Часть 8 — Самый безнадёжный — на свете
28 декабря 2022 г., 18:00
Хёнджин делает глубокий вдох, не спеша раскрыть глаза. Полусумрак комнаты укутывает его, даря ощущение присутствия в родном доме, родном месте. Он лениво потягивается, утыкаясь носом в чужое плечо, и вдыхает свежий, прохладный аромат кондиционера для белья, исходящий от ворсинок свитера. Кровать кажется такой мягкой, что в ней хочется нежиться бесконечно, сминая ступнями и ладонями хлопковую простынь. Спокойно дышать, зная, что некуда бежать. Отдыхать и наслаждаться тишиной и вечерней темнотой, в которую врываются огни гирлянды на окне. Но ими тоже можно любоваться. И ни о чём не думать. Хёнджину хочется застрять в этом мгновении и растянуть его на несколько часов, может, даже дней, пока он окончательно не оправится.
Хотя — он прислушивается к собственным ощущениям, пытаясь понять, в состоянии ли он хотя бы подняться на ноги. И понимает, что головная боль уже прошла, а в мысли вернулась ясность. Он выспался. И злосчастное имя больше не всплывало — по крайней мере, не липло назойливо, не царапало пока не зажившие раны, не шипело на Хёнджина изо всех углов. Его пережёвывать в мыслях больше не хотелось — оно стало слишком кислым.
Он приоткрывает глаза, видя перед собой чужое лицо. Да, точно, он в доме у Ян Чонина. Тот сопит, размеренно дыша, на коленях у него стоит ноутбук с погасшим экраном. Они оба укрыты пледом по плечи, и шею Хёнджина трогает первый озноб, когда он пытается выбраться. Но бросает эту попытку и, нагло пользуясь чужим гостеприимством, вновь прячется в приятное тепло к чужому телу, аккуратно устраивая собственные руки на груди Ян Чонина.
За эти шесть лет Хёнджин отвык чувствовать одиночество. Его светлые пряди спадают на глаза и щекочут скулы, но сквозь них он старается изучить лицо напротив. В этой полусонной неге Ян Чонин привлекает его пониманием, тишиной и комфортом, которые источает ароматом родного дома и мягкими прикосновениями. Даже странно, что они друг другу просто незнакомцы, несмотря на то, что Хёнджин рядом с ним стеснения больше не чувствует. И надеется, что это взаимно. Было бы куда проще, если бы они проснулись друг для друга кем-то особенным. Кем-то, кем не являются для них все остальные люди на свете. Хёнджин мечтал о том, чтобы его кто-нибудь согрел, утешил, укрыл заботой, и теперь он лежит под флисовым пледом в чужой постели, понимая, что это и есть то, чего он так желал. Обыкновенное спокойствие. Ненавязчивое молчание и размеренное дыхание, что сливается воедино. Чтобы он мог чувствовать себя… тем, кем он на самом деле был. Не стыдиться своих ощущений. И не сбегать от своих страхов.
Хёнджин сжимает пальцы в кулак на чужой груди, боясь показаться назойливым. Они уснули под одним пледом и в одной постели, но доставить дискомфорт чудесному Чонину было последним в списке его желаний. Хёнджин ложится ему на плечо, неосознанно поджимая колени, как будто хочет оказаться к нему ещё ближе. Хоть и понимает с усмешкой, что только прижмёт их обоих к стене.
Нужно было действительно остаться на корпоративе до самого конца и уехать из ресторана в компании Ян Чонина. Хёнджину такого никто, конечно, не предлагал, но звучало чересчур привлекательно. Останься бы он с ним в ту жестокую рождественскую ночь, то сердце наутро не болело так сильно. Чонин имел способность развеивать печаль и топящую ненависть одной только улыбкой и своим голосом, которым так удивлённо задавал милые вопросы и шутил. Хёнджину не хотелось обрывать с ним связь. Если бы это только было возможно, он с радостью проснулся бы с ним и завтра, и послезавтра, и на следующий день. Подумать только: то умиротворение, о котором он мечтал, Хёнджин нашёл в доме, куда не планировал возвращаться.
Предложение руки и сердца само привело его обратно, показав, кто сможет подарить ему долгожданную заботу. Чонин словно приготовил эту заботу по старому оригинальному семейному рецепту — такие блюда пробуешь только в детстве, а потом ищешь их по свету всю жизнь. И Чонин стал его укромной кондитерской на окраине города, на которую Хёнджин набрёл поздней ночью: в кромешной тьме она светилась переливами рождественских гирлянд. Уселся у окошка, закутался в клетчатый плед, сделал глоток горячего чая, пока на фоне играли старые праздничные песни, и смог наконец по-настоящему улыбнуться.
Он щекой трётся о чужое плечо, с теплом осознавая, что его приняли. В самые добрые и надёжные руки на свете. Обняли, когда он не смог сдержать разрывающих на части слёз, коснулись ласковыми руками, забрали вес уставшего тела. Чонин гладил так, будто знал, как именно нужно утешать. Как именно нужно утешать самого Хёнджина. Словно он сам мечтал, чтобы точно так же утешили его.
