Часть 6 — Снежинки, похожие на звёзды
24 декабря 2022 г., 18:00
— Мы можем связаться с курьером, чтобы он объяснил всю ситуацию получившему заказ человеку, — предлагает девушка.
Хёнджин кусает губы.
— И сколько… сколько времени это займёт?
— Если курьер сейчас на выезде, то как минимум через полчаса он сможет вернуться в Сокван-дон.
Через полчаса… Возвращаться в район Хёнджина придётся около часа с такими пробками, и есть вероятность того, что он вообще не успеет подготовиться к предложению до приезда Бомгю. Тем более после таких приключений в снегопад цветы и торт наверняка будут в менее сносном состоянии… Хёнджин хочет, чтобы всё было идеально.
— Нет-нет, не надо, спасибо. Я… я знаю человека, проживающего по этому адресу, — врёт он, чтобы быстрее окончить разговор. — Так что я сам с ним свяжусь и объясню ситуацию.
— Может, желаете сделать новый заказ? — интересуется сотрудница. — С радостью подберём вам и сладкое, и цветы.
— Нет, спасибо, — словно на инстинкте отвечает Хёнджин, пустым взглядом смотря в точку на двери: поблёскивают в темноте пластиковые шарики-ягоды и атласные банты на искусственном венке омелы. — Извините за беспокойство. Я, кажется, знаю, как решить проблему.
— О… — видимо, с лёгким недоумением в голосе произносит девушка. — Хорошо, поняла вас. Если возникнут вопросы, обращайтесь.
— Простите снова, — кивает Хёнджин. — И спасибо большое за помощь. С наступающим вас.
— И вас. Хорошего вечера!
Хёнджин сбрасывает вызов и остаётся в полной темноте пустой квартиры.
Капля растаявшего снега стекает вниз по пряди и со стуком разбивается о пол.
Как он мог так просчитаться? Отправить торт, на коробке которого было выведено предложение руки и сердца, по неверному адресу?! И бог с ними, с цветами, ну мало ли у кого ещё сегодня день рождения, да и букет можно оправдать подарком от анонима, но… торт? Кому он может попасть в руки? Если получательницей окажется девушка, женатая пара, они сразу поймут, что это ошибка, но вдруг его привезли на порог одинокого мужчины? Что он может подумать из-за промаха Хёнджина? Вдруг он сам влюблён в кого-нибудь, вдруг состоит в отношениях, вдруг у него есть человек, который потенциально может сделать похожий подарок, но никогда не сделает, и это разобьёт ему сердце?… В ночь Рождества — вдруг он мечтает о чуде? Наконец смог коснуться этого чуда рукой, а окажется, что оно вовсе не к нему приходило?…
Хёнджин старается дышать ровно, быстро соображая. Хмель от шампанского постепенно выветривается, и он остаётся в беспощадном и равнодушном холоде путающихся мыслей. Был бы он свободен, то мгновенно отправился бы по своему старому адресу, чтобы предупредить человека, но это будет только потерей времени, а действовать нужно прямо сейчас. Возможно, только утром он сможет навестить человека. Извиниться перед ним. Объяснить ситуацию. Угостить, например, десертом или кофе. Но тогда получается, что за целую ночь тот человек ни разу не сомкнёт глаз? Будет гадать, кто же признался ему в любви? Или придумает себе целую историю похлеще рассказов Криса, а наутро всё волшебство выветрится, не оставив ему даже надежду на взаимность его чувств?
Хотя… Хёнджин жил в Сокван-доне в студенческие годы, потому что квартирка находилась совсем недалеко от университета. Да и в принципе такие крохотные комнаты снимают только учащиеся, а значит, есть вероятность того, что этот студент сейчас отлично проводит время на улице, в чужом доме, может быть, и вовсе уехал к родным и сегодня ночью в квартиру никто не вернётся, а значит, завтрашним утром Хёнджин может просто незаметно забрать свой заказ. Хоть это и напоминает преступление.
Хёнджин успокаивает себя, прислоняясь затылком к стене и приводя дыхание в норму. Есть шанс того, что в квартире вообще никто не живёт. Тогда и беспокоиться не нужно будет. Всё ещё образуется, напоминает он себе. Ну получилось так. Да, виноват только он сам, что не обновил забитый в систему адрес проживания, зато можно будет рассказать Бомгю, правда? Он улыбается. Бомгю точно будет смеяться с его глупости, а там, кто знает, возможно, они вместе поедут в старую квартирку, чтобы поговорить с адресатом. Ностальгия захлестнёт, чувства свои первые вспомнят. Они решат эту проблему вместе, обязательно. По-другому и быть не может.
Так… он спешно соображает. Если цветы и торт находятся в другом месте, значит, для Бомгю всё равно нужно что-то купить. Хёнджин выбегает наружу, запирая квартиру, и снова несётся вниз. Сегодня они обойдутся без ковра из алых лепестков, прикидывает он. Ладно, такое украшение можно использовать и для других праздников, сегодня ведь не конец света. Хёнджин пересекает улицу, направляясь к горящим даже ночью витринам и прилавкам, и кутается в высокий ворот своего пальто.
Снег падает тихо, спокойно, будто прицеливаясь к тем местам, которые ещё не успел укрыть. Хотя это было практически невозможно: каждый подоконник, каждый навес, порог, крыльцо, тротуар сверкали под огнями уличных фонарей. Поселившиеся на ветвях деревьев гирлянды сияли, словно звёзды, которые тоже опустились с неба на землю, решив полюбоваться начавшейся наконец зимой. Их провода присыпало хрупкими крупинками. Металлические ножки скамеек утопали в низких сугробах, входы в магазины заметало, и вырисовывались узоры липких снежинок на украшенных наклейками витринах. Автомобили выстраивались в пробки, едва выдавливая колёсами колею. И огромная ель, звездой доходящая до крыши торгового центра, моргала розовыми, голубыми и белыми огнями.
А снег всё падал, падал, падал, как будто ему нужно было очистить улицы от общей суеты и начать новую страницу этой истории. Прямо как Хёнджину. Он смущённо улыбается и прячет руки в карманы. Сегодня они и правда перевернут лист и начнут рассказ с их имён. Сегодня они согласятся остаться друг с другом на целую вечность.
Уличные певцы и танцоры собирались в круги, создавая многоголосие в каждом углу оживлённой улицы. Слышатся переливы гитар, назойливый стук барабанов, задорное бренчание бубнов, меланхоличные аккорды укулеле и даже загадочные, романтичные ноты духовых. Компании друзей пьют глинтвейн и зажигают бенгальские огни, из рук в руки передаются коробки в блестящей упаковке. Хёнджин не может сдержать улыбки. Он часто предлагал Бомгю выбираться в центр в праздничную ночь, но тот переубеждал: говорил, никакого удовольствия не получишь в толпе пьяных людей. Поэтому они оставались дома. Хёнджину дома даже стало больше нравиться: можно разделить волшебную ночь только между ними двумя, именно так, как хотят этого они, и подолгу разговаривать под любимую музыку. Но Хёнджин никогда не против был танцевать и целоваться прямо на улице, посреди толпы, опьянённый общим настроением. Они бы держались за руки, вытирали друг у друга с губ крошки и капли горячего кофе, подпевали бы уличным музыкантам, собирали в ладони со скамеек шарики снега и громко смеялись. Хотелось рассказать всему миру о том, какой замечательный и милый у него парень — и какая чистая и искренняя у них любовь. Хёнджин пообещал себе: он сделает это. Созовёт банкет на несколько десятков человек и объявит их с Бомгю семьёй до конца жизни.
