Шоколадный велюр

      Щёлкает кнопка чайника, и вода начинает медленно вскипать. Тишина в доме нарушатся мерным шипением. И холодный воздух как будто вдруг наполняется теплом после долгой рождественской ночи.       Чонин кутается в вязаный свитер, сладко зевая. В уголках глаз скапливаются слёзки. Он проспал больше десяти часов после банкета и поднялся насильно, чтобы прийти в себя и хотя бы нормально покушать: в посланий раз он ел… боже, страшно представить: в кухне ресторана более суток назад. Понятно, почему желудок так сильно сводило от боли. Хорошо, что в холодильнике ещё остались яйца и сэндвичи, которые они с одного из фуршетов всем коллективом разделили между собой и утащили домой. Торт в коробке стоит в привлекательном одиночестве на верхней полке, так и маня прикоснуться, но верх берет совесть, и Чонин уныло забирает себе скудный завтрак.       Он наливает себе чай и откусывает застывший в холодильнике хлеб. За окном белым-бело: казалось, будто даже деревья и автомобили вылепили из снега, как и тех симпатичных снеговиков, что появились за вчерашний день на детской площадке — у них в качестве корон на овальных головах едва шатались на ветру пожухлые листья. Снег идти перестал, но атмосферы это не убавляло — под светлым пластом туч город утопал в зиме. Кажется, теперь Чонин понимает, почему Рождество называют белым. Толстые слои снега на подоконниках будто заглядывают в окна, приветствуя жителей. В сугробах на улице наверняка можно будет утонуть.       «Сугробы намело, — откликается в голове чужой голос. — Давненько такого в Сеуле не было». Чонин согревает ладони кружкой чая, переплетая на ней пальцы. Эти слова звучат переливами рождественской гирлянды и звоном бокалов, из которых временами вылетают капли сладкого игристого. «И прямо под Рождество… не чудо ли?» «Оно самое…». Он прикрывает глаза. Будь он писателем, тотчас же взялся бы за ручку и листок и написал бы невероятно чувственную, красивую и горячую работу, в которой два незнакомца, встретившиеся на банкете, проводят вместе незабываемую ночь, что начинается с совместной прогулки под снегопадом и заканчивается шёпотом и откровениями в постели.       Боже! Чонин заливается краской. И что только с ним творит этот торт несчастный и букет самых нежных и красивых на свете роз? Может, стонет он, они прокляты? Почему из-за этой загадки его так тянет к редактору Хвану? Почему он до сих пор не отпускает мысль о том, что они могут быть чем-то связаны? Это же абсурд. Даже если предположить, что они вновь встретятся, разве их общение продолжится? К тому же… даже поводов для встречи нет, ведь книгу Хёнджин пообещал отправить почтой. Чонин обиженно хмыкает. У него есть жених, и на остальных людей он смотрит исключительно как на хороших знакомых и друзей, так что Чонин пусть не обольщается. Он никогда не считал себя сердцеедом, если уж на то пошло. Совершенно обычный, неуклюжий и не всегда шибко сообразительный парень, который может выбежать без куртки в снегопад. Не поскользнулся — и на том спасибо. С вечно растрёпанными волосами, растерянным взглядом, застенчивой улыбкой. Хёнджин позаботился о нём, как заботятся обычно о потерянных детях. Он ведь для него и правда наверняка ещё ребёнок: маленький, беззащитный, лепечущий малыш перед лицом зрелого и мудрого мужчины.       Чонин надеется, что просто успокаивает себя, а Хёнджин через пару минут окажется на пороге его двери.       Он делает глоток чая, втягивая горячую жидкость и выдувая на ней пузыри. И тут же заходится в кашле, когда в тишину врывается трель звонка.       Кто это пришёл? Он хмыкает, спешно вытирая рукавом свитера капли чая с подбородка. Самая первая мысль назойливо вертится в голове, отбрасывая другие: неужели заказчик объявился? Хорошо, что Чонин уже проснулся, иначе пришлось бы встречать его полуобнажённым. Спешно поправляя сладки на футболке, он наконец снимает цепь с двери и впускает сквозняк в квартирку, встречаясь взглядом с полами чёрного пальто.       Губы раскрываются в немом удивлении.       — Здравствуйте. Простите, я не смог так скоро выполнит вашу просьбу, так что пришёл без автографа… но думаю… — Чонин пробегается глазами вверх, по присыпанным снегом пуговицам и рукавам, и обнаруживает перед собой редактора Хвана. — Мне всё равно нужно объясниться.       Уголки его губ дрожат, словно тот пытается выдержать свою улыбку. Она у него и сейчас очаровательная, правда… просто как будто неестественная. И, может, в этом виновата игра тусклого света на их лестничной площадке, но под глазами у Хёнджина залегают глубокие тёмные круги. Золотые волосы сухими прямыми прядями спускаются к подбородку.       — Доброе… — Чонин спохватывается. — О, уже ведь… не утро. Здравствуйте, редактор Хван.       А собственные мысли стучат друг о друга, как молекулы закипающей в его чайнике воды: Чонин ведь вчера не отправил ему сообщение? Он оставил его в черновиках, стремительно вернувшись на страницу аккаунта, он ведь точно помнил, что так и не нажал кнопки «отправить»! Или же… Хёнджин приехал к нему по другому вопросу? У него ведь был его адрес.       — Я случайно вам не помешал? — настороженно спрашивает тот, выдыхая сквозь зубы.       Чонин качает головой.       — Нет, я… только проснулся. Вернее, я, — он машет ладонями в панике, — недавно проснулся, так что всё в порядке. Я сейчас завтракаю. Но не в смысле, что вы меня отвлекли, я медленно завтракаю, — он шипит, морщась собственной глупости. — Вы проходите, — Чонин отодвигается, шаркая носками по полу. — Чего же вы будете… на сквозняке стоять.       Хёнджин хихикает.       — Хорошо, спасибо. Я постараюсь надолго вас не задержать, — и шагает в квартиру. Вместе с ним залетают нотки вишнёвого парфюма. Чонин опускает взгляд, закрывая за ним дверь, и кусает губы. «Да ты можешь остаться хоть до позднего вечера», — проносится в голове. Боже… Его квартира хотя бы прилично выглядит? Он благодарит вчерашнего пьяного себя за то, что догадался оставить грязные вещи в ванной. Чонин снимает с крючков на стене вешалку-плечики и протягивает Хёнджину.       — Вы… пальто вот, повесьте. Вам сделать чай? У меня только зелёный… — и понимает, что из десертов к чаю практически ничего нет. Ну, не считая роскошного торта в холодильнике. Может, за этим тортом Хёнджин и пришёл.       — О, ничего страшного, не утруждайтесь, — тот подмигивает Чонину, пропуская пальцы сквозь волосы и откидывая их косым пробором на бок.       — Там… холодно на улице? — спрашивает Чонин, чтобы избавиться от воцарившейся неловкости. Практически кидает в новую чашку пакетик зелёного чая и вливает кипяток. Отодвигает ближе к стене цветы, чтобы ненароком не разбить. Если их прислал редактор Хван, то прямо сейчас и заметит…       — Не сказал бы, что мороз стоит, — задумывается Хёнджин, — но временами ветер задувает. Думаю, что к вечеру вновь начнётся снегопад. Будет красиво.       — Да, за ночь столько нападало, — робко смеётся Чонин. — Вот бы не растаяло до самого февраля!..       Хёнджин тягуче угукает с улыбкой, а Чонин с ума сходит: как бы не выдать свою радость его приходу…       — Надеюсь, мой шарф вас вчера согрел.       Чонин отзывается на его голос. Хёнджин теребит ткань шарфа, что, сложенный змейкой, лежал на полке над крючками. и улыбается.       — Да, спасибо вам. Я так торопился на работу, что забыл нормально одеться. Ну, а теперь не нужно будет присылать вам его почтой…       Хотя, если честно, Чонин с радостью бы принял этот шарф в качестве подарка. В качестве напоминания о самой лучшей ночи в его жизни.       — Приса… — произносит он, но замечает, как его гость, запрокинув голову назад, осматривает, казалось, каждый уголок этой крохотной комнаты. Взгляд падает на переплетения разномастной мишуры, пухлого плюшевого оленя, настольную ёлку с блестящими украшениями в виде сапожек Санта Клауса. Его глаза проходятся поверхностно, и, смотря на заправленную постель, он замирает ненадолго, а затем словно в каком-то осознании заинтересованно и восхищённо кивает. Замечает, скорее всего, старый рабочий стол. Груды конспектов высятся над ноутбуком, и радио скромно выглядывает из-за криво сложенных друг на друга бумаг.       — Магнитофон ещё работает? — удивляется он.       — Какой… — сначала теряется Чонин, а затем выдыхает. Ведь магнитофон на вид старый и потрёпанный: если оставлять его в доме, то только из последней надежды на чудо. — А, да. Он был сломан, но мой однокурсник занимается ремонтом, так что мы решили реанимировать его. Получилось, кстати. Звучит хрипло, не всегда ловит, но я часто его включаю, — докладывает он. — Он не мой. Его оставил предыдущий…       И осознание слой за слоем сплетает нити его догадок в клубок. Хёнджин кокетливо улыбается, пряча ладони в задних карманах джинсов.       — Я, — хвастается он. — Его оставил я.       И Чонин округляет глаза, по привычке прикрывая рот кулаком.       — Вы?       Так значит, случилось то, чего он даже не предполагал? Адреса спутали не потому, что в этой квартире раньше жил его жених… а потому, что в этой квартире больше двух лет назад…       — Это мой старый дом, — вздыхает Хёнджин, хлопая ладонью по стене, будто вспоминает былые времена. — Я снимал квартиру в студенчестве. Отчасти поэтому я пришёл к вам сегодня, — и он достаёт из заднего кармана сложенный вчетверо лист бумаги. На котором местами затвердели бывшие когда-то мокрыми пятна. Чонин разворачивает, но уже знает, что на нём увидит. Ведь он спешно черкал свой адрес прямо под снегопадом, чтобы по нему Хёнджин направил подписанную писателем книгу. Он поднимает глаза на Хёнджина, пытаясь выстроить в логическую цепочку последовательность событий.       — Вам нравятся розы?       Чонин сглатывает. Или всё-таки вариант с тайным поклонником… о нет, это совершенный бред. Пора уже забыть эту невероятную теорию.       — Вы…       — Не торопитесь, я сам всё объясню, — успокаивает его Хёнджин. — Они красиво смотрятся, — он заглядывает Чонину за спину. — Очень подходят вашим глазам.       Чонин перебирает пальцы, едва скрывая довольную улыбку. Всё-таки они встретились куда раньше, чем он ожидал, за чем бы Хёнджин ни пришёл. Он просто рад, что снова видит его — и видит в собственном доме. Однако… какие он там вопросы про писателя Бана хотел задать? Они все испаряются из головы, потому что не так уж и важны сейчас. В одном доме на расстоянии нескольких сантиметров Чонин находится рядом с человеком, которым был очарован с самого вечера, и что куда важнее, это наваждение не прошло. Значит, вина не только в шампанском. Хёнджин его привлекает, и о нём приятно думать, нет смысла отрицать.       — Давайте присядем? — предлагает Чонин, отодвигая для него стул. Хёнджин опускается, и Чонин устраивается напротив. Теперь их лица друг от друга так близко, но они больше не в шумном зале ресторана, а в доме. Где, помимо них, больше никого нет — и больше ни на кого отвлекаться не нужно. Как будто они вырезали из прекрасного вечера самую лучшую часть и перетащили этот кусочек пазла в более приятную и умиротворённую картину.       — Я должен прояснить ситуацию, — начинает Хёнджин, делая скромный глоток чая. Чонин пытается не смотреть на него, но косится: лишь изредка вылавливает то губы его приоткрытые, то глаза… поникшие. Кажется, это не в игре света дело. Он действительно устал. — Возможно, посылка, вчера вечером оказавшаяся у вас под дверью, напугала вас…       Чонин качает головой.       — Я просто был удивлён. В моей жизни нет человека, который мог бы подарить такое.       — Простите. Правда, я приношу свои извинения, — Хёнджин ёрзает на стуле. — Я пользовался сервисом доставки в студенческие времена, когда снимал эту комнату со своим парнем. После переезда я стал покупать ему подарки в оффлайн-магазинах, а о сайте и позабыл, но вчера совсем не было времени из-за корпоратива, у меня не оставалось выбора. Я почему-то думал, что сменил адрес квартиры, который стоял по умолчанию, а в итоге цветы и торт… вам пришли.       Вот как… Чонин понимающе кивает, и дурацкие догадки в голове тают одна за другой. Вот, сам Хван Хёнджин пришёл и рассказал. На что Чонин и надеялся, когда прошедшей ночью валился с ног от усталости.       — Но у вас получилось сделать предложение? — пытается взбодрить его Чонин. Хотя, судя по теням под глазами…       — Всё сорвалось, — вырывается у того. И он вновь делает глоток чая, жмурясь.       Чонин знает, что эти жмурки означают. Сам через такое проходил. И сделал вывод: от слёз это, к сожалению, не спасает.       Чонин тянет разочарованное «м-м». На самом деле, он даже понятия не имеет, что нужно отвечать в таких случаях. Что могло случиться между двумя партнёрами перед таким важным событием? Неужели — просто отказ? Но, судя по тому, как резко замолчал Хёнджин, причина куда глубже. Отказ или предложение подумать и повременить не будут так действовать на человека. Неужели… Чонин едва не давится чаем. Неужели его парень попал в беду?..       — Простите, а что… что произошло… — моргает он.       — Правда хотите знать? — облизывает губы Хёнджин. — Я не хочу нагружать вас своими проблемами. Сегодня ведь праздник. Вы… вам удалось встретить Рождество? Вы поздно вернулись вчера, вы хотя бы покушали?       Чонин пристально смотрит на него, пытаясь выловить его взгляд, но Хёнджин умело избегает его глаз, смотря то на круги воды в чашке чая, то на салфетницу, из которой выпадают треугольные салфетки, и Чонин понимает: ещё не время. Не время признаваться. На данный момент Хёнджин не хочет об этом говорить. К тому же Чонин ему совершенно чужой человек, логично, что в таких вещах незнакомцам не признаются. Наверняка Хёнджин приехал исключительно ради объяснений, и в его планы не входило не переплетать свой мир с миром Чонина. Может, ему самому ещё нужно это переварить.       А может, даже переваривать такое не хочется.       Но если Чонин сейчас скажет, что всё понимает, что ему, в общем-то, не обидно, ведь такой казус может произойти с каждым, то Хёнджин просто уйдёт. Наденет обратно своё пальто, выйдет из дома и отправится куда-то по заснеженным улицам: наверное, в свою вселенную, в которой Чонину никогда не было места. Это просто случайный баг, временная поломка. Хёнджин эту поломку починит и исчезнет. Если с его женихом что-то случилось, то, конечно, он поспешит помочь ему. Картинки в голове сменяются одна за другой: может, тот человек попал в больницу? Может, вообще пропал? Что могло произойти в праздничную ночь, когда на улице устраивали гуляния и шествия? В порядке ли он вообще?       — Кстати… — будто слыша путаницу в его мыслях, произносит Хёнджин. — Тот торт…       — Он сейчас в холодильнике, — подрывается Чонин. — Я не трогал его. Ждал, пока появится… заказчик.       Хёнджин наконец поднимает на него взгляд и печально улыбается.       — Он мне больше и не нужен. Не знаю, этично ли говорить такое…       — Тогда, может, съедим по кусочку? — предлагает Чонин. — Время два часа дня. Сейчас люди устраивают рождественские обеды, — и останавливает себя. — Если вы, конечно, не заняты…       — Я совершенно свободен, — хмыкает Хёнджин. — Давайте хотя бы попробуем его. Надеюсь, он вкусный.       Чонин дарит ему свою дежурную широкую улыбку и разворачивается к холодильнику. Он сказал, что свободен? Тогда, может, они поссорились? Повздорили, и сейчас Хёнджин ушёл, чтобы проветрить свои мысли? Отдохнуть? Чонин достаёт два аккуратных блюдца и разрезает торт на небольшие куски. От несильного давления ножа крем внутри вылезает за края бисквита, и Чонин издаёт удивлённое «о!»       — «Красный бархат»? — он подаёт тарелку Хёнджину.       — Вам не нравится?       — Это мой любимый десерт… — с застенчивым смешком признаётся он.       — Значит, нам на голову свалилось отличное совпадение, — хмыкает Хёнджин. — Приятного аппетита.       — Я только радио включу, — Чонин возвращается за магнитофоном и переносит его на подоконник у стола, а затем борется с антенной, переключая станции. Наконец из динамиков немного глухо и хрипло звучит «Holly Jolly Christmas», а квартира тут же наполняется волшебной музыкой, и неловкость между ними будто и вовсе испаряется. Чонин отламывает бисквит и осторожно пробует. Вишнёвый привкус теста и густой крем оседают на языке, и он мычит от наслаждения.       — Невероятно вкусно, — произносит он. — Если снова захотите заказать торт, можете не менять адрес доставки, — Чонин слизывает остатки крема с губ. Хёнджин тихо смеётся.       — Считайте это моим подарком вам на день рождения, — натянуто улыбается он. — Вы его так и не отмечали, да?       Чонин только отмахивается.       — Все мои друзья в Сеул вернутся только после Нового года. Типичная ситуация: мы обычно договариваемся отпраздновать его где-нибудь в центре уже в январе.       — А семья? — интересуется Хёнджин.       — Я для своего отца, кажется, уже не семья.       — Оу… Извините, — он жмётся.       — Да ничего страшного, — вздыхает Чонин. — У меня нет желания возвращаться в его дом. Не такой уж это и великий праздник, день рождения. Переживу, если снова останусь один. Вашему жениху повезло больше: с ним рядом каждое двадцать четвёртого декабря есть такой замечательный мужчина.       — М, угу, — только и кивает Хёнджин.       Видимо, между ними и правда что-то произошло. Чонин в вопросах отношений был неопытен: все имеющиеся познания он взял из книг писателя Бана… вряд ли он блеснёт мудростью, если захочет утешить Хёнджина. И без того всем понятно: время ссоры между близкими людьми — период тяжёлый, и просто так улыбаться и веселиться будет невозможно. Хотя бы в первые минуты. Зря, наверное, Чонин это сказал. Он прикрывает глаза. Глупый.       — Но знаете… — откашливается он. — Этот день рождения стал для меня особенным… ведь я встретил своего любимого писателя. Весь вечер думал, как бы не показаться назойливым, так что надеюсь, я не помешал вам вчера?.. Да?..       — Совершенно не помешали, — успокаивает его Хёнджин. — Я бы даже и не понял, что вы его поклонник, — а затем язвительно улыбается. — Не считая, конечно, тех взглядов, которые вы бросали на наш стол.       Чонин заливается краской, театрально хныча.       — Я настолько очевидный, да? Простите, теперь мне будет стыдно даже на фан-мите с ним заговорить.       — Всё в порядке, он у нас мужчина привлекательный, — Хёнджин кладёт себе в рот кусочек торта. — Он нравится вам?       Чонин плечи опускает, как провинившийся ученик в кабинете директора.       — Конечно, он красивый… и ещё очень добрый с поклонниками, что не может не располагать к себе. Я восхищаюсь им. Он романтичный, мудрый, передаёт столько интересных и необычных мыслей в своих рассказах… но я же понимаю, что мне не судьба стать его партнёром. Я просто читатель. Такой же, как и все остальные. Можно сказать, я люблю его платонически. Всегда хочу благодарить его, радовать, вызывать улыбку на лице. Но… — Чонин немного стесняется это произносить. А стоит ли? Хёнджину не захочется слушать этот романтический бред, по крайней мере, обидно будет… — Максимум как друга? Наверное, так? — рассуждает он. — Я доверяю ему, и мне нравится это ощущение. Я бы с радостью поговорил с ним — вот, как с вами, на кухне, — обсудил бы моменты из его рассказов, послушал бы его мысли. Я думаю, для меня он своего рода отцовская фигура. Тот, кому можно рассказать о своих проблемах и получить совет. Я просто… как бы сказать, я считаю, что его присутствие в чьей-то жизни как чудо для человека. Нам всем нужен свой Кристофер Бан. Но если говорить об отношениях, например, то я просто не верю, что смогу быть с ним. Мне хочется любви тихой, — он заедает своё смущение очередным приторно-сладким куском. — Как-то так.       — Рассуждаете точь-в-точь как один из его персонажей, — хмыкает Хёнджин. — Вы точно не с его страниц сбежали?       — А вы?       Чонин не знает, что произошло, но внутри ярко горит одно желание: он хочет заставить Хёнджина улыбнуться. Искренне, а не так, как он — с натяжкой. С притворством, просто чтобы не портить общую атмосферу праздника. Но Хёнджин не портит. Рядом с ним Чонин чувствует себя по-особенному, даже как-то… важно. Словно в его серые будни, вот такие же неразрывные, как белое полотно неба, ворвалось мигание ярких лампочек разноцветных гирлянд, осветив пустое одиночество. Хёнджин для него как те самые рождественские украшения на центральных улицах Сеула: дорогие, роскошные, красивые, так и хочется протянуть к ним руку и утащить домой хотя бы один милый фонарик, чтобы не так холодно и тускло там было.       Хёнджин, будто слышит его мысли, действительно улыбается, показывая ряд верхних зубов, и играется с душой мишуры на стене.       — Может быть, сбежал.       И Чонин тут же охает, откидываясь на спинку стула и прикрывая раскрывшийся рот ладонями.       — Я сюжет придумал!       Хёнджин сжимает участки мишуры пальцами и заинтересованно разворачивается.       — Внимательно слушаю идею для нового бестселлера писателя Бана.       — Представьте, если один из персонажей так же делает заказ по своему адресу, но приходит он в параллельную вселенную! То есть в этот раз он действительно заказывает товары себе домой, но в этом же районе, на той же улице и в той же квартире, только в другой вселенной живёт другой человек, и они оказываются связаны!       Хёнджин, на его удивление, охает ещё громче.       — Он хотел… Он хотел!!! — и стучит ладонью по столу, как будто эта идея прилетела точно в центр мишени, в которую он так долго целился. — Вы же никому не расскажете? Иначе он меня убьёт.       — Никому, — округляет глаза Чонин.       — Он хотел использовать концепт виртуальной реальности для следующего романа, так что если второй персонаж живёт во вселенной какой-нибудь игры, новеллы?..       Чонин едва сдерживает удивлённый смех.       — Я прямо сейчас… — Хёнджин достаёт из кармана телефон, открывая мессенджер. И тут же расслабляет плечи, а уголки губ опускаются. — Нет. В заметках напишу.       — А почему… не хотите сразу?       — Он празднует Рождество, а если увидит идею, то ни о чём другом думать не сможет… — говорит Хёнджин. — Не буду его отвлекать. Потом обсудим по телефону.       