозвучавшее слово! Сколько смысла находилось в их танце! Ева слушала с замиранием сердца и чувствовала, как что-то пробуждается в ней, как рождается необъяснимая близость к диким женщинам, сотворённым Степью. Они — особенные, священные, далёкие от понимания. Их стопы — благо земле. Их руки — птица, что мёртвым телом летит в могилу. Они не девушки, а горькие травы, качающиеся под порывы ветра. Ева вскидывает ладони, расправляет их, как два крыла. Движет, словно сквозь поток воды, словно кровь по сосудам. Пятка скользит по земле, носок очерчивает круг — и Ева кружится под шум живого. Она переполнена душой, но чуждой степи. В дар Земле ей нечего воздать, и взывать из-под почвы магическую траву она не в силах. Бесполезный танец, насмешка, трата времени. Девушка запинается, неуклюже опускается наземь и ком слёз встревает в горле. Грудь трепещет как у подбитой птахи, пальцы зарываются в землю — вот-вот капли побегут по нежным щекам. Комья земли теплые, невероятно горячие. Чем глубже погружаются пальцы, тем жарче становится коже. Савьюр оплетает белые запястья, кровавая твирь путается в золотистых волосах. Бам-бам-бам — то биение сердца. Барабан жизни под пальцами. Ева затихает, замирает, и вслушивается, всматривается. Кажется, будто земля под нею пульсирует, движется — Ева ощущает жизнь и чувствует запах крови. Страх сменился чем-то родным, несуществующем на её языке. Небо утонуло в красном закате. В сумерках проснулся новый цветок. Пряная твирь взмыла вверх, кровавым оттенком обещая детям Бодхо доброту и ласку. Ева забывает дышать, грудь жжёт, а кожу колет. Что-то происходит, неведомое ей, но близкое. Звучит колыбельная Матери Бодхо, она поёт шелестом травы степным детям, убаюкивает мясников и червей, дарует ночной покой служителям. Отзвуком доносится до Евы мотивы в шорохе трав. Если прислушаться, то... — Эй! Ева! Девушка вздрагивает, тут же вскакивает на ноги и оглядывается по сторонам. Дыхание рвется изнутри, комья земли падают с трясущихся пальцев. Кожа запястья оцарапана резким движением. Растерянная и испуганная, Ева видит идущего вдали Андрея. Он машет рукой и торопливо пробирается сквозь заросли. — Ева, ты какого чёрта торчишь здесь посреди ночи? Тут же степняки шатаются, не боишься, а? — Стаматин на ходу осыпается бранью. Добирается до Евы Ян, убирает с её волос запутавшуюся сухую траву и зло хмурится. — Андрей! Не делай такое лицо! Я собирала цветы на гербарий, и вот, задержалась немного,— Ева кокетливо льнёт к мужчине, оплетает его локоть тонкими руками и улыбается так, как умела только она. Злость свирепого Стаматина сразу растворилась, будто её не бывало. Ему оставалось только вздохнуть и покачать головой от бессилия перед этим светлым лучиком солнца. — Уже темно, я тебя до Омута одну не пущу. И не хихикай ты так беззаботно! Пойдёшь со мной в кабак. Я раздобыл новый рецепт твиринового настоя. С Петром первые попробуете. Ни один степняк такого сварить не сумеет. Ева улыбалась, прижимаясь ближе к неспешно идущему Андрею. Его голос заглушил прочие звуки, согрел новым теплом. Безымянное плетение трав угасло, в душе повисло горькое послевкусие. Теплое, металлическое, кровью отдающее. Степь осталась позади. Танцем очерченные следы проросли самой светлой из всех трав.