Снежинки охлаждают губы прикосновением, а ладони дрожат в кармане пальто. Шампанское перестало согревать, и на место хмели вернулось утреннее волнение. Шагая по краю оживлённой улицы, он заскакивает в уютную кондитерскую, в которой пахнет пропитанным коньяком тестом и самым свежим и жирным кремом. Глаза бегают по праздничным тортам, выполненным в пёстрых красных и зелёных оттенках, пирожным в виде коробок с подарками и ёлочных шаров, леденцам-тростям, и он устало вздыхает. Мир сегодня помешан на Рождестве. Но, на его счастье, в кондитерской всё-таки находится воздушный десерт, пусть и смущают Хёнджина ягодки вишни под сахарной пудрой, всё равно немного напоминающие о зимнем празднике. Ладно, времени искать больше нет. Это, к сожалению, не шоколадный велюр, но бог с ним — так же, как и лепестки роз, его он купит в следующий раз.
Хёнджин мчится в цветочный: благо, там среди еловых ветвей и венков из омелы всё-таки находятся стандартные алые розы. Их заворачивают в такую же крепкую, но изящную бумажную упаковку с тканевой подкладкой и украшают приблизительно похожим топпером с поздравлением с днём рождения. А затем, едва не поскальзываясь на дорожках притоптанного снега, Хёнджин так же стремительно спешит домой.
***
Когда Хёнджин говорил, что Рождество — время суеты, то он не подозревал, что его слова подтвердят себя настолько точно. Даже сейчас, когда он остался в полном одиночестве и тишине, изредка нарушаемой лишь переливами плавных мелодий, казалось, будто его до сих пор окружают визг участвующих в конкурсах коллег, назойливая музыка из колонок и смех и нестройное пение незнакомцев с улицы. Он останавливается возле окна, опираясь бедром о подоконник, и наносит пару капель парфюма на венки на обнажённом запястье и ложбинку между ключиц. Наверное, ему всё-таки не кажется: на дороге под их окнами без перебоя сигналят автомобили и кричат надрывно музыкальные инструменты. Единственный минус жизни в центре: здесь ты никогда не останешься в одиночестве, как бы ни старался. На мгновение он даже завидует незнакомцу из его старой квартиры: тот хотя бы ночью, но может насладиться спокойствием и пустотой. В последний раз бросая взгляд на мерцающие огни его города, Хёнджин зашторивает окна — и оставляет гостиную в сумраке на попечение одной лишь горящей гирлянды. Бомгю немного припаздывал: возможно, корпоратив проходит чуть веселее, чем тот ожидал, и Хёнджин невольно улыбается, понимая, что его будущий жених вернётся в отличном настроении. Влажные после душа волосы Хёнджин забрал всё в такой же низкий хвост, чтобы сохранить официальный и серьёзный вид. В конце концов, он же знает, чем кончится ночь. Бомгю рано или поздно распустит его волосы, зарывшись в них руками. Хёнджин хмыкает, заворачивая рукава небесно-голубой рубашки до локтей и закрепляя их пуговками. Вроде практически всё готово. Блестят на ветвях пушистой ели массивные стеклянные шары, с книжных полок внимательно смотрят на него плюшевые оленята, мягкий диванчик украшают миниатюрные подушки с узорами в виде тростей, шапочек и снежинок, а на столике в стеклянной вазе утопает букет нежных роз. Аккуратный торт он переложил в широкое блюдо. Рядом пристроились два бокала и бутылка любимого вина Бомгю. Но что самое главное: над их совместными фотографиями мерцала сияющая гирлянда, поочерёдно освещая такие разные, но такие счастливые моменты их жизни. Огоньки отражались в стекле, заполняя целую комнату мягким рассеянным светом. Хёнджин проверяет карман своих брюк. И довольно кивает. Бархатная коробочка на месте. Осталось совсем немного времени до того, как он сделает самый важный шаг в своей жизни. Хёнджин достаёт из-под столика невысокую шкатулку и по одной забирает из неё аккуратные свечи, вдыхая сладковато-пряный аромат ванили с корицей. Вскоре, свеча за свечой, в их квартире рисуется незамысловатый узор: загораются фитильки в прихожей, вслед за ними мигают язычки пламени в дверном проёме гостиной, они тянутся по обе стороны импровизированной дорожки и наконец разветвляются, огибая столик и диван полукруглом. В сумерках они похожи на плывущие по воде фонарики. Лампы раскидистой гирлянды подхватывают сияние, и кажется, будто свечи горят даже под потолком. Ненавязчивое и как будто бы осязаемое кремовое сияние заполняет гостиную целиком. Хёнджин создал для них двоих райское гнёздышко. В привычную гамму инструментальной музыки врывается ещё один звук — тихое и робкое бренчание ключей. Хёнджин вздрагивает, распахивая губы в широкой улыбке, и пристраивается возле дверной рамы, задерживая дыхание. Пальцы сжимаются в кулаки. Щёлкает в ночной тишине замок, и до Хёнджина доносится чужой удивлённый вздох. Он прикрывает глаза и кладёт руки на грудь: в томительном ожидании громко стучит его сердце. — Хёнджин? Слышится звон молнии и шелест пальто: видимо, Бомгю спешно раздевается. И топчется на месте. — Хёнджин, ты дома? Его тень постепенно рисуется у входа в гостиную: очертания изменяются на месте, будто тот внимательно изучает прихожую, пытаясь заметить другие изменения, помимо узкого коридора из свечей. Наверняка сейчас улыбается, по-детски радуясь сюрпризу. И когда его силуэт наконец чёткой формой проявляется на полу, Хёнджин выходит к нему навстречу, глубоко кланяясь. — Добрый вечер, сокровище, — произносит он, подхватывая его ладонь и поднося её к своим губам. Лёгкий поцелуй остаётся на бархатной после мороза коже. — С днём рождения. Бомгю изумлённым взглядом бегло рассматривает комнату. Он замечает продолжение контура приветствовавшей его дорожки, заглядывает Хёнджину за спину, смотря, к чему она ведёт, и облегчённо выдыхает. Хёнджин берёт его за вторую руку и приближается, не сдерживая счастливого смешка. — Нравится? — с надеждой спрашивает он, поджимая плечи. Бомгю хмурится, приоткрывая губы. Склоняет голову вбок, протяжно хмыкает и вновь поднимает взгляд на Хёнджина. — Это же опасно… — он немного ослабляет хватку. — Нет, вовсе не опасно, — успокаивает его Хёнджин. — Я же был дома. — Хёнджин… — Бомгю откашливается. Он кажется обескураженным, как будто только что выпрыгнул из другой вселенной и оказался в совершенно непонятном и незнакомом мире Хёнджина. — Зачем? Такая реакция тоже была ожидаема: энтузиаст тишины и спокойствия в праздники в лице Бомгю напыщенные украшения никогда не жаловал, а уж тем более в свой день рождения смущался каких-то громких поздравлений. — Порадовать тебя хочу. Помнишь, я же говорил, нам