Порой всё, что человеку нужно, это чтобы рядом оказался другой похожий на него человек. И Хёнджин хотел бы отплатить Чонину тем же, если не в многократном размере. Потому что когда его тело обволокли объятия чужих рук, заледенелая корка его души треснула, доверив горячие волны слёз самому светлому берегу.
Туда, куда его направляла судьба. Она требовала, чтобы Хёнджин вернулся домой.
Мечтатель, ругает он себя. Какой же он безутешный мечтатель.
— Спасибо, Чонин-и, — шепчет он, поглаживая его по ключице.
Хёнджин разворачивается в постели. Он просыпается с давно забытым ощущением спешки на занятия, вкуса сгоревшего кофе во рту и сладковатого запаха страниц учебных пособий. Воспоминания о студенческой жизни понемногу всплывают в голове. Обычно, смотря в этот пустой потолок, Хёнджин просчитывал план на день и с усталым стоном осознавал, как много нужно будет подготовить к очередному зачёту или практике, и считал дни до выпуска. Приятнее всё-таки просыпаться в том же месте, но без тяготы привычных и нудных студенческих забот. Ощущалось какое-то немного нелегальное, но наслаждение: мол, университет в двадцати минутах ходьбы, а он туда даже не пойдёт. Пусть идут все остальные — он будет спать.
Квартирка-то ничуть не изменилась: всё так же копятся на рухляди-столе бесконечные конспекты, всё так же скрипят его ящики. Чонину ещё повезло: у Хёнджина папки, блокноты, тетради и учебники превращались в целую крепость, разраставшуюся вокруг кровати. Древний холодильник с парой царапин на боковой стенке жужжал так же тихо, но Хёнджин помнил, как временами раздражался с него, не в силах от шума уснуть долгими летними ночами. Да и ветер завывал так же уныло, тянувшись сквозняком вдоль по лестничной площадке. Когда они с Бомгю переезжали, то практически всё забрали в новый дом. Оставили только радио — оно не работало. Решили не выбрасывать на помойку, мало ли, новый жилец починит.
И ведь починил.
Чонин обновил коврики у входа и кровати, пропитал дом лимонным ароматом кондиционера для белья и мыла, наполнил его уютом и любовью, как будто выгнал из него лишние звуки и превратил в шалашик из одеял и подушек, в котором прячутся дети от беспощадного мира. Хёнджин и вовсе позабыл, каково это — жить на окраине города, когда просыпаешься исключительно от скромной мелодии будильника, а не протяжных сигналов автомобилей за окном.
Но вместе с тем странно осознавать, что дом ему больше не принадлежит. Что Хёнджин не может без спросу запереться в ванной на час, что не может хозяйничать на кухне или играться с режимами гирлянды. А что-то его всё-таки тянуло. Слова из книги Криса вспоминаются сами собой:
Потому что любовь куда ближе, чем вы думаете. Она всегда есть в вашем сердце в бесконечных запасах. В вашей воле только дать ей вспорхнуть. Позвольте ей жить, а она сама найдёт своё пристанище.
Хёнджин думал, что в слово «ближе» Крис вкладывал метафорическое значение. А ведь если прикинуть: Хёнджин встретил эту любовь… в своём же доме. Просто в разное время, но здесь Вселенная, видимо, дала сбой. Он тихо смеётся. Да какая там любовь, о чём он вообще думает? Он должен быть просто благодарен Чонину за то, что тот помог ему разобраться в себе, успокоиться после долгой ночной истерики. Он говорил, что неопытен в отношениях, но здравые мысли как будто всё это время готов был озвучить. Как если бы Хёнджин набрал запрос в поисковой строке интернета и попал на нужный сайт: Чонин отгадал все его страхи и уничтожил, словно мыльные пузыри, которые проткнули иглой. Ему и вправду было больно не оттого, что Бомгю больше не считает его красивым, не мечтает с ним, не видит его в своём будущем. Ему было больно оттого, что он в таком многолюдном мире считал себя одиноким, а единственный человек, спасавший его от этого одиночества, осудил его, хотя Хёнджин всегда относился к нему как к драгоценности. И оставил. Не потому, что они разошлись во мнениях, а потому что Хёнджина посчитали ничтожным. Унизили. Просто за то, какой он есть. И сделал это человек, которому он доверял. Но теперь Хёнджин знает, что он не единственный такой на свете. Романтиков в мире много, просто они так же прячутся от остальных, боятся всеобщего осуждения. Сейчас восхищаются холодными и бесчувственными. Интересно, а у самого Чонина был человек, который понимал бы его? Вернее, нет, не как Крис Хёнджина, ведь они просто друзья, а… как-то глубже. Нужно будет поинтересоваться. Если Чонин, конечно, захочет рассказывать. С другой стороны, зачем это нужно Хёнджину? Неужели он так быстро оправился, что уже готов впустить в сердце кого-то нового? Или белый снег укрыл