Чонин чувствует себя как будто благословлённым: раньше он обсуждал Кристофера с Йеджи, например, на кухне ресторана, и говорил о нём как о ком-то далёком, недоступном, несуществующем. С Ёнбоком они тоже читали вместе, а потом пытались написать что-то похожее и делились друг с другом историями странички на две-три. А теперь же Кристофер настолько сильно и чётко ощутим, будто они с Хёнджином обсуждают своего одногруппника или соседа: мол, ну ты ж его знаешь, он как за идею схватится, так и не отпустит её больше. Да, конечно, вообще, обычные будни.       — А можно спросить у вас… — Чонин хватается за чашку уже остывшего чая. Хёнджин убирает телефон обратно в карман и подпирает ладонью подбородок, пристально смотря на него. Чонин тушуется и делает глоток чая. — Как вы придумали сюжет для «Яблок в карамели»? Просто… эта история такая особенная для читателей.       — Ах, это… — Хёнджин растерянно заправляет прядь волос за ухо, а затем так же, как и Чонин, одной ладонью касается своей чашки. — У нас в отделе была стажёрка. Она сейчас работает на полную ставку, но ещё в начале карьеры, когда она числилась у нас не больше двух месяцев, ей понадобился отгул. Я зашёл к руководству, потому что мне нужно было уточнить один рабочий вопрос, и застал их конфликт. Главный редактор кричал на неё за то, что она ещё не сделала ничего полезного, а уже просит внеплановый выходной. В итоге он выгнал её, потому что зашёл я… И я чувствовал себя так паршиво. Обсудил с ним то, что нужно было, а потом резко сорвался искать её по всему офису. Она сидела заплаканная на крыше. Потому что скоро Рождество, и в этот особенный день она хотела встретиться со своей девушкой, которая живёт в другом городе. Та даже билет в Сеул купила. У них всё было распланировано по минутам.       Чонин удивлённо вздыхает.       — И тогда я сам пошёл к главному редактору, — продолжает Хёнджин. — Сказал, что стажёрка сделает вещь настолько полезную, что ему потом извиняться перед ней придётся за то, что не отпустил её в сочельник. Мы заключили пари. И в итоге писатель Бан буквально проводил интервью с этой девушкой, чтобы как можно более правдоподобно описать их чувства. Сменил персонажей на парней, потому что так они сами захотели. И он написал их историю. Историю двух людей, которые влюбились друг в друга на расстоянии.       Чонин не может сдержать счастливой улыбки.       — Значит, эти персонажи существуют!       — О, ещё как. Говорят, её девушка всё-таки переехала в Сеул. Теперь они живут вместе.       — Неужели такое волшебство и впрямь в жизни случается…       — Я тоже сначала не верил. Но любовь — это такое дело, как снег на голову падает. И не ожидаешь, где она появится.       Чонин вдруг вспоминает вчерашнее сообщение Ёнбока. И сжимает губы.       — Мой друг пожелал, чтобы любовь меня ждала на моей же лестничной клетке.       Хёнджин смеётся.       — А в итоге вас ждал там подарок. Предназначенный другому человеку.       — Но в итоге торт ем я, — хвастается Чонин и засовывает в рот целый кусок. — Ошен вкушный, — и с широкой улыбкой глотает его. — Так что кое-что он всё-таки угадал.       — Ах, вот так вот и случается: ждёшь чуда на пороге, а приходит Хван Хёнджин.       — Когда я уходил на работу вчера, то просил это чудо меня навестить. Так что если вы подслушивали, это ваша проблема, — смеётся Чонин. И затем резко вспоминает ещё одну загадку Рождества. Хёнджин вовсе не удивился, когда увидел в квартире Чонина. — Кстати, откуда вы узнали, что здесь живу именно я?       — Вы же мне сами об этом написали, — задумчиво хмурится Хёнджин.       — Но я… — Чонин спешно вспоминает события прошедшей ночи. Нет, он просто ввёл сообщение в поле, но так и не нажимал кнопки… или же…       Хёнджин открывает соцсеть и демонстрирует Чонину их переписку. И всё его сообщение с до боли знакомыми извинениями оказывается в диалоге.       Отмеченным как прочитанное.       — Я что… — он закусывает фалангу. — Я отправил, что ли?       Получается… он так сильно не хотел видеть собственный стыд, что не заметил, как сверхчувствительный экран его телефона отреагировал на случайное прикосновение и сообщение дошло до своего адресата?! Спешил закрыть диалог так быстро, что понажимал все возможные кнопки?!       Но что куда страшнее: Хёнджин на его сообщение ответил. «Доброе утро, Ян Чонин, — писал он. — Я и сам хотел объясниться перед вами. Простите, это произошло по моей вине. Могу ли я позвонить вам или подъехать по вашему адресу, чтобы поговорить?»       — Но вы не отвечали. Я проверил вашу записку с адресом, понял, что писали мне действительно вы, но ведь вы не оставили мне свой номер, так что я никак не мог связаться. Решил попытать удачу. Подумал: если не застану вас дома, то хотя бы подышу свежим воздухом. Но вы… вот здесь. Я правда надеюсь, что не мешаю вам.       — Сегодня я свободен. Из планов было разве что «Гарри Поттера» пересмотреть. Вы можете остаться хоть до самого вечера, — наконец признаётся Чонин. — Правда, я буду только рад с вами пообщаться. Вчера на банкете… было слишком мало времени для этого. Тем более это ведь ваш старый дом. Расскажете что-нибудь о своём прошлом?       Вообще-то, когда Чонин думал о следующей встрече с ним, то держал в голове сотни вопросов о творчестве писателя; однако теперь кажется, что редактор представляет для него больший интерес. И не только потому, что он был лучшим другом Кристофера, нет, этот фактор теперь почти не имел значения. Его волшебный незнакомец с рождественского банкета не остался обычным воспоминанием. Он был ощутим вплоть до вишнёвых ноток парфюма. Осязаем.       Чонин очаровывался неконтролируемо быстро. Но ему нравилось это мягкое, тягучее и романтичное состояние, которое дарило ему присутствие другого человека в его доме рождественским днём.       Наверное, слишком нагло пользоваться случившимся. Но если Хёнджин хотел подышать воздухом, то, скорее всего, разгрузить мысли тоже…       — Я учился в Корейском Национальном Университете Искусств, — говорит Хёнджин, указывая в окно на видневшуюся вдалеке крышу. — Он отсюда в минутах двадцати ходьбы, и сонбэ посоветовали мне снять комнатку неподалёку. Я подумал, что здесь жить лучше, чем посреди балагана с остальными студентами, а на третьем курсе у меня уже и парень появился, ко мне переехал. Едва умещались здесь, но было здорово. Правда… — он выдыхает, — здорово.       — Он и есть ваш жених?       — Должен был стать, — отвечает Хёнджин. И запивает торт чаем.       Значит, действительно поссорились. Крупно поссорились — вплоть до горячих криков о расставании и ненависти. А ведь он казался таким счастливым и влюблённым вчерашним вечером. Неужели за такое короткое время они могли разругаться вдрызг? Как человек, светящийся от любви, за одну ночь мог померкнуть? Как сильно ранили Хёнджина — и как много сможет понять неопытный Чонин?       — Милый стеллаж у вас, — произносит вдруг Хёнджин. Стеллаж с книгами и кактусами, отделявший уголок кухни от остальной части комнаты, был украшен пёстрой красно-зелёной мишурой и пластиковыми фигурками Санта Клауса, оленей, медвежат, лыжников в красных шапочках, здесь даже переливались тусклым лимонным фосфорные звёздочки. — О, это же книги Криса? Можно взглянуть?       Кажется, когда ругаешься с любимым человеком, это не очень хочется обсуждать. Хёнджин увиливает от этой темы каждый раз, как Чонин задаёт вопрос, и он понимает, что лучше бы замолчать. И без того бессовестно пользуется его искренностью.       — Да, конечно.       Хёнджин поднимается, принимаясь водить пальцами по корешкам книг. Чонин коллекционировал все томики, которые только видел в магазинах и на сайтах: в мягкой и твёрдой обложках, в суперобложке со специальным артом от известной художницы, подарочные и акционные издания, стилизованные под рассказы ежедневники, закладки и стикеры. Здесь же хранились в обложках журналы, которым писатель давал интервью. Своеобразный маленький алтарь. Самый первый экземпляр «Вишнёвого заката», который Чонин купил ещё в старшей школе, был специально спрятан в прозрачную обложку: из него вываливались страницы, а уголки испачкались от частых прикосновений.       — Так интересно, — шепчет Хёнджин. — У меня дома тоже есть пара экземпляров, да и в издательстве они на отдельной полке стоят… но я впервые вижу их в чужой квартире. Здесь они как будто ещё сильнее наполняются магией. Так непривычно видеть их в чьих-то руках.       — Обещаю, руки у меня самые добрые и надёжные, — Чонин вскидывает ладони, и Хёнджин приподнимает уголки губ в усмешке. — Но есть один недостаток: я дочитываю книги до дыр и оставляю жирные пятна на страницах. Ну… и ещё иногда карандашом пометки делаю. Надеюсь, писатель Бан не обидится на меня за это.       Хёнджин отмахивается.       — Он вообще обращаться с книгами не умеет. Знаете, что он творил раньше? Пока я на него не накричал?       — Ну? — Чонин заинтересованно кивает.       — Уголки страниц загибал!       Чонин морщится, выстанывая протяжное «ы-а».       — Серьёзно? Мне как будто под дых ударили.       — Вся жизнь больше не будет прежней, правда? Ну ничего, не волнуйтесь, он уже так не делает. Он же у нас теперь профессиональный писатель, — Хёнджин закатывает глаза. — Держит марку. О, — он натыкается на один из томиков и аккуратно его выуживает. Небольшая книжка не больше двухсот страниц была призом на конкурсе от издательства, но Чонин в нём не выигрывал. Он просто купил её у человека, который занял второе место, но которому она даже не понравилась. В книге писатель Бан отвечал на самые задаваемые вопросы фанатов и немного рассказывал о себе. Хёнджин осторожно открывает случайную страницу и смотрит на его улыбающееся лицо.       — Он очень фотогеничный, — подмечает Чонин, переплетая пальцы у себя за спиной. — Но в жизни оказался ещё красивее.       — Знаете… — вздыхает Хёнджин, проводя пальцем по контуру лица Кристофера. — Ведь он… он мой единственный друг. Единственный близкий мне человек.       — Правда?.. — удивляется Чонин. И вместе с Хёнджином изучает фотографию, на которой писатель передаёт читателю на автограф-сессии подписанную книгу. — Но вы же состояли в отношениях. Или же… это что-то большее?       Ведь сам Кристофер вчера признавался, что для него Хёнджин человек особенный.       — Я должен был чаще слушать его слова. Он всегда желает мне лучшего, — его голос вздрагивает, — он заботится обо мне как никто другой… но я чересчур самонадеян. Вместо того, чтобы благодарить его за то, что он у меня есть, я… я постоянно спорю с ним. Я думал, что он ничего не понимает в моих чувствах. Но он всегда знал меня лучше, чем я сам.       О портрет Кристофера в книге разбивается вязкая капля.       Чонин резко поднимает голову, смотря Хёнджину в лицо. Хёнджин закрывает глаза, поджимая губы, и тяжко сглатывает. Его пальцы на страницах книги дрожат.       Видимо, случилось действительно что-то плохое. Не просто плохое, а настолько чудовищное и беспощадное, что Хёнджин не смог сдержаться после нескольких попыток. Катастрофа. Которая обрушилась на его маленький городок, снеся уютные жилые дома и хрупкие деревья. И трещины на земле уже не заклеить, они слишком широкие. Чонин накрывает его пальцы своими, захлопывает книгу и возвращает её на полку. А Хёнджин прячет лицо свободной ладонью и содрогается в первом всхлипе.       Кажется, Рождество не всегда приносит лишь чудо.       — Господин Хван… — шепчет Чонин. Поможет ли утешительное прикосновение? Нужно ли оно ему вообще? Но Чонин просто смыкает губы и позволяет Хёнджину выплеснуть первый порыв эмоций. Из-под его ладони на лице катится по красной щеке горячая слеза. Вторая рука опускается вдоль тела — пальцы сжимаются в кулак. Он сутулится, словно каждый всхлип ударяет его в солнечное сплетение.       — Простите, — выдавливает он на выдохе. — Простите, простите меня, пожалуйста, — уже шёпотом. — Я скоро… уйду.       Но, вопреки ожиданиям Хёнджина, Чонин обхватывает его плечи и разворачивает корпусом к себе. После чего — крепко прижимает к собственной груди и накрывает затылок ладонями, чтобы Хёнджин мог уткнуться носом прямо ему в шею.       Это грубо? Слишком резким было решение сгрести его в охапку, будто они — крепкие друзья, такие же, как Хёнджин с Крисом. Ему ведь и так нелегко из-за слёз, а теперь неловкости добавит непрошеная забота Чонина…       Но Хёнджин не отрывается.       Наоборот: обнимает Чонина в ответ и падает ему на плечо.       И только возле уха, так тихо, но намного громче песен по радио, звучат жалостливые всхлипы.       — Не уходите, — утешает его Чонин. — Плачьте, сколько нужно.       — Он изменил мне, — выплёвывает Хёнджин. — Изменил. Променял меня. Я хотел жениться на нём, я хотел прожить с ним до конца жизни, пока он… — Хёнджин резко вдыхает. — Пока он обжимался с другим.       Теперь понятно. Чонин ведёт ладонью от плеча по рёбрам и устраивает её на чужой талии. Возвращает обратно. Гладит ткань его свитера, надеясь, что тепло его объятий чувствуется на самой коже и проникает глубже. Теперь понятно, почему Хёнджин пришёл к нему поникшим. Понятно, почему он говорил, что торт ему больше не нужен. Почему тот человек должен был стать его женихом. И почему Хёнджин не хотел писать Кристоферу сюжет. Возможно, тот и сам в курсе всей ситуации, раз Хёнджин упомянул, что он всегда был прав. Кристофер знал, подозревал об измене. А Хёнджин не верил ему — и всё раскрылось прямо перед предложением.       Хёнджин старается плакать тихо, но цепляется пальчиками за шею Чонину и тычется в плечо носом ещё сильнее. Ему нужно вылить все свои слёзы, пока их больше не останется, нужно выплакать всю обиду, злость, горечь. Он остался в полнейшем одиночестве на целую ночь. Брошенный. Преданный. Дрожащий от озноба. Рядом с ним было лишь его кольцо, которое он мечтал надеть на палец чужой руки, и холодный телефон, на который не придёт желанное сообщение. Чонин удивлён тому, как Хёнджин нашёл в себе силы пережить эти часы.       Ночью всё ощущается куда больнее. И кажется, что это не петарды взрывают за окном, это с хлопком лопаются один за другим внутренние органы.       Чонин гладит его по спине, тихо дыша ему в шею. Так странно: вчерашним вечером они случайно познакомились, когда Хёнджин спас его от падения, а теперь Чонин спасает его — от пустоты в душе. И от падения тоже. Если бы он его не поймал, то Хёнджин наверняка бы лежал на полу, сжимаясь от боли в груди.       Изменил? Как можно изменить Хван Хёнджину? Такому чуткому, милому, романтичному и заботливому? Неужели у кого-то совести хватило посмотреть на другого, когда рядом есть тот, кто так сильно и преданно любит?       Нет, неверный вопрос. Неужели рядом с таким человеком, как он, мир не становится полноценным? Неужели людям не хватает искренней любви, неужели они пытаются найти что-то ещё? Что же им нужно?       