нужно обсудить кое-что важное? — ласково произносит Хёнджин. — А… — только и кивает Бомгю. — А без вот этой всей… мишуры нельзя как-то? — Да ладно тебе, это всего лишь… для настроения. Если бы свечи горели в глазах Хёнджина, то после этой фразы их наверняка на мгновение накрыли плотной крышкой и сразу же убрали. Пламя осталось гореть, но гораздо более тускло. Проглатывая мимолётное сожаление, Хёнджин переплетает их пальцы и осторожно целует в уголок губ. — Не дуйся, — просит он. — Обещаю, что завтра утром сниму лишние украшения. — Ох, — вздыхает Бомгю, опуская взгляд. — Ладно. Только я очень устал. Давай по-быстрому, ладно? Хёнджин округляет глаза. — О, у вас с Тэхёном всё получилось? Как всё прошло? — М, можно и так сказать. Нас одобрили. — Так это же чудесно! — Хёнджин сгребает его в охапку и прижимает к груди. Но Бомгю рук не поднимает. Остаётся стоять на месте, выдыхая ему в плечо. Действительно устал, тем более день был загруженный. Хёнджин отрывается. — Давай присядем? — предлагает он и указывает на диванчик. — Ты кушал? Бомгю пожимает плечами. — Не очень хотелось. Я не голоден. — А от десерта не откажешься? Хотя бы кусочек. Ты усердно работал, так что тебе нужно восполнить энергию! — бодро проговаривает Хёнджин. Бомгю не в настроении. Это сразу видно. Возможно, переутомился в коллективе на корпоративе, а может, устал от нескончаемых поздравлений. Судя по суете, происходящей на улице, он действительно выдохся за день: да любого бы клонило в сон после такого шума. Значит, прикидывает Хёнджин, нужно будет завтра угостить Бомгю вкусным обедом в ресторане. Ничего, он ещё заставит его улыбнуться. Бомгю аккуратно присаживается на край, расслабляя на шее галстук. Он выглядит немного растрёпанным: волосы намокли и завились от снега, губы искусаны (волновался, наверное, перед презентацией), взгляд слепо блуждает по разрезанному на треугольники торту на столе. Возможно, с толку его сбил снегопад, что целый день создавал на дорогах пробки и мешал сосредоточиться. Он наверняка даже не заметил их совместные фотографии на стене. Хёнджин наливает им в бокалы вина. Хорошо бы сейчас расслабиться: после путаницы с доставкой он протрезвел окончательно. Однако одно лишь присутствие Бомгю рядом опьяняло сильнее алкоголя. От него теплело на сердце. — Ну что, милый, — краснеет Хёнджин, — позволишь мне поздравить тебя с днём рождения? Словно часы, что торжественно объявляют новый год, в груди у Хёнджина громко стучит ощущение правильности и важности этого момента. Вот оно, проносится в мыслях, мгновение, к которому он тщательно готовился. И пусть без торта в шоколадном велюре, это не самое главное. Хёнджин ещё утопит Бомгю в ласке и нежности — остаётся только получить его драгоценное согласие. Тот делает скромный глоток, облизывая губы. — Да, — он поднимает взгляд на Хёнджина, — конечно. И Хёнджин тут же млеет. Прочищает горло, накрывает ладони Бомгю своими и согревает их своим, домашним, теплом. — Послушай, прежде чем я поздравлю, мне нужно сказать тебе несколько очень важных слов. Тот напряжённо кивает, немного скептично выгибая бровь. — Хорошо? — с вопросительной интонацией произносит он. Хёнджина это вводит в небольшой и недолгой ступор, от которого он спешит избавиться, чтобы не путать выстроившиеся в логический ряд мысли. Он дарит Бомгю тёплую улыбку, чтобы помочь ему сбросить усталость и почувствовать себя наконец дома. — Ты… — Хёнджин смыкает губы, делая глубокий вдох. Нельзя терять самообладание: ведь это только в его голове уже написан сценарий сегодняшнего вечера, а Бомгю нужно к нему плавно подготовить. Поэтому он заглядывает в его глаза — и тонет в них. Так же, как тонул всегда. — Знаешь, как я очень часто люблю повторять? Ты с самого начала стал моей путеводной звездой. Которая появилась на моём небосводе в самую долгую и тёмную ночь и показала, что есть ещё множество дорог, по которым я могу идти. Но в итоге на этом перекрёстке я выбрал ту, по которой вместе со мной мог идти ты, и я безумно рад, что мы столько лет шагали по ней в одном направлении. Что в солнечную погоду, что в дождливую, что в мороз, что в ураган — мы так усердно добирались до общих целей, что я, кажется, чувствую: мы дошли до самой важной из них. Бомгю волнительно перебирает пальцы в ладонях Хёнджина. — К чему ты… ведёшь? — Подожди, — смеётся Хёнджин. Сердце сжимается так сильно, что он едва ли может дышать: слава богу, Бомгю ненадолго отвлёк. — Не торопись. Всё по порядку. Ведь… знаешь, однажды, в прекрасное утро, когда я снова проснулся с тобой, когда мне подарили шанс снова разбудить тебя поцелуем, я понял: я хочу делать это каждый день, чтобы вызывать улыбку на твоём лице. Ты ведь так мило смущаешься, Бомгю, — усмехается он. — Так, что мне всегда хочется защитить тебя. Обнять. Расцеловать, и не отпускать больше. Просто держать в своих объятиях. Для такого романтика, как я, стало настоящим чудом найти человека, которому я могу дарить свою всепоглощающую любовь, не требуя ничего взамен, и я бесконечно счастлив, что им оказался ты. Ты, мой очаровательный, умный, весёлый и интересный Бомгю. Ты всегда принимал меня, был искренним и честным со мной, ты научил меня многим важным вещам — в какой-то мере, даже любви. Твои мысли стали моими, а всё, что любишь ты, запало мне в душу. Бомгю неотрывно смотрит на него, и огни гирлянды выхватывают из темноты удивление на его лице. Губы дрожат, он пытается выговорить что-то, но слова так и остаются на языке. Хёнджин ненадолго замолкает, уступая ему — однако Бомгю только отмахивается, давая знак продолжить. — Дело в том, что… — Хёнджин надеется, что это не звучит слишком назойливо. — Я часто слышал о родственных душах. И сейчас могу сказать, что ты — моя. Моя родственная душа, Бомгю. Недостающий кусочек моего пазла. В твоих объятиях я… — Хёнджин чувствует, как в горле начинает покалывать. Продержаться бы до конца. — В твоих объятиях я нашёл тепло. Влюбился так крепко и сильно. Я обрёл смысл жизни в тот момент, когда впервые поцеловал тебя. Поэтому… то, что я давно хотел сказать тебе, я наконец скажу сейчас. Я не требую от тебя мгновенного ответа. У нас же впереди есть целая вечность, нам некуда торопиться. Я с радостью подожду. Так что… можешь ненадолго прикрыть глаза? Бомгю кивает, жмурясь. Хёнджин достаёт из кармана бархатную коробочку, тихо поднимает крышку. И наклоняется к Бомгю, мягко касаясь его губ в робком поцелуе. Как тогда — в самый первый