не только город, но и саднящие раны внутри, заморозив все воспоминания о его жизни до сегодняшнего дня? Хотелось бы верить, что это так. Новая жизнь — это то, что сейчас необходимо. Чонин поворачивается в кровати, медленно раскрывая глаза. Его реснички слипаются от влаги, и он едва слышно кряхтит в попытке потянуться в узкой постели. Он щурит глаза, вглядываясь в лицо напротив. Скорее всего, время перевалило за шесть: комната погрязла во тьме. — Редактор… — шепчет Чонин и тут же себя поправляет. — Хёнджин… Ты проснулся? Хёнджин кивает. — Совсем недавно. Прости, что так бесцеремонно заснул у тебя. Чонин улыбается, снова закрывая глаза. — На то и был расчёт. Ты отдохнул? — Думаю, да. Наконец именно так, как я хотел. Не ожидал, что старая кровать так быстро меня пригреет, — или… не кровать. — Жаль, конечно, что фильм не получилось досмотреть. — Зато у тебя будет восемь поводов прийти ко мне снова. А если захочешь «Фантастических тварей», то на три повода больше. — Я правда могу приходить к тебе? — А почему нет? — зевает он. — Мне казалось, наше общение вроде хорошо началось. — Ну… мы ещё так мало знакомы. Тебя это не пугает? Чонин напрягается. — Послушай, если тебе со мной некомфортно, то… — Нет-нет, я не это имею в виду, — Хёнджин тушуется, стараясь не смотреть Чонину в глаза. — Мне хорошо рядом с тобой, но я боюсь, что ты испугаешься моей наглости, моего, не знаю, вмешательства в твою жизнь. Жил себе спокойно, а тут Хван Хёнджин на голову свалился. — Так здорово же, — хмыкает в ответ Чонин. — Обрели друг друга в Рождество. Пусть не без печальных событий, но обрели же. Хёнджин вздрагивает. Волосы падают прямыми прядями на лицо, скрывая расплывавшиеся в улыбке губы. — Другое дело, если я… не нравлюсь тебе. В смысле… — спешит оправдаться Чонин. — Нравишься. Чонин замолкает, выдыхая смешок. И переворачивается на бок, подпирая щёку рукой. — Значит, и проблемы нет. Ты мне тоже… нравишься. И на сердце теплеет. — Спасибо снова, что поддержал меня, — шепчет Хёнджин, смотря на него сверху вниз. Чонин глаз не отводит: хоть и сонный, но слушает его внимательно, не моргая. И от неловкости Хёнджин опускает взгляд на ключицу. — Мне стало легче. По крайней мере, кто-то вбил мне в голову, что жизнь на этом не кончается. — Просто из этой жизни должны уходить плохие люди, сколько бы места они в ней ни занимали. Не благодари. Это честь для меня. Надеюсь, мои объятия были не слишком… внезапными. Или неприятными. — Это было то, что нужно, — Хёнджин заправляет прядь волос за ухо. — А можно… можно ещё раз? Вместо ответа Чонин поднимает одну руку, впуская под плед прохладный воздух, и Хёнджин тут же подползает к его груди, сцепляя ладони у него на спине. Лбом тычется в грудь, приоткрытыми губами касается ворсинок свитера, дыханием ловит нотки аромата чужого тела и нагретой постели. — Я немножко. — Угу, — хрипло смеётся Чонин. А сам поднимает руки и обхватывает его голову и шею, к себе прижимая. Его дыхание сбегает вниз от скул к плечам, пальцы ныряют в светлые волосы и медленно расчёсывают каждую прядь, а Хёнджин и вовсе глаза прикрывает: что-то ломается в организме, даёт сбой, когда ногти Чонина касаются затылка и макушки так заботливо и бережливо, словно они знакомы не первый год. Чонин пускает нежность кончиками пальца, и та, подобно току, бежит по венам, насыщая каждую клеточку. — Возможно, за один день ты не отойдёшь, — рассуждает Чонин, — так что если снова станет грустно, звони, — гладит от затылка к шее. — Пиши, — перемещается на лопатки и мягко постукивает. — Приходи, — шепчет в волосы. — Всё что хочешь. Вылечим тебя от этого ночного кошмара. — А без повода можно? — Можно. И Хёнджин чувствует, как грудь, к которой его прижимают, к которой прижимается он сам, слегка трясётся от доброго смеха. И тоже не сдерживается: отпуская всю боль и понимая, что он не должен калечить свои душу и тело из-за предательства другого человека, Хёнджин позволяет себе улыбнуться по-настоящему. Легко и искренне. Всё становится каким-то простым и очевидным: он не останется в одиночестве, у него будет рядом понимающий его человек. И Хёнджин очень, очень сильно не хочет терять сейчас эту уникальную связь. Ведь можно же продолжить общение, если этого хочется им обоим? Почему нет, кто им запрещает, верно? Ну и что, что Чонин на семь лет его младше? Интересы-то общие у них нашлись, мнения были похожи… Хёнджин не видит смысла в резком разрыве. Может, их знакомство и кажется невероятным, но разве оно плохое? Вовсе нет. Хёнджина устраивает всё до мелочей. Когда он немного отодвигается, то ловит на себе внимательный и неотрывный