Хёнджина защищать нужно. Дорожить им, ценить его. Он ведь такой хороший человек… ни в коем случае нельзя причинять ему боль.       Да, это так странно: ещё вчера они были незнакомцами, а сегодня Чонин гладит его по спине и прислушивается к его молчаливому плачу. Кроме Чонина, у Хёнджина сейчас больше никого нет.       Хёнджин осторожно отрывается, делая крохотный шаг назад. Руки Чонина сбегают ему на талию, да и Хёнджин сам ладоней с его плеч не убирает. Просто опускает голову. Кончик его носа красный, на щеках проступают пятна. Лишь светлые пряди кое-как его лицо скрывают.       — Хотите поговорить об этом? — предлагает Чонин. — Я вас с радостью выслушаю.       — Но я и так уже воспользовался вашей добротой, — качает головой Хёнджин. — Простите меня. Если я испортил вам настроение. Испортил вам Рождество, день рождения, в конце концов. Представляю, как может быть неловко.       Чонин слегка сжимает его талию, перенимая внимание на себя. Хёнджин поднимает удивлённый взгляд исподлобья. Его большие заплаканные глаза смотрят так, будто потеряли всякую надежду.       — Не надо извиняться. Для меня станет честью помочь вам и выслушать вас. Конечно, мы мало знакомы, но я не смогу отпустить вас на улицу в этот холод… одинокого и расстроенного. Останетесь пока что у меня.       — Но разве я вас.       — Нет, — уверенно заявляет Чонин. — Считайте, на сегодня я ваш психолог. Расскажите мне, что произошло. Расскажите, кто сделал это с вами. Я, конечно, не писатель Бан, но тоже могу искренне высказать своё мнение. И хоть как-то утешить.       Хёнджин глотает воздух, давая себе время подумать.       — Ну… всё-таки, если мой заказ доставили в ваш дом, значит, это судьба, да? — хихикает сквозь всхлипы он и утирает слёзы с щёк. — Судьба нам встретиться.       — В этом доме плохие люди не живут.       Хёнджин кивает. Согласно кивает, шепча скромное «и правда».       Чонин усаживает его в собственную постель. Накрывает флисовым пледом, подпирает тот ему под бёдра, завязывает широким узлом у груди. Заваривает новую кружку чая, делает радио тише, чтобы никакая Мэрайя Кэри не вторгалась в разговор со своими поцелуями под омелой, садится напротив Хёнджина в позе лотоса и широко улыбается, склоняя голову вбок. На его щеках появляются ямочки. Минхо всегда говорил, что они очаровательны. Видимо, и впрямь. Потому что Хёнджин застенчиво усмехается.       — Почему вы обняли меня? — спрашивает он, делая глоток горячего чая. — Я имею в виду, так быстро спохватились и поняли, что мне нужно?       — Человек не должен плакать в пустоту.       — Хорошие слова.       — Это не мои. Кристофера.       Они переглядываются и смеются снова.       — Даже не знаю, с чего начать… — вскидывает брови Хёнджин. — Наверное, проблема в том, что я хотел быть чьим-то сокровищем. Видимо, начитался книг Крисовских и стал думать, что такая любовь и впрямь в жизни существует. Но она и существует, только не у меня. У нас с Бомгю были разные потребности. Я хотел всепоглощающей любви, романтики, нежности. И думал: раз мы пара, раз мы самые близкие люди на свете, то я могу дарить ему любовь, а он будет дарить мне её в ответ. Нам было хорошо вместе, и я готов был прокричать на весь мир о том, что он мой парень. Мы были немного глупыми и несмышлёными тогда, но я уже верил, что это на всю… на всю жизнь. Что я обязательно женюсь на нём. Я встретил его в первый снег и поэтому думал, что он моя судьба. И вот…       — Прыгнули в омут с головой? — догадывается Чонин.       — Это точно… Я никогда не был из тех, у кого холодный разум. Вообще, многие удивлялись, когда я говорил о своих проблемах в отношениях. В том числе и Крис. Он пытался открыть мне глаза, но я упрямо твердил своё. Я всегда сглаживал конфликты и прощал Бомгю, особенно в дурацких бытовых мелочах. Верил, что рано или поздно мы обретём ту самую большую любовь, о которой все твердят, что к ней нужно идти крохотными шагами, главное — держаться друг за друга. Ведь мы вместе, вдвоём, строим сейчас свой собственный мир. Когда мы с Бомгю ссорились, когда он грубил мне или кричал на меня, я просто думал, что ему со мной максимально комфортно и он… как бы это сказать, расслабился? Стал язвить, отвечать односложно. Обвинять. Возможно, пользовался моей безграничной любовью к нему.       Вот же сволочь… Чонин сжимает зубы, опуская взгляд. Хёнджин для них вселенную строил, а этот Бомгю рушил всё под корень.       — И Крис сам иногда называл меня терпилой, когда я в упор не видел, что Бомгю относится ко мне наплевательски. Но… вчерашней ночью, пока я пытался уснуть, воспоминания сами всплывали в голове. Сначала он забывал про годовщину, потом забывал купить мне лекарства по дороге домой, когда я болел. Хотя я просил. Это ведь несложно совсем. Забывал, что я говорил, забывал, что я люблю… — Хёнджин прочищает горло, — в постели. Хоть мы и обсуждали это часами. Временами у него наступало просветление и он вновь становился тем самым милым Бомгю, который любит обниматься подолгу и слушать мои глупости. Но это случалось редко. Мы перестали отмечать праздники, ходить в кино, держаться за руки на улице. Я пытался склеить разломы пластырем. Но мне не помогло. Оказывается, такая любовь не всем нужна.       — Но я просто не понимаю… — хмурится Чонин. — Как вам можно изменять? Вы же красивый, добрый, очаровательный…       — Если бы всё заключалось только в этом… — грустно хмыкает Хёнджин. — Скорее всего, я виноват, что однажды не услышал то, о чём он просил.       — Чего? — недоумевает Чонин. — Вы что сейчас, самого себя обвиняете в измене другого человека?       — Если он изменил, значит…       Чонин накрывает его ладони своими и гладит подушечками большого пальца их тыльные стороны. Хёнджин тут же опускает взгляд, но сжимает эти пальцы так сильно, как будто цепляется за них. Как за последнюю веточку надежды.       — Бомгю во всём виноват, — говорит Чонин. — Если его так сильно что-то не устраивало, он мог бы об этом сказать. Чётко мысль свою выразить, а не нос воротить, — почти плюётся Чонин. — Как можно в собственной измене партнёра обвинять?! Если он изменил, значит, не ценил он вас ни черта и не дорожил теми чувствами, что вы ему дарили. Да как можно такому, как вы, изменять! Как вы, Хёнджин! Чего ему не хватало? Я бы всё отдал за такого, как вы!       Хёнджин поднимает взгляд, смущённо перебирая чужие пальцы.       — Правда?       — Ещё бы… — Чонин выдыхает. — Он не заслуживает ваших слёз. Какой-то придурок, который прошёлся по вашему сердцу, растоптал его, стёр его в пыль… разве он имеет право?       — Мне просто обидно… обидно, что я вот такой вот дурачок, который надеялся, что в жизни есть место сказке. Что из нас двоих я вёл себя как ребёнок… Неужели я один такой на свете? Мне ведь скоро тридцать, а я всё мечтаю о несбыточном.       Чонин качает головой, согревая его руки.       — Вы не один такой на свете, — уверяет он. — Потому что я точно такой же.       Хёнджин пробует улыбнуться.       — Серьёзно?       — Абсолютно. Я всегда мечтал о ком-то, с кем могу обниматься долгими вечерами в постели, с кем могу делиться собственными мыслями и от кого буду получать согласие и понимание в ответ. И я пытался их найти, но они как будто сквозили мимо меня. Не хотелось мне насильно искать к ним внутри себя какие-то чувства.       — Понимаю, что вы чувствуете. Вы просто полны любви, вам некуда её деть, а растрачивать на незнакомцев не хочется. Любовь нужно делить с тем, кто будет дорожить ей так же сильно. Я думал, Бомгю тоже мной дорожит. А он… Знаете, ситуация… какая-то классическая, — хмыкает Хёнджин, прислоняясь головой к стене. — Но я никогда не думал, что она случится со мной. В моей хорошей, счастливой и полноценной жизни. И уж тем более не думал, что это настолько больно. Ещё хуже, чем говорят остальные.       — Вам больно не потому, что любовь кончилась, — вздыхает Чонин. — Вам больно потому, что к вам проявили неуважение. Бомгю не хотел видеть вас в своей жизни. Не заботился о ваших чувствах. Только о собственном удовольствии. Простите, если это звучит слишком грубо…       — Нет. Вы совершенно правы, — соглашается Хёнджин. — Так, видимо, и было. Мне просто жаль все те шесть лет, которые я выбросил в мусорку. Пытался склеить из них что-то более-менее функционирующее. Инженер из меня никакой, — улыбается он.       — Не обесценивайте свой опыт. За это время вы поняли, что вам нужно, какие у вас желания. Повзрослели. Жизнь же идёт, не стоит на месте. Мы все совершаем ошибки. Вы хотя бы на какой-то период времени узнали, что такое отношения, что такое любовь, с какими проблемами приходится сталкиваться. Конечно, лучше бы с каким-то другим человеком, но редко кому из нас сразу везёт найти свою родственную душу. Считайте, вы просто учились. И не вините себя.       — Почему вы так добры ко мне? — спрашивает Хёнджин.       — Я уже сказал, я точно такой же, как вы, — Чонин переплетает их пальцы. — Тоже романтик безнадёжный. В моей жизни любви, конечно, ещё не было, но я очень жду, когда она придёт. Вот каждое Рождество желание загадываю. Чтобы со своим любимым человеком смотреть на снегопад, танцевать под песни по радио, кушать сладости и нежиться в постели.       — Звучит как что-то, чем я всегда мечтал заниматься со своим… теперь уже бывшим. Странно: не думал, что назову его бывшим.       — Никогда не знаешь, как жизнь повернётся, — пожимает плечами Чонин и тоже облокачивается о стену, смотря Хёнджину в глаза. — Рождество какое-то неправильное. Вроде должно желания исполнять, а в итоге наши мечты рухнули. Я так сильно хотел получить автограф от Кристофера, но упустил его в последний момент. Вы хотели сделать предложение, но вскрылась печальная правда. Хорошо, что такой бессовестный человек хотя бы додумался признаться вчера, а не спустя несколько лет вашей супружеской жизни.       Они молчат, лишь держа друг друга за руки. Как мало нужно двум людям, чтобы сблизиться, как мало нужно, чтобы понять чужие проблемы, утешить, чтобы научиться доверять, когда сердце, казалось бы, разбито на мелкие кусочки. Касаться Хёнджина приятно и мягко. Чонину нравится держать его ладони в своих и изредка гладить пальцами, чтобы успокоить. И ещё больше ему нравится, что они сидят так близко, что едва не касаются коленями, в его кровати, в его постели. В его укромном месте. Он — и Хёнджин.       Хёнджин привлёк его вчера вечером, когда появился перед ним загадочным незнакомцем, спасшим его от падения, а затем — от холода. Но он начинал привлекать его ещё больше теперь, когда доверил ему свои переживания и боль. Чонин не понимал, чем оправдать этот интерес. Но терять искорку между ними не хотелось. И слов им не нужно много, чтобы догадаться, что именно они имеют в виду. Хватало лишь описать свои чувства. И те находили отражение, будто они оба смотрелись в зеркало.       — Прошу, не плачьте из-за него, — улыбается Чонин. — Вашим глазам не идут слёзы.       — Я постараюсь, — подмигивает ему Хёнджин. — Спасибо, что выслушали меня. Мне даже как-то спокойнее стало. Ночью меня било от безысходности. От безнадёжности какой-то. Я думал, что мой мир рушится на мелкие кусочки. Думал, что я никому не нужен, что проблема во мне, ведь я слишком многого прошу от партнёра.       — Это не так. Всё, чего вы просите, это любовь. Ради любви люди и встречаются. Мне жаль, что именно вам пришлось с таким столкнуться.       Они медленно допивают свой чай, обсуждая мелочи. То, как, например, прошёл вчерашний корпоратив. Вспоминают, каким было вкусным шампанское: Чонин признаётся, что так и не протрезвел до конца до самой ночи — правильно, ведь на голодный желудок пил. Хёнджин смеётся, потому что у него вся хмель выветрилась ещё дома, когда он обнаружил свою оплошность. Чонин рассказывает, как вчерашним вечером Шим Джэюн голосил в караоке и как его записывали на телефоны коллеги, и Хёнджин тянется за своим, чтобы просмотреть общий чат. И, укладываясь вместе под тёплый плед, они просматривают все видео, на которых серьёзные и представительные сотрудники издательства танцуют хореографию известной женской группы, играют в «Крокодила» и раздают друг другу щелбаны. Под пледом Хёнджин неосознанно разворачивается в сторону Чонина, касаясь его колен своими, а тот едва заметно вздрагивает, но не отодвигается. Тепло чужого тела ощущать более чем приятно. И он только позволяет себе прислониться к его плечу, внимательно следя за реакцией. Судя по молчанию и не сходящей с лица улыбки, Хёнджин не против.       А ещё постепенно переходят на ты, потому что разница в возрасте становится не так уж важна. Становится слишком уютно для формальностей.       — Может, отвлечёмся на что-нибудь? — предлагает Чонин. Время подходит к пяти, и за окном уже темнеет: белое небо наливается черничным. Вновь начинается снегопад. Может, сравнение странное, но Чонин про себя отмечает, что снежинки посреди тёмного полотна становятся похожи на шоколадный велюр. — Давай посмотрим фильм. Первую часть «Гарри Поттера»?       — Отличный выбор, — Хёнджин тут же сжимается ещё сильнее и уползает под плед — остаётся видна лишь одна голова, и светлые пряди прикрывают глаза. — Я не против. Рождество всё-таки. Что нам, в печали сидеть? Ну рухнули наши мечты, но это не конец света. По крайней мере, автограф ты точно получишь. Я тебя даже с Крисом познакомлю! Пусть знает своих фанатов в лицо.       — Даже так?       — Да-да, будешь в нашей компашке тусить. У него будут секретарь, агент, редактор и… главный критик.       — Ну нет, критиковать я его точно не смогу. Разве что переводить его.       Хёнджин заинтересованно смотрит на Чонина.       — А ты хорошо знаешь иностранные языки?       — Ну… — тут же смущается Чонин. — Я учусь на направлении «Ресторанное дело», а так как в нашем ресторане много гостей из Японии и Америки, то я пытаюсь подтягивать японский с английским. И, чтобы выучить грамматику, я иногда перевожу книги писателя Бана… Могу показать… если правда интересно.       — Покажи, — с энтузиазмом просит Хёнджин.       — Реально, что ли?       Тот кивает.       — Конечно. Мы же планируем на международный рынок выходить, нам нужны переводчики.       И Чонина мгновенно переносит на вечер назад, когда он утыкался в плечо Джисону и мычал: «А с образованием в туризме я же никому не сдался в издательском доме, да?»       Оказывается, ещё есть шанс кому-то да сдаться.       Чонин поднимается и достаёт из ящика рабочего стола несколько исписанных вплоть до последней страницы блокнотов. Опускается и передаёт их Хёнджину, а тот мгновенно принимается листать.       — Я, правда, не уверен в своём переводе. Иногда преподавателю показывал, он указывал на ошибки. И я… не специалист, конечно, но вот попытался… Я только четвёртый год изучаю японский, он с трудом мне даётся.       