их раз. Он заправляет прядь его волос за ухо, огибает шею и вдыхает такой родной, такой знакомый запах его тела. С нотками чего-то незнакомого, но столь же обворожительного. Наверное, купил новый парфюм. Бомгю не отвечает. Он слишком устал сегодня. Мягко отрываясь, Хёнджин вкладывает в руки Бомгю коробочку, огибая крышку его пальцами. — Хёнджин… — шепчет он. — Я думал, такая любовь только в сказках, — объясняет Хёнджин, — а ты и есть… моя сказка. Прошу, давай разделим вместе эту вечность? Бомгю поднимает на него растерянный взгляд, моргая. — Ты согласен? — хихикает Хёнджин. — Согласен стать моим… — Я тебе изменяю. Огни гирлянды сияют в карих глазах напротив. Они у него самые красивые на свете, думает Хёнджин. Инструментальная музыка затухает, плавно переливаясь в новую мелодию волшебного фортепиано. — Изменяю, Хёнджин, — повторяет Бомгю. Уголки губ вздрагивают в попытке выдержать счастливую улыбку. Пальцы, крепко держащие чужие ладони, сводит судорогой. Бомгю никогда не врёт. — В… в смысле… — Хёнджин опускает взгляд на их руки. Это… шутка такая? Или… или сон, может быть? Нет, не шутка, Хёнджин сразу понимает. Бомгю так глупо не шутит. А если не шутка, значит… — В прямом. Хёнджин сводит брови к переносице, выдыхая тихий, немного натянутый смешок. — Бомгю… Осознание по одному тушит свечи его надежды. Кремовая пелена гостиной меркнет где-то за спиной. — Ты… ты что имеешь в виду… Бомгю тяжко вздыхает, потирая лоб. — Имею в виду то, что сказал. Заканчивай этот фарс, Хёнджин. Хёнджин убирает руки, тут же теребя верхнюю пуговицу своей рубашки. В горле встаёт ком. К сожалению, убрать его через прикосновение к шее не получается — пальцы только давят на кадык, заставляя задыхаться. Он моргает несколько раз, и внутри всё тяжелеет: это уголки его губ ползлут вниз. — С кем?… — хрипит Хёнджин. Этот человек, которого он считает самым близким, говорит ему вещи, которые не вписываются в то представление о вселенной, которое держал в голове Хёнджин. Его пара. Его вторая половинка. Его самый любимый человек на свете. Его Бомгю, каждую родинку которого он целовал, сейчас… он же врёт? Просто обманывает, да? Это какая-то стратегия? Может, Хёнджин настолько сильно переживает, что не может уловить тайный смысл его слов? Изме… изменяет? Нет, Бомгю? Бомгю не может, нет… Они же… любят друг… — С Тэхёном. Воспоминания рушатся на него мощью водопада. Бомгю говорит так, словно это — общеизвестный факт, который все давно поняли, приняли и разжевали. Лишь один Хёнджин в этот момент бегал вокруг в розовых очках, крича о том, как любит Бомгю. Он громко глотает, и взгляд будто тухнет. Так же, как свечи за спиной. Бомгю ставит бокал своего вина на стол и откидывается на спинку дивана. Хёнджин косится на него: тот даже не смотрит в его сторону. — Но… зачем? И он не знает причины, по которой задаёт этот вопрос. Зачем Бомгю сообщает ему об этом? Зачем он говорит это в ночь, когда Хёнджин предлагает ему вечность? Или зачем… зачем он делает это? — А ты сам не понял? — фыркает тот. — Тебя слишком много. Хёнджин выдыхает в кулак, и свечи гаснут теперь по бокам. Единственная горит где-то перед глазами, но и на неё надеяться не нужно. Ветер для этого чересчур порывистый. — Бомгю, я не понимаю. — Поэтому и изменяю. Хёнджин, ты меня не понимаешь. А Хёнджин смотрит на него, выхватывая из полусумрака черты его лица. Тонкий нос, приоткрытые пухлые губы, чёртовы вьющиеся над ухом локоны. Как бы он ни хотел этого отрицать, но растрёпанными они были не из-за… не из-за влаги на улице. А исходивший от его шеи парфюм… — Сегодня тоже? — Да. Сегодня тоже. Хёнджин разворачивается к столу, доливая себе вина. И делает глоток — прохладная жидкость дерёт горло. — Пока я думал о том, чтобы сделать тебе предложение… — шепчет он себе под нос. В ответ — тишина. Бомгю не реагирует. Хёнджин прикрывает глаза. Реакция здесь и не нужна. Всё и без того понятно. Он конченый идиот. Изменяю. Глагол в настоящем времени. Значит, это повторяется продолжительное время. — Как давно? — Это ещё имеет значение? — Как давно, Бомгю? — боль резко сдавливает голову. — Три месяца. Хёнджин поднимает взгляд на свечу. Язычок пламени игриво пляшет, распространяя по комнате приторный аромат ванили, постепенно становящийся тошнотворным. Отчего-то проносится мысль о том, что на огонь можно смотреть бесконечно. — Три месяца?… — язвительно усмехается Хёнджин. В начале октября Бомгю впервые заговорил о своём… проекте. — Почему ты… не говорил… — пробует произнести Хёнджин. Рот становится вязкий, словно слова, которые он пытается сказать, не хотят быть озвученными. — Почему ты не говорил раньше? — Я не знал, что это так далеко зайдёт. Хёнджин кивает. — То есть будь это на одну ночь, ты бы не сказал. — Хёнджин, я не к этому. Хёнджин впервые за вечер жалеет, что закатал рукава. По предплечьям проносится мелкая дрожь. Поразительно… губы, которые он с любовью целовал, сегодня касались чужого тела. — Ты бы вообще… мне не сказал? Ягодки вишни сверкают в пламени свечей, вот только есть совсем не хочется. Этот поганый торт сейчас вовсе ни к чему. — Отчасти это правда, — откликается Бомгю. — Я не хотел говорить. — Вообще? — Хёнджин теряет какую-либо надежду во взгляде. — Ты бы не признался? Если бы я сейчас не делал тебе предложение, ты бы не признался? — Хёнджин, послушай… Хёнджин умолкает. Но не скажет же он, что это просто шутка? Что он на самом деле любит его до безумия, а измена — это так, случайно вышло? Что он не хотел? — Что тебя не устраивало? — Хёнджин сжимает зубы. — Твоя романтика, — мигом отвечает Бомгю. Так, словно этот ответ вертелся на кончике языка, словно он всегда готов был его выплюнуть. — Ты слишком сильно заботишься обо мне. Я не могу это принять. Хёнджин облизывает губы. Тоже высохли. — Ты, понимаешь… Ты очень назойливо просишь внимания в ответ. — И именно из-за переизбытка любви ты побежал интрижку устраивать с другим? — тут же вырывается у Хёнджина. Он качает головой — с укором. — Или… или он в ответ ничего не просил? — испуганно выдавливает он. — Просто трахал тебя где-нибудь на столе в сраном офисе? Теперь понятно, почему Бомгю в последнее время так часто говорил о том, что он не в настроении отвечать на его вопросы о совместном будущем. Устал, мол. Хёнджин жалел его. Укрывал одеялом, целовал, прижимал к груди, чтобы он заснул. Так же, как сегодня — устал. Замечательная отговорка. Действительно: подставлять задницу своему коллеге так