взгляд Чонина. Ладони перебегают на талию, и Хёнджин чувствует в душе искорку азарта. Он в чужой постели обнимает симпатичного парня. Нет, пожалуй, не просто симпатичного. Раскосые глаза напротив и спокойная улыбка интриговали его. Чонин очень красив. Особенно когда вот так вот крепко держит Хёнджина. Вчера Хёнджин не обратил внимания из-за того, что целиком и полностью погряз в мечтах о предстоящем предложении, но сейчас в его распоряжении каждая секунда их долгого вечера. Которую Хёнджин не собирается растрачивать попусту. — Ты ведь не занят? Чонин качает головой. — Может, прогуляемся? — предлагает Хёнджин. — Там так красиво на улицах. Особенно в районе Хондэ. Жалею, что не успел всё хорошенько рассмотреть. Скоро украшения снимут, и я всё упущу, — грустно вздыхает он. — Ну как? Обещаю угостить чем-нибудь вкусным. — Пойдём, — соглашается Чонин. — Что мы, весь вечер, что ли, валяться будем? Всё-таки Рождество наступило. Мы же не будем забывать про него из-за каких-то придурков, верно? — Ещё чего, — фыркает Хёнджин. — Пока я вчера вовсю радовался снегопаду, знаешь, что он мне сказал? Чонин заинтересованно кивает. — Что из-за снега на дорогах скопятся пробки. Оба одновременно закатывают глаза. — Какой-то он… душнила. — Даже не представляешь насколько. — Просто не понимаю, зачем ты встречался с ним так долго, если он даже не хотел радоваться твоим любимым вещам. Хёнджин пожимает плечами. Самому бы знать ответ на вопрос, почему, пока остальные влюблённые счастливо проводили вместе, ему нужно было подстраиваться под настроение своего партнёра. — Верил, что мы любим друг друга. И готов был терпеть, даже если приходилось чем-то жертвовать. — А в итоге жертвовал всем? Хёнджин делает паузу. И кивает. Он правда глупый, глупый ребёнок. — Ты заслуживаешь лучшего, понимаешь? — шепчет Чонин. — Ты заслуживаешь счастья. Настоящего счастья, а не такого, притянутого за уши, придуманного, какую-то пародию на него. — Я не впущу его обратно в свою жизнь, — отвечает Хёнджин. — Мне не нужен тот, кто держит меня в качестве запасного варианта просто потому, что я всегда приму и согрею. Как только человек может так сильно измениться? Ведь в начале всё было хорошо. — Ты просто скучаешь по состоянию влюблённости. Скучаешь по вашим общим мечтам, когда вы были молодыми. Но жизнь не стоит на месте, и люди тоже меняются. Ты все эти годы заботился о нём. Так позаботься наконец о себе. Ты говорил, что полон любви, не пора ли потратить её уже на себя? — Ты прав, — кивает Хёнджин. — Такое ощущение, что не я, главный редактор Криса, сутками перечитывал его книги, впитывая в себя каждую мысль. А ты. — Я главный фанат. Забыл? Они тихо смеются. — Пойдём гулять, — шепчет Чонин. — Будем смотреть на снег, пить ореховый кофе, делать фотки и наслаждаться Рождеством. — Я только с радостью. Вставая с кровати, Хёнджин замечает, что тело больше не бьёт в дрожи. Оно стало мягким и горячим, нежным — может быть, сейчас его было бы очень приятно касаться. И целовать. С пьяной улыбкой Хёнджин понимает, что сделал его таким Ян Чонин.***
Холодный воздух наконец пробуждает от затяжного дневного сна. Украшает нежным румянцем щёки, приподнимает локоны светлых волос, играется с ворсинками красного шарфа и полами чёрного пальто. Хёнджин делает спокойный и долгий вдох. Ему не нужно никуда бежать. Этой ночью он надеялся начать новую страницу своей жизни и начал на самом деле — только теперь главным героем этой повести станет не кто-то другой, а он сам. Улицы пестрят рождественскими огнями, и из каждой лавочки, каждого кондитерского магазинчика доносится пряный аромат имбиря и сладковатый запах муки. Чужие силуэты, подсвеченные гирляндами, скользят мимо, расплываясь в сумраке, только слышно шуршание подошвы по свежему снегу. Центр города очистили от низких сугробов, но особо пронырливые снежинки застыли между прямоугольников брусчатки и в сколах бордюров, создав иллюзию белого полотна, расстелившегося прямо на дорогах. — Как ты себя чувствуешь? — интересуется Чонин, заглядывая ему в глаза. Они проходят мимо атмосферного книжного, из которого на всю громкость звучит что-то из репертуара Майкла Бубле. Хёнджин в недоумении смотрит на него. — Ну, может, голова болит или кружится? Не тошнит? — Нет, всё хорошо, — отвечает тот, успокаивая Чонина улыбкой. — Просто такое ощущение, что до этого во мне скопилось множество эмоций, как будто все их раскромсали и смешали в мусорке. А теперь я о них забыл. Мне сейчас спокойно. Очень спокойно. Ещё ночью у меня проскальзывали эти мысли: я не должен сейчас плакать, причины для этого нет, ведь я хороший