Чонин пристраивается рядом с Хёнджином, внимательно следя за его реакцией. Тот читает несколько глав, едва слышно бормоча себе японский под нос. Временами останавливается на определённом слове, отводит взгляд, щёлкает пальцами и цокает языком, как будто придумывает вариант получше. Чонин восхищается его трудолюбием: даже сейчас, в выходной, в день, когда его изрядно потрепали, а глаза заболели от рыданий, он взялся за редактуру, выполняя свою работу так же усердно, как и в офисе. Интересно, а там он так же сосредоточен на каждой строчке и на каждом слове? Так же ярко горят его глаза, так же увлечённо он надувает губы и так же мило следит за ходом слов в предложении, обводя отдельные лёгким движением пальцев? Подумать только: Чонину сейчас дозволено наблюдать редактора его любимых книг за работой. Он улыбается, почти (надеется) незаметно изучая его вблизи. На смуглой коже прямо на виске проглядывается маленький прыщик, полные губы слегка шелушатся, и Хёнджин частенько приходится по ним языком. Сейчас на них нет светло-розового блеска, и эти искусанные в красный губы кажутся куда привлекательнее такими, какие они есть. Чонин ложится на подушку и мечтательно заглядывается на длинные пушистые ресницы, что мерно опускались и поднимались, на родинку, на его бегающие по строчкам карие глаза. Их цвет глубокий, почти чёрный, радужка сливается со зрачком. Чонин ещё никогда таких глаз не видел. Вчера они отливали золотистым под светом ламп в ресторане, но сегодня они выглядели… естественными, настоящими. Уютными, как будто в них можно было согреться от холода. Жаль только, что прошедшей ночью и сегодняшним днём их наполняли горькие слёзы. Почему они всегда дарили другому человеку любовь, но никто не дарил эту любовь им в ответ? Будь на то воля Чонина, он бы целовал их до изнеможения, а потом…       Он вновь прикрывает губы ладонью, словно произнёс эти мысли вслух, и насильно заставляет себя отвернуться и взглянуть в собственные записи. О чём он только думает? Разве это уважительно по отношению к человеку, который лишь недавно пережил тяжёлый разрыв? Нужно взять себя в руки. Присутствие Хёнджина в его доме не обязанность, а подарок. Может, то самое рождественское чудо, о котором Чонин и просил. Ещё один день в его компании.       — Слушай, это неплохо, — наконец выносит вердикт Хёнджин. Чонин тут же взволнованно смотрит на него. — Я не шучу, очень даже хорошо. Умеешь подбирать крылатые выражения, чувствовать тонкий смысл фраз Криса… может, встречаются ошибки в грамматике, но ты движешься в верном направлении. Не бросай это дело. Для человека, которому «с трудом даётся» японский, ты большой молодец. У тебя в электронном файле нет? Я бы руководству скинул.       — Ну, что-то на ноутбуке сохранилось… — Чонин заправляет прядь волос за ухо. — Что, на самом деле прилично?       — Да, конечно. Нам переводчики нужны, хотя бы помощники не на полную ставку. Не хочешь попробовать? Можешь работать прямо из дома. Лучше ведь, чем в ресторане на ногах целый день.       — Не подкалывай меня, — смеётся Чонин, забираясь к нему под плед.       — Да не подкалываю я! — возмущается Хёнджин. — Без шуток, приходи к нам переводчиком работать. Будем каждый день видеться и есть твой «Красный бархат» в обед.       Чонин отмалчивается и, игнорируя его, только двигает ноутбук на колени и ищет файл с первой частью фильма. Хёнджин такой забавный: и если честно, Чонину ужасно нравится его позитивный взгляд на вещи и в особенности громкий смех, которым он заливался, когда пересматривал видео с банкета. Смеяться бы с ним так целый день в кровати над совершенно дурацкими и глупыми вещами.       — Ты как к прикосновениям относишься? — вдруг спрашивает Хёнджин. Чонин особенно тактильным никогда не был: с друзьями не переходил границ, но Ёнбоку позволял временами взять себя за руку, например, или обнять чуть дольше. Но это был Ёнбок — милый и романтичный хубэ, ему всё можно. Вообще-то, нежные, частые и интимные прикосновения Чонин хранил для своей будущей второй половинки.       — Совершенно спокойно.       Потому что только с ней хотел утопать в чувствах.       — Тогда можно я?..       Не дожидаясь конца фразы, Чонин кивает.       — Можно.       Хёнджину сейчас как никогда требуется ласка. Но… даже если не так, Чонин был не против. Ему не хватило вчерашних прикосновений. Он хотел узнать их продолжение. Каково это, когда руки, коснувшиеся шеи на несколько секунд, согревают кожу чуть дольше и остаются на ней, каково это — таять от их тепла. Хёнджин наклоняется и ложится головой ему на плечо, а затем просовывает руки под мышкой и смыкает их в замочек у Чонина на груди.       Чонин делает глубокий вдох.       Он «Гарри Поттера» смотрел несколько раз в год по поводу и без, так что привычные картинки только успокаивали его, помогали отдохнуть от тяжёлых мыслей.       — Любишь? — бросает он.       — Впервые в жизни смотрю, — признаётся Хёнджин. — Все говорят, что его надо в Рождество смотреть.       — Здесь просто есть рождественские сцены. А ещё он напоминает о детстве. Хотя я и посреди августа могу себе включить.       — Отлично, — произносит Хёнджин. — Тогда буду к тебе приходить, чтобы смотреть все части.       — Я только с радостью.       И Чонин очень надеется, что в мрачных тонах фильма в отражении экрана незаметной остаётся его смущённая улыбка.       Они лежат в таком положении до середины фильма, а затем, когда вдруг на экране показывают студентов, обедающих в украшенной столовой, Чонин тычет пальцем в высокие ели по бокам от столов, чтобы доказать, почему он чувствует от фильма праздничную атмосферу. Вот только ответа не получает. Потому что Хёнджин лежит с закрытыми глазами.       И тихо посапывает.       Чонин разворачивается. Его ресницы слегка дрожат, а губы едва слышно что-то бормочут. Хёнджин тычется ему в плечо, устраивается поудобнее на подушке и цепляется пальцами за ткань чужого свитера.       Он спит.       Хёнджин спит.       После всего, что с ним случилось, он наконец смог сомкнуть глаза и провалиться в крепкий сон. Чонин незаметно делает звук потише, чтобы ненароком не разбудить его, и понимает, что фильм до конца не досмотрит. Пусть он играет на фоне. Он всё равно знает все реплики наизусть.       Куда интереснее наблюдать за Хёнджином, так доверчиво заснувшим у него на плече. Чонин, стараясь не делать резких движений, гладит его по спутавшимся волосам. Едва касаясь, нежно проводит ладонью от макушки к шее и там же задерживается. Поцеловать бы его в лоб, сказать, что счастье к нему обязательно придёт. Что он не должен страдать из-за своего бывшего, из-за того, сколько сил вложил в эти неудачные отношения. Утешить, согреть в своих объятиях. Чонин ведь сможет, только позвольте ему, пожалуйста. Он готов дарить ласку. Готов заботиться. Готов утешать и по-настоящему, по-взрослому любить. Он не ранит, ни за что не ранит это чудо.       Терять его сейчас не хочется ещё сильнее.       — А я… я смогу стать твоим близким человеком? — шепчет Чонин, вдыхая аромат его волос. — Обещаю. Я ни за что тебя не раню. Никогда в жизни.       И наклоняется, чтобы подарить ему поцелуй.       Но в последний миг обрывает себя. Сжимает пальцы в кулак, кусает губы, отодвигается и прячет руку под одеяло. Что-то совсем он… замечтался.       — Прости меня заранее, — произносит он, прежде чем прикрыть глаза и заснуть рядом с ним. — Но я, кажется, влюбляюсь в тебя, Хван Хёнджин.