утомительно. — Я не могу ничего сказать в оправдание, — сухо отвечает Бомгю. — Прости. Я хотел сохранить наши отношения. Но я выжал из своих чувств всё что мог. Их больше не осталось. — Тогда почему… — Хёнджин поднимает голову, смотря в потолок. На белом полотне играются огоньки. — Почему просто не ушёл от меня? Зачем возвращался в эту квартиру, в которой меня настолько много, что дышать невозможно? — Ты был моей первой любовью. Их взгляды сталкиваются, и когда Хёнджин смотрит в хищные и лживые глаза, то понимает: хоть они и начали с одного и того же, разойдутся они совершенно разными людьми. Разойдутся. Страх перед этим словом заставляет тело замереть. Их дворец, в стенах которого они прятались от чужих взглядов, цвести больше не будет. Один из жильцов покидает его, унося с собой развевающиеся дымом общие мечты. Только пока Хёнджин стремился свою первую любовь сделать любовью всей жизни, Бомгю признавал, что они зашли в тупик. Дальше так продолжаться не может. Ком в горле разрастается всё сильнее. Он давит изнутри так настойчиво, что Хёнджин не может ничего, кроме как резко выдохнуть. Золотая прядь падает ему на висок, скрывая глаза. Бомгю говорил, что ему нравятся светлые волосы Хёнджина. — Тогда уходи отсюда, — выдавливает он. Бомгю молчит. — Или ты думаешь, что можешь снова лечь со мной в одну постель после такого?… Хотя, скорее всего, Бомгю и не планировал. — Мне просто интересно, зачем ты разыгрывал весь этот спектакль, если тебе даже прикасаться ко мне было неприятно? — Хёнджин залпом добивает бокал вина, морщась. А затем усмехается собственной язвительной догадке. — Видимо, он слишком хорошо поздравил тебя с днём рождения. Может, пойдёшь дальше отмечать? Вы, кажется, спелись за эти три месяца. Говорит это — и сам себя не узнаёт. В самом страшном кошмаре Хёнджин не мог представить, чтобы он вмиг преисполнился ненависти и чистейшего гнева в сторону единственного человека на свете, который его любил. Теперь остаётся только догадываться, как давно сам Бомгю его уже не любил. И любил ли вообще когда-нибудь. — На этом всё? — произносит Бомгю. Хёнджин прыскает, надеясь, что капли на ресницах выступили от бесконечной иронии, которая сейчас сквозит в их словах. Как будто это он сейчас сообщает о том, что кувыркался с другим. Самое страшное — это не подозревать, что конец когда-нибудь настанет, и воочию видеть, как этот самый конец ранит пустотой. Собирая крошки всех своих сил, Хёнджин прикрывает глаза. И шепчет: — Уходи. Шепчет это человеку, которого мечтал любить всю свою жизнь и даже дольше. Удивительно, как быстро сердце умеет отторгать тех, кем жило несколько лет. Едва слышно скрипит диван — Бомгю поднимается. И ощутимое тепло его тела испаряется из комнаты. Вместе с омерзительной вонью чужого парфюма. Захлопывается дверь, и сквозняк тушит язычки пламени свечей в коридоре. Темнота пустого дома пугает его, и Хёнджин, чувствуя, как уходят из тела силы, скатывается с дивана на пол. Часы пробивают одиннадцать. В это время светлое Рождество должно было приблизиться звоном бубенцов и переливами колоколов. За окном проносится свист петарды — и гремит радостно фейерверк. А Хёнджин дрожит в ознобе, натягивая рукава рубашки на запястья, чтобы почувствовать хоть что-то согревающее. Рука тянется к телефону. Но он тут же себя обрывает, потому что это его не спасёт. «Если что-то случится, я не помогу тебе, — эхом отдаётся в голове голос Криса. — Физически не получится». «Забей, — самонадеянно, высокомерно, невежливо, — взрослый мальчик, переживу». Переживёт ли?… Хёнджин закрывает ладонями нос и губы, ловя собственное горячее дыхание. Откуда… откуда Крис знал об этом?… Неужели всё это время вина была не в нём: это не Крис чересчур серьёзно смотрел на ситуацию, это… Хёнджин… был чересчур беспечен. Воспоминание выстраивается в его голове чёрно-белым кадром из фильма: Бомгю расцепляет их руки под одеялом и ворчит о том, что Хёнджин с самого утра начал с ним заигрывать. Хёнджин глотает обиду, и на выдохе вырывается всхлип. Бомгю не на плодотворную работу был настроен. А на то, чтобы… боже, чтобы… Хёнджин не хочет это представлять. Не хочет знать, что эмоции, которые они делили на двоих, резко возымел право испытывать кто-то третий. Не хочет знать, что такого, слабого, чувствительного, безумно красивого, великолепного и искреннего себя Бомгю доверял кому-то ещё. Но одно Хёнджин знает наверняка: эти эмоции теперь значения не имеют. Как и чувства его. Он нарисовал себе красивую иллюзию. Бессмысленную. В которой он никогда не был главным героем. Главным героем стал Бомгю, а Хёнджин — дурачком, не значимым на его фоне. И завтра в ресторан они тоже не пойдут. И праздновать его день рождения уже не будут. И торт этот несчастный, за которым Хёнджин побежал в стужу, можно выкинуть. Он даже рад, что его заказ доставили в чужую квартиру. Пусть её жители насладятся: вкусный же. Хёнджину ничего уже не хочется. Это что, его вина?… Может быть, действительно его? Не дал того, что Бомгю было нужно, не заметил, не увидел, не понял? «Ты меня не понимаешь». Хёнджин трёт уголки глаз, отгоняя желание заплакать. Он действительно не понимал, что ему нужно. Спугнул своей чрезмерной любовью. А Бомгю самодостаточен, красив, и ему нужен кто-то… многообещающий? Кто-то, кто его, чёрт возьми, понимает, и что самое важное — тот, кого поймёт он. А не ослепший от любви назойливый ребёнок. Он верил, что они звёздочка за звёздочкой вышивали на полотне свою вселенную. Думал, она настолько подходит им двоим, что в этом космосе только они дышать смогут. Больше никто. А оказалось, и его кислорода лишили. Он не может быть виноват во всём. Он же никогда не обижал Бомгю. Не ранил его. Он всегда защищал его, заботился о нем, утешал его. Старался вызвать улыбку на его лице. Принимал даже самым злым. Самым раздражённым и колючим. Самым холодным и… Горячая слеза вырывается, заставляя его вздрогнуть. Хёнджин позволял Бомгю ранить себя бесконечное множество раз, надеясь, что любовь поможет всё преодолеть. Но преодолевала ли она это? Или они просто притворялись, что счастливы?