человек, я заслуживаю счастья, потом сам буду жалеть, что целую ночь не спал из-за рыданий. Но я к ним не прислушивался. И на самом деле сейчас жалею. Жалею, что вместо этого не насладился вином и не включил свою любимую музыку. — Конечно, в первые минуты шока невозможно просто так взять, наплевать на всё и успокоиться, словно предыдущих лет не существовало, — поддерживает его Чонин, пряча руки в карманах от холода. Его нос и уши подёрнулись красным. — Нужно дать выход обиде, злости, негативным эмоциям. Но после этого важно как можно скорее вылечить себя, пока слёзы окончательно не разрушили организм. Не свалиться в депрессию. Понять, что только что из твоей жизни ушёл токсичный человек, что уже не будет как раньше, ничего в лучшую сторону не изменится. Если он однажды поступил плохо, то не заслуживает ни второго, ни третьего шанса, об остальных я уже не говорю. Он уже всё испортил. И если однажды воспользовался тобой, то воспользуется снова. — Верно, — осознаёт Хёнджин, рассматривая цветные шары на низкой ели возле цветочного. — Просто потому, что вас что-то связывало раньше, нельзя думать, что вы предопределены друг другу судьбой и должны быть вместе в течение всей жизни. Иногда мечты рушатся под напором будничных проблем, настолько обыденных и предсказуемых, что даже не верится. — Но если эти обстоятельства вас разделили, нужно прислушаться: не знак ли это? В мире есть столько возможностей, столько людей, наша планета — буквально полотно для рисунка мечты. Второй шанс нужно давать не тем, кто хочет нас разрушить. А себе самому. Ты сам заслуживаешь всех шансов на этом свете. Хёнджин толкает Чонина в бок, привлекая его внимание. — Не хочешь попробовать книгу написать? — Хватит меня стебать, — цокает Чонин. — Нет, серьёзно, мне нравится ход твоих мыслей. Если что, помогу с редактурой, обсудим с руководством. Вдруг ты выпустишь бестселлер и разбогатеешь? Чонин толкает его в ответ и сжимает губы, скрывая улыбку. — Ты, кстати, говорил, что в моём районе учился. Сразу после вуза смог попасть в издательство? — Да я вообще на сценариста учился, — смеётся Хёнджин. — Сценариста?! — едва не вскрикивает Чонин. — Но почему тогда ты выбрал редактора? — Профессии похожи, если так подумать. Я просто случайно попал на стажировку в издательство помощником редактора и понял, что меня эта работа устраивает. Постепенно влился, получил повышение, а там и с Крисом познакомился. Вообще, мне нравится думать над историей. Благодаря своему образованию я знаю её структуру, я вижу перспективы развития персонажей и сюжета. Мне нравится размышлять, как лучше преподать определённую сцену, действие. Я не так хорош, чтобы сочинять самому, уж тем более браться за дорамы, за фильмы. Мне больше нравится помогать с сюжетом, готовить его каркас. Вдобавок у нас с Крисом похожи мысли, что помогает мне думать с ним в одном направлении. Может, тебе что-то интересно узнать о нём? О его работе? — Ну… — Чонин смущается, пряча кончик носа в шарф. — Я хотел спросить тебя о многих вещах ещё вчера вечером, но постеснялся. Это всё-таки что-то личное. Кристофер и так делится с нами разными подробностями. — Знаю я эти подробности, — прыскает Хёнджин. — Ничего особенного. Максимум, что читатели знают, так это то, что он пишет по ночам. Вот помнишь сцену первого поцелуя в его книге о курортном романе? Чонин кивает. — Один из них о стол ещё облокачивался. — Чтобы как можно лучше прочувствовать персонажей, знаешь, что он сделал? Сам сел на стол. И в итоге его сломал. Чонин заходится в смехе, да и Хёнджин не может сдержать улыбки. — Без шуток, он каким-то образом так сильно надавил своей задницей на столешницу, что она оторвалась от ножек. Ударила его по пояснице. Чонин прикрывает рот тыльной стороной ладони, как будто пытается сдержаться, но тело от смеха сгибается пополам. — Прости, нельзя над таким смеяться, — выдыхает он. — Писатель тогда сильно поранился? — Да нет, с синяком пару дней походил, — отмахивается Хёнджин. — Больше так не делал, кстати. Но иногда он присылает мне такие абсурдные главы, что я с ума схожу при редакции. Я уже молчу об опечатках, у него просто розы алые, словно розы, Луна круглая, как Луна, а озеро гладкое, как озеро. Он однажды намудрил сюжет так, что выходило, будто героиня беременна от своего брата-близнеца, и мне повезло его остановить и отправить спать. Я иногда хочу собрать все эти гениальные сочинения и выпустить специальным изданием. Первоначальные версии самых любимых книг. Ты бы знал, через что мы прошли. — А как же знаменитое описание чувств одного персонажа на тридцать страниц? — Их изначально