… Этим вечером всё было просто прекрасно. И он веселился от души, особенно на конкурсе, в котором они с Рюджин, кстати, победили. Она забрала себе подарок — бутылку шампанского. Говорили, что скоро начнётся конкурс пения в караоке, и Хёнджин пожалел, что не сможет поучаствовать. Лучше бы он остался. Остался на корпоративе. И никогда не возвращался в место, которое больше не сможет назвать своим настоящим домом. Его оставили в полнейшем одиночестве, напоследок бросив, что со своими чувствами он никому не сдался. Глупый, глупый мальчик, который надеялся, что любовь в этом мире ещё живёт, столкнулся с самыми жестокими словами на свете. И узнал в них реальность. Хёнджин заставляет себя подняться с пола, чтобы закрыть дверь на ключ. Чтобы погасить свечи, чтобы убрать со столика торт и закупорить бутылку вина. Ему не хочется пить. И есть ему тоже не хочется: торт отправляется в холодильник до лучших времён, и что с ним делать, он будет думать потом. Жёлтый свет лампы освещает его лицо в темноте, шею и ключицу обдаёт холодом. На боковой полке остался йогурт со злаками, который каждое утро на завтрак ел Бомгю. А затем Хёнджин ложится в кровать, надеясь, что скоро перестанет думать. У него не остаётся на это сил. И когда он смотрит в потолок, то усталость наконец даёт о себе знать. Потому что горячие слёзы вырываются хлёстким потоком, и Хёнджин утыкается в подушку, словно прячась от посторонних. За окном взрывались цветами фейерверки. Снежинки таяли в фиолетовом небе, превращаясь в далёкие звёзды. И из каждого угла слышались весёлые голоса, поздравлявшие со светлым праздником Рождества.***
Чонин потирает висок, слепо смотря на перевёрнутый рисунок Эйфелевой башни на бумажной упаковке. Так, ну… Во-первых, в его жизни не было людей, которых он мог назвать хотя бы своими бывшими. Те два парня, с которыми он ходил на свидания, осталось в далёком прошлом: Чонин даже не запомнил их лиц. И влюблён он тоже ни в кого не был, и не замечал, чтобы кто-то проявлял к нему внимание — чуть больше дружеского. Он не был популярен на своём курсе, у него не осталось друзей из армии, он редко общался с девушками, но все эти догадки можно было просто отбросить, потому что имя заказчика стало ему известно. И Чонину было непонятно, как сюжет его жизни мог настолько сильно завернуться, что сейчас его звали замуж. Он снова раскрывает торт, вдыхая шоколадный аромат. Сверяется с надписью: нет, здесь не просто признавались в симпатии или любви, не просто предлагали отношения или приглашали на свидание. Чётко и ясно: это предложение руки и сердца, и для такого нужно продвинуться с другим человеком на определённый уровень отношений. Чонин таких людей приблизительно вспомнить не мог. Зато загадочный Хван Хёнджин заявил об этом прямо. У Чонина создавалось впечатление, будто он всё время не замечал каких-то намёков и подсказок, хотя они были на ладони, а сейчас ему бросают эту мысль, к которой он должен был прийти, прямо в лицо. Мол, догадайся ты уже. Я есть у тебя, и ты есть у меня, и я надеюсь, ты любишь меня так же сильно. Вот только он всё равно… не понимает. Чонин пропускает пальцы сквозь волосы, выдыхая. Сейчас глубокая ночь, где-то около четырёх, так что искать своего адресанта будет бессмысленно. Он либо встречает Рождество, либо спит. Может, хотя бы завтра утром он даст о себе знать? Интересно, как долго простоял подарок у двери? Этот отправитель ожидал, что Чонин увидит подарок раньше? Но цветы выглядят свежими, да и торт вряд ли бы оставили на лестничной площадке на долгое время. Скорее всего, заказ доставили вечером. Знали, что он вернётся поздно. Но как-то слишком любопытно складывались все совпадения. Чонин возвращается в памяти на несколько часов назад. Сначала он убегал из дома, прося рождественское чудо навестить его. Затем праздновал день рождения в кухне ресторана. После чего познакомился случайно с редактором Хваном — тот упоминал свою вторую половинку, которой собирался делать предложение и которая сегодня тоже становится на год старше, как сам Чонин. А потом Чонин вручил ему в руки собственной адрес. Редактор Хван уехал раньше на четыре часа. У него в запасе было много времени. На что времени-то, одёргивает себя Чонин. На то, чтоб отправить заказ на его адрес? Они были знакомы три часа. Три часа своей жизни. Он попросту не мог… «Да, представляете, как всё замечательно совпало, — звучит в голове восторженный голос. — Что самое главное, у моей второй половинки сегодня день рождения». И у Чонина день рождения. А подарки — как будто для этой самой второй половинки. И торт, и цветы — типичные составляющие домашнего романтического свидания. Но почему-то… Чонину пришли. Получается, Хёнджин не на женщине собирается жениться? Чонин аж содрогается в рваном выдохе. А на мужчине?… Он же не мог… Хёнджин же не мог иметь в виду Чонина, когда говорил о своём любимом человеке? Сердечко вновь начинает забег — но Чонин резко выдыхает, чтобы успокоить эту тревогу в груди. Нет, никакого волшебства тут быть не может. Это не сказка, в которой известный, богатый и красивый мужчина в лице Хван Хёнджина был его тайным поклонником несколько лет, а признался только сейчас. Нет, конечно же, нет. Это какая-то ошибка. Может быть, подарок отправили предыдущему жильцу квартиры? Но Чонин здесь жил уже два года, а уж адрес своего будущего мужа человек точно должен знать. Голова начинает трещать от боли. Джазовые нотки, заевшие назойливо повторяющиеся мелодией, переплетаются вместе со звоном посуды и смехом и пением гостей, и тело начинает ломить, как при повышенной температуре. Ему нужно спать лечь. Наутро решит проблему. Может, ему позвонят из службы доставки: поймут, что действительно перепутали. Может, к нему придут. Может, он отдохнёт и найдёт ещё пару подсказок или намёков на адресанта. Чонин скидывает одежду, плетётся в душ, долго стоит под горячей струёй и пытается выдохнуть из себя утомление, которое заработал последние дни на бесконечных рождественских банкетах и корпоративах. И, слепо смотря на плиточный узор на стене, не может сдержать блаженной улыбки. Хван Хёнджин… было бы здорово, но он же сам понимает: это необъяснимо. Это невозможно. Наверное, просто тёзка и однофамилец. Кто знает — если уж они выяснили, что день рождения сегодня празднует не только Чонин, то вдруг судьба подготовила ещё одно совпадение? Подкинула им замудренную шутку, чтобы запутать в Рождество? Но Чонин и сам понимает, что это слишком сложная связь, чтобы она появилась просто так. Хотя что-то внутри громко кричало о том, что отправитель Хван Хёнджин и редактор Хван — один и тот же человек, и может, это были его пьяные мысли, но он не собирался их глушить. Чонин ложится в кровать в своей растянутой футболке. Только когда ударяется головой о подушку, он понимает, какой тяжёлой она была весь день: эта тяжесть постепенно окутывает всё его тело, прижимая к постели и опуская веки. Но руки упорно тянутся к телефону, и Чонин, обнимая подушку, утыкается в уголок щекой и открывает соцсеть, замечая десятки обновлений в чужих профилях. Все его знакомые отмечали Рождество, но он обещает себе посмотреть их фото и видео завтра. Сейчас не осталось сил восхищаться, к тому же рождественское настроение испарилось. Ему нужно проспаться и прийти в себя. Он физически не может сейчас веселиться и ликовать. Но кое-что он всё равно намерен сделать. Чонин набирает в поиске буквы нужного ника. И переходит на профиль редактора Хван Хёнджина. Боже… если так подумать, это его единственный способ с ним связаться. Наверное, он сглупил, когда оставил только адрес, не начеркав даже телефона: в случае чего Хёнджин не сможет с ним связаться. Но в тот момент Чонин думал только о том, как бы не разрыдаться при нём. А если бы они обменялись телефонами… Нет, Чонин всё равно не смог бы требовать от него ответа этой ночью. Ведь Хёнджин сейчас наверняка лежал в постели со своим… женихом. Встречал… Рождество. Отчасти он по-белому завидует этому молодому человеку: ему достался безумно романтичный и галантный мужчина, и с ним он явно утонет в любви. Чонин считал одно лишь знакомство подарком судьбы и воспоминанием, достойным целой жизни, а тут… отношения. Любовь. Взаимность. Настоящее чудо. Может быть, в этой квартире как раз раньше жил его жених? Но это не имеет смысла: ведь Хёнджин делал предложение, значит, цветы и торт должны были быть у него на руках, а не у кого-то другого. Понимая, что каждая его догадка лишена логики, Чонин открывает личные сообщения с ним. И кусает фаланги указательного пальца, смотря на строку для ввода сообщения. «Редактор Хван, — печатает он, ещё совсем немного пьяной головой пытаясь соображать. Хоть бы не написать ему никакого бреда. — Простите, я очень не хочу показаться назойливым. Я надеюсь, я не отнимаю вашего времени, и не требую от вас быстрого ответа». Он наверняка увидит сообщение только завтра утром. Не введёт ли оно его в ступор? Он ведь наверняка проснётся счастливым и довольным, а тут Чонин со своими догадками… Но попробовать-то стоит? Чего же он стесняется? Раз выяснится, что это не его заказ, то Хёнджин просто ему скажет об этом, разве нет? Ну, посмеются там вместе, покраснеет Чонин, зато точно выяснит, что это не он? «Меня зовут Ян Чонин, если помните, я официант из ресторана, в котором проводили банкет для вашего издательства. Я ещё отдал вам экземпляр книги писателя Бана. Но я сейчас пишу не по этому поводу». Боже… что он творит? Стучится в личные сообщения редактору Хвану? В его, по сути, личное пространство? При этом Хёнджин даже не сможет проигнорировать его, скорее всего: он подумает, что это будет грубо, ведь они общались один вечер. Но Чонин не хочет злоупотреблять его вежливостью. Однако до правды дойти-то нужно? «Дело в том, что по моему адресу доставили подарок. Имя заказчика было Хван Хёнджин. Простите, я понимаю, что людей с таким именем в нашей стране может быть много, но я просто хотел удостовериться, ведь у вас на руках есть адрес моей квартиры. Это же не вы? Вдруг вы случайно спутали адрес получателя?» Вот-вот, напоминает себе Чонин, он просто беспокоится о том, что Хёнджин мог потерять то, за что заплатил. И судя по оформлению, немалые деньги. «Простите, я не знаю, почему подумал на вас. Просто вы знаете мой адрес. Сокван-дон, улица Дольгочжи-ро, дом 27, квартира 5. Если вы ничего не отправляли мне, можете просто проигнорировать. Надеюсь, моё сообщение не сбило вас с толку… Очень не хочу смущать вас». Чонин быстро скрывает вкладку личных сообщений. Нет. Он оставит это черновиком, а уже утром решит: отправлять или нет. Принимать важные решения ночью — ошибка, он уже несколько раз на это попадался, а просыпаясь, тут же жалел. Так что он не будет горячиться. Просто спросит утром. Сейчас ведь проблема всё равно никак не решится. Торопиться некуда. Он листает его посты, чтобы отвлечься. Тем более вдруг настоящий отправитель сам объявится? Как-то даст о себе знать. Надо просто остыть, дать себе время. Если уж ничего не получится, то напишет Хёнджину. Да, решено. Этот шаг он оставит на крайний случай. Все снимки редактора Хвана выполнены в мрачных тонах: это обрывки пожелтевших книжных страниц, рисунки на кофе, сбегающие по оконному стеклу капли, его собственные запястья, светящийся в темноте экран ноутбука. Наверное, пасмурная погода, осадки помогали ему сосредоточиться. Чонин хмыкает. Ему спать пора, а он всё никак от этого Хвана не отстанет. Его собственные фотографии здесь встречаются крайне редко: разве что в профиль и в тёмной обработке. Из всех его портретов его внешность почти невозможно узнать: он оставляет подписчикам загадки. Но если раньше Чонин вглядывался в его черты, пытаясь выстроить цельную картину в голове, то сейчас, наоборот, она рисовалась сама. Родинка под глазом, попавшая на фотографию, очень выгодно подчёркивала раскосую форму его глаз. Кудряшка золотых волос привлекала внимание к милым ушам. Пухлые губы, сомкнутые на фотографии, на самом деле становятся ещё красивее в жизни. Когда Хёнджин смеётся или разговаривает с ним. Он похож на драгоценность, которую прячут от злого мира. И Чонин надеется, что его жених — достойный человек, который сможет позаботиться о нём. Да, Чонин не узнал его сразу при первой встрече, зато сейчас уверен, что ему хватит лишь элемента его внешности — сердце сразу прокричит его имя. И не спутает ни с кем другим. Чонин прикрывает глаза, вспоминая его лицо. Его забавно выбивающиеся из низкого хвоста волосы. Прикосновение его тёплых рук к шее и взгляд, в котором отражались снежинки. В этих глубоких глазах они были похожи на звездопад. Кажется, есть ещё одна причина, по которой Чонин совсем немного завидует мужчине господина Хвана. Просто он хочет быть любимым… настолько же сильно. Чонин проваливается в сон, прижимая телефон к груди. Может быть, этот подарок не для него вовсе. Но как же хотелось в своей жизни хоть немного чуда.***
Хёнджин просыпается от очередного затяжного кошмара, когда сердце заходится в неравномерном бешеном стуке. Озноб пробегается мурашками по плечам и груди, и Хёнджин поджимает колени, прячась глубже в одеяле. Удивительно, что ему удалось заснуть вчерашней ночью. Сонный взгляд падает на блестящую мишуру, волнистым узором украшающую стену. Она выглядит так уныло и безвкусно, словно её давно нужно сорвать. Пусть уж лучше стена кажется пустой и холодной, зато чистой от пыли, что копится в глянцевых прямоугольниках дурацкого и инфантильного украшения. Боль сдавливает виски Хёнджина: он жмурится, укрываясь одеялом с головой, и дрожит. Язык стягивает кислый и горький привкус простуды, нос едва дышит. Скорее всего, он простудился, когда вчера бегал под снегом. Но сейчас это даже значения не имеет, думает он, сейчас это совершенно не важно. Ему плевать, если он заболел. Он как будто проснулся посреди опасного океана на хлипком сломанном плоту, сброшенный с корабля. Перед ним раскрывался бесконечный горизонт, над головой сияло слепящее солнце, и пустота синего неба пугала его безысходностью положения: он застрял в самом страшном на свете месте, не зная, в какую сторону грести и в какой момент обрушится шторм, а он — пойдёт ко дну. Убитый волнами. Хочется просто перемотать на несколько дней вперёд, чтобы избавиться от ощущения бесполезных, унылых и страшных, на самом деле и без преувеличения страшных ночей. В голове всё ещё стоит образ Бомгю, который смотрит на него с презрением. Его губы словно кривятся от ненависти к Хёнджину и абсолютного отсутствия желания снова его касаться. Неужели Хёнджин настолько противен? Неужели в глазах Бомгю он… всё это время не был привлекателен, красив, хотя бы мил? У них же совсем недавно всё было прелестно, а теперь?… Хёнджин касается лица, случайно растирая засохшую корку липких слёз. А теперь — место Бомгю напротив пустует, как вчерашним утром. Только подушка его не смялась, а простынь не съехала с края. Вот только постель хранит до сих пор его запах, от которого нужно теперь избавляться. Теперь — Хёнджин один. Теперь — обессиленный, он не находит причины для того, чтобы подняться, приготовить завтрак и ответить на сообщения, как он делал каждое утро. Его жизнь перечеркнули жирной линией, и то, что он раньше называл своим смыслом, оказалось пустышкой. Поигрался. Хватит. Ни один взрослый не будет надеяться на столь неправдоподобную и глупую сказку в своей жизни. Хёнджин сжимает подушку, вбивая ненавистные слова себе в голову. Он выгнал Бомгю сам. Пусть уходит. Исчезает так, чтобы Хёнджин никогда о нём не помнил. Идиот, идиот, идиот. Нужно было взрослеть. А не застревать в подростковом максимализме и слащавой романтике. Если бы он был чуть умнее, то сразу заметил бы, что Бомгю его больше не любит. И когда это только кончилось? Ведь первые два года было наполнены любовью, они не отрывались друг от друга и могли болтать и целоваться целыми ночами, пока не загорался за окном рассвет. А потом… потом Бомгю резко начал отдаляться от него. И Хёнджин старался не придавать значения. Ведь бывает такое, что люди меняются. Любовь его была всё так же сильна, а такие мелочи не стоят даже внимания… как давно Бомгю решил, что Хёнджин больше для него ничего не значит? Нет. Хёнджин заставляет себя сделать глубокий вдох и выбросить эти мысли из головы. Бомгю чётко и ясно сказал: Хёнджина слишком много. А теперь слишком много этого Бомгю в его голове, и это не то приятное ощущение влюблённости, когда человеку посвящаешь все свои мысли, нет. Хёнджину страшно думать о нём, и он просто хочет, чтобы внутри всё опустело. Его оскорбили. Хочется смыть с себя вязкие следы их прощальных слов и перестать зависеть от влияния его голоса в голове. Они теперь чужие друг другу люди. И к этой мысли нужно будет привыкнуть, но одно Хёнджин знает наверняка: он больше не хочет иметь с ним ничего общего. А рыдать хочется не от того, что Бомгю его больше не любит. А от того, как паршиво к нему относился тот, кого он носил на руках. Почему нельзя просто укрыть его в заботе? Хёнджин, всегда отдававший её другим людям, сам замерзал в этом одиночестве. Появился бы сейчас кто на пороге, вызвал бы улыбку на его лице, согрел бы. Заставил бы позабыть о головной боли и недомогании. Утешил. Хёнджин тянется к телефону, шмыгая носом. Тревога стягивает грудь: он надеется, что Бомгю не оставил никаких прощальных посланий, а просто исчез бесследно, чтобы раз и навсегда оборвать их связь. Но среди десятков уведомлений на его сообщения и намёка нет: лишь поздравления с Рождеством в рабочем чате мелькают да миниатюры фотографий и видео с прошедшего корпоратива. Хёнджин решает, что посмотрит их потом. Когда отойдёт и расслабится — достаточно для того, чтобы искренне улыбнуться под веянием вчерашних воспоминаний. И правда, нужно было остаться. Он так прекрасно разговорился с официантом Ян Чонином, что предпочёл бы до самого окончания банкета обсуждать с ним… Криса, например, и книги его, а потом любоваться снегопадом в третьем часу ночи у выхода из отеля. Вот бы кто точно насладился этим рождественским чудом: Хёнджин уверен, с ним приятно было бы просто стоять вместе и молчать. Всё остальное за них скажет снег. Бомгю никогда зиму не любил. Хёнджин жалел, что не может насладиться атмосферой наивного детского волшебства вместе со своим парнем: наоборот, его недовольное ворчание всегда только расстраивало, хоть Хёнджин и пытался изо всех сил поднять тому настроение. Спасибо, думает он, теперь не придётся быть эмоциональной подстилкой. Хёнджин смахивает поздравления, не читая — ответит позже. Он сейчас имеет полное право спать. Крису писать тоже не хочется. Он со своей семьёй в Австралии наслаждается праздником, а Хёнджин будет чувствовать себя ужасно, если испортит ему настроение и начнёт жаловаться. Конечно, Крис непременно скажет, что причина веская, но… не по-человечески как-то отвлекать его. Хёнджину бы самому принять случившееся и сделать спокойный вдох. Они обсудят это потом. Не сейчас. Просто потом. Хёнджин равнодушно листает чужие видео с праздника. Стучат друг о друга стёкла переполненных бокалов, звучит нестройный хор пьяных голосов, наперебой бьют небо фейерверки. Он заходит в личные сообщения и так же лениво пролистывает чаты, последние сообщения в которых начинаются с одинаковых слов. Ему что-то желают, его с чем-то поздравляют, его о чём-то спрашивают. И какая-то реклама светится самой последней: удивительно, очередной спамщик решил написать ему в четыре утра. Видимо, совсем уж пьяный был, цокает Хёнджин, открывая диалог, чтобы заблокировать его. Но улыбка трогает его губы. И он делает то, чего уж точно не ожидал. По крайней мере — не в ближайшее время. Прикрывая губы рукой, он краснеет — и смеётся в голос.