было пятьдесят. — Сколько?! Чонин снова смеётся, но теперь от шока. — Откуда у него силы столько писать?! — Говорит, вдохновился. Большего не сообщает. Я в принципе знаю слишком мало о его личной жизни. Он никому не рассказывает. — Вот как… — кивает Чонин. — А можно ещё один вопрос задать? Правда, я не знаю, такое, наверное, не разглашают… — Хочешь узнать, есть ли у него муза? Хёнджин встречается с его взглядом и понимает: да. Чонин потирает шею, застенчиво опуская голову. Это очевидно: всегда хочется знать, кто вдохновляет любимого артиста или писателя на его шедевры. Но как бы Хёнджин ни хотел рассказать, он физически не мог. Не знал. — Я бы не сказал, что есть какой-то особенный человек в его жизни, — пытается вспомнить он. — Как и мы все, он сближается с кем-то, потом расходится. Если бы кто-то задержался, я бы об этом знал. — То есть… он о такой любви высокой пишет, но сам её не хочет? — Можно и так сказать. Он часто шутит, что природа дала ему познания о любви и романтических чувствах не для того, чтобы ему самому построить отношения или семью, а для того, чтобы он передал их другим людям в своих книгах. — Звучит интересно. А мы, жертвы его книг, страдаем, мечтая хотя бы о похожем. — Какой же он всё-таки жестокий. Но… — подмечает Хёнджин, — его честь я всё-таки должен защитить. Он действительно благородный человек. Отчасти, конечно, всё, что он показывает читателям, это лишь свой образ. Но он искренен в нём. Не ругается с работниками издательства, как некоторые другие писатели. Не грубит интервьюерам и журналистам. Прислушивается к нашему мнению. Ценит нас по-настоящему. Я рад, что смог стать его другом. И знаешь… — Хёнджин треплет Чонина по волосам — тот мгновенно краснеет, тихо посмеиваясь. — Ты бы ему тоже понравился. — Правда? — тот мечтательно улыбается. — Почему? — Ты откровенный, честный, умный. С тобой интересно разговаривать, ты располагаешь к себе. Думаю, как только он узнает о произошедшем и о том, как ты помог мне, то сразу захочет познакомиться с тобой. — Сейчас заставишь меня нос задрать. — А вот задерёшь — и никакого тебе автографа. И книгу я твою тоже конфискую. Вон, вафли будешь? — Хёнджин кивает в сторону лавочки, у которой столпились школьники. Из-под навеса валил пар, а воздух наполнялся сладким привкусом жирных сливок и ягод. — С удовольствием. Они останавливаются с краю, рассматривая изделия на прилавке: те расходятся, как горячие пирожки, с каждым прибывающим покупателем. Завёрнутые в плотную бумажную упаковку, вафли с имбирём и корицей были украшены нитями карамельного сиропа, кусочками клубники и банана, мармеладные изделия таяли в объятиях сливок, орешки гармонично вписывались в квадратики теста. Хёнджин шмыгает носом от внезапного прилива тёплого воздуха. На этой неделе он мечтал выбраться на уличную ярмарку или хотя бы побродить по лавочкам в центре, чтобы насладиться самой вредной и самой вкусной едой. Из-за работы не хватало времени и сил, да и Бомгю не хотел, поэтому Хёнджин, можно сказать, сдался. Но сейчас его ничто не ограничивает: в офис ехать не нужно, рабочие дела спокойно ждали наступления нового года, он находился в прекрасной компании, а волшебство витало в воздухе нотками фруктов и ягод, так что терять свой шанс он не хотел. Рождество бывает только раз в году — оно бесценно. Упустит его сейчас, и весь последующий год будет жалеть. Хёнджин покупает себе вафли с бананом в шоколаде, Чонин выбирает медовые с орехом. В соседней лавке закупаются ванильным рафом и эспрессо-тоником с апельсином и продолжают неспешную прогулку по вечерней улице. — Мы в последнее время говорили только обо мне, — вдруг осознаёт Хёнджин, наслаждаясь вкусом десерта. — Может, расскажешь что-нибудь о себе? — Да у меня ничего интересного, — отнекивается Чонин. — Я обычный студент с факультета гостеприимства. Сейчас работаю официантом, но после окончания вуза хочу пробиться в менеджеры. У меня никогда не было какой-то особой мечты, какой-то прям… сияющей, красивой. Я живу довольно спокойно. — Вообще никакой? Даже маленькой? Не глобальной? — Ну… — Чонин надкусывает вафлю, запивая десерт кофе. — Одну мечту всё-таки храню в душе. На Рождество я всегда работаю, но мне хочется съездить на горнолыжный курорт. Посмотреть виды. Прокатиться на подъёмнике. Думаю, в зимнее время там особенно красиво. Мой сонбэ в этом году как раз уехал с родителями встречать Рождество в горы, я слюнями изошёл, пока фотографии смотрел. — Горы… — вздыхает Хёнджин: изо рта вырывается клубок пара. — В горы легко влюбиться. Они впечатляют своей массивностью, но в то же время кажется, будто они обнимают тебя. Куда ни глянь, они повсюду, и какие бы сугробы снега ни лежали, страха перед размером не возникает: наоборот, царит спокойствие. Умиротворение. — Ты был там? Хёнджин кивает. — Школьная поездка. Но запомнил на всю жизнь. Предлагал Бомгю съездить, но он говорил, что не хочет проводить праздники в компании шумных соседей. И сам понимает, как это звучит: за все шесть лет они не выбирались не только в любимые горы Хёнджина, но и… вообще никуда. Оставались дома, сначала занимая себя подготовкой к сессии, а затем работой. — Серьёзно? — шипит Чонин. — Он вообще признаки жизни подавал, этот твой бывший? Праздники ему не нравятся, снег ему не нравится, о будущем думать ему не нравится, ему ты хотя бы нравился? Анекдот какой-то, — Чонин вгрызается в вафлю, агрессивно отрывая зубами ломтик. — Ну, теперь мы оба знаем, что нет. — И ты собирался в этом унынии всю жизнь провести? — стонет Чонин. — Да я уже понял, насколько сильно этот человек мне не подходил. Может, стоило закончить всё намного раньше, но, видимо, не хватало сил признаться самому себе. Что это не любовь. А привычка. — Но ты себя всё равно не вини, — Чонин с аппетитом хрустит грецким орехом. — Первая любовь, молодость — кто не был глупым в это время? Я боюсь даже представить, как сильно накосячу в своих отношениях. Ну, если они появятся, конечно. — Ты умный, ты не накосячишь, — ухмыляется Хёнджин. — Твоему будущему партнёру, наоборот, повезёт. Но только на свою свадьбу тоже позови. Идёт? Чонин смеётся, облизывая мёд с губ. И взгляд его останавливается в пустоте, словно эти слова натолкнули его на определённую мысль. Очень наболевшую. Важную. Трепещущую в самом сердце. Жёлтые лампы постепенно затухают, бросая тени на острые черты его лица. — Идёт. Возможно, он влюблён прямо сейчас. Хёнджин чувствует это, потому что знает это ощущение. Томительное, немного болезненное, как будто стоишь на краю обрыва и не знаешь, стоит ли рисковать. Хёнджин не будет давить на него: не стоит, наверное, задавать настолько интимные вопросы в праздник. Они договорились отдохнуть, проветрить мысли и насладиться Рождеством. Хёнджин достаточно настрадался, Чонин достаточно устал. Сегодняшний день будет принадлежать им обоим, а значит, стоит наполнить его только положительными эмоциями и компенсировать ими суету предыдущей недели. — Кстати! — вспоминает Чонин. — А что ты сделал вчера, когда понял, что твой заказ отправили ко мне? — он кладёт в рот большой кусок вафли и вытирает губы салфеткой, выбрасывая упаковку в ближайшую корзину. — Помчался в ближайшие магазины исправлять ситуацию, — Хёнджин складывает губы трубочкой. — Мне удалось найти букет таких же роз. С тортом, правда, не повезло, но я взял, просто чтобы был десерт. — А у него был другой смысл? — удивляется Чонин. — Так как он в виде сердца, я планировал прямо по центру положить кольцо. К тому же он покрыт велюром, из-за чего напоминает бархат, как на самой коробочке. А на упаковке были выведены слова предложения, то есть этот торт символизировал моё собственное сердце, которое я бы отдал ему. — Вот это ты загнул. Не предложение, а идея для книги Кристофера. — Но торт в итоге попал к тебе! — смеётся Хёнджин. — Не волнуйся, я беспощадно съел твоё сердце, — Чонин коварно улыбается. — Удивительно, что ты нашёл простой, обычный торт в канун Рождества. — Тебя тоже бесит, что в конце декабря все помешанными становятся на празднике?! — возмущается Хёнджин. — Я его тоже люблю, но все полки завалены тематическими подарками. А вдруг у кого-то день рождения, в конце концов! Вдруг свадьба! — Это главная шутка моего детства, — закатывает глаза Чонин. — Отец всегда покупал мне рождественский торт со всякими снеговиками и оленями. Где-то до пяти лет я верил, что гуляния на Рождество устраивают в честь моего дня рождения. Хёнджин прыскает, едва не давясь кофе. — Бедный ребёнок. — Я поэтому на многое и не надеюсь, — объясняет Чонин. — Ну, не заставить же всех забыть про Рождество из-за меня. День рождения по сути такой же день, как и остальные, да я и сам люблю Рождество и хочу его праздновать. Главное, что для меня этот день имеет ещё большее значение, вес. Такая судьба у людей, родившихся в праздники. Каждый год слышать: «Ой, прости. Чуть не забыл. Ты ведь сегодня тоже». Вот и остаётся быть просто тоже. — Пойдём праздновать, — Хёнджин обнимает его за плечо и устремляет взгляд вперёд. — Просто сделаем этот день нашим. На самом деле, этого Хёнджину и не хватало: лёгкого, непринуждённого общения, простой и понятной близости, безобидных шуток и взаимного стёба. Ощущения, будто паришь высоко-высоко в небе на самом мягком облаке без угрозы свалиться на твёрдую пыльную землю. Его собственные слова наконец начинали казаться ему правильными, разумными, не лишёнными логики, мало того: Чонин улавливал их смысл, когда Хёнджин ещё даже не договаривал фразу, и это заставляло его верить, что это не он глупый фантазёр, мечтающий о несбыточном, это его не понимали. Вплоть до Рождества. Потому что Чонин был согласен с ним во многом: начиная от рассуждений о любви и взаимоотношениях и заканчивая очаровательным восторгом уличных украшений и игрушек, ободков-ушек и шапочек, которые они спонтанно купили в очередной лавке и нацепили на голову. — Тебе идёт, — не может сдержать улыбки Хёнджин, когда над обоими ушами у Чонина трясутся ёлочки из проволоки. Тот скашивает глаза вверх и аккуратно поправляет, заставляя колокольчики на ободке прозвенеть пару первых нот рождественской мелодии. А затем надевает Хёнджину на голову миниатюрные оленьи рожки, украшенные фетровыми листьями омелы. Светлые пряди тут же мнутся, падая на брови. Чонин расправляет его волосы, прикрывая топорщащиеся уши. Его лицо сейчас так близко, что Хёнджин не может сдержать изумлённый выдох. И застенчиво опускает взгляд, наслаждаясь прикосновением подушечек чужих пальцев к своим вискам. Так же, как гладили они его затылок, чтобы успокоить, сейчас они поправляют его причёску: жест, казалось бы, незначительный, вот только нежности и ласки не лишён. Хёнджина касаются, как хрупкого фарфора, как самого уязвимого на свете существа, и по этому ощущению… он тоже скучал. — Ну вот, — заключает Чонин, склоняя голову вбок. И улыбаясь. Уголки его губ поднимаются, показывая ряд ровных белых зубов, а в ямочках залегают тени. — Сразу чувствуется дух Рождества. И вдруг его глаза снова скашиваются, вот только не вверх, а прямо. Его сосредоточенный взгляд останавливается у Хёнджина на родинке. — Что? — встревоженно спрашивает тот. — Что-то не так? — Снежинка. И Хёнджин тут же поднимает голову, всматриваясь в вечернее небо. Серебристая точка, подобно комете, проскользнула в уголке глаза, устремившись вниз. Ещё одна последовала за ней, далёкой звездой промелькнув в вышине. — Снег пошёл?.. — не отрываясь от густых туч, шепчет Хёнджин. А очередная снежинка падает ему прямо на нос, и он выдыхает смешок. — Снова? — неужели вчерашнее чудо, которым он так и не смог насладиться, повторится и сегодня? Теперь, когда у него есть всё время этого мира, когда он совершенно свободно может радоваться снегу, как в детстве? Но это было не иллюзией, и белые хлопья действительно пролетали мимо, куда бы он ни повернулся: они скользили мимо оранжевых фонарей, прятались за очередной покатой крышей магазинчика, ложились под колёса автомобилей и изредка приветливо касались его щёк. Хёнджин проводит пальцем по ресницам, вытирая каплю, и радостно смеётся. — Чонин, ты рад? Хёнджин опускает взгляд и видит, как тот, запрокидывая голову назад и широко раскрывая рот, пытается поймать снежинки языком. Прыская, Хёнджин шлёпает Чонина по плечу шарфом. — Не упади, — просит он, подхватывая того под локоть. Чонин непреклонно шатается из стороны в сторону, прицеливаясь к очередной падающей крупице белоснежного сахара. — Или думаешь, раз я рядом, то снова подбегу тебя поймать? Чонин смыкает губы, громко глотая, и возвращается в исходное положение, самодовольно улыбаясь. — Съел. Хёнджин прикрывает глаза, одобрительно хлопая его по плечу. — Умница. Пойдём дальше. Пешеходная улица была усыпана танцорами и музыкантами. На расстоянии нескольких метров музыка сменялась кардинально: неподалёку от мужчины, на саксофоне исполнявшего «Rockin’ Around the Christmas Tree», танцевала под музыку из колонки группа студентов, на противоположной стороне затягивала арию из рождественской оперы молодая женщина, из магазинчиков и кофеен доносились песни, звучавшие по радио. Снег опускался совсем незаметно, но спустя время можно было заметить, как он порошком осыпался на чужие руки и кружил крохотной пургой у плафона одинокого фонаря. Сочился по пешеходным дорожкам, словно вода, льющаяся в разломах земли, заполняя каждый шов, каждый проём, каждое тончайшее углубление. Вкус сладкого кофе таял на языке, согревая организм изнутри, а снаружи… снаружи тоже было тепло. И пальцы не дрожали больше от озноба. Хёнджин улавливает отрывок знакомой мелодии вдалеке: скрипка печально тянет меланхоличный куплет. Девушку-студентку окружает толпа залюбовавшихся прохожих. Снежинки падают на струны и смычок, и песня льётся настолько плавно, что слова песни сами выстраиваются в голове. Он замирает и слышит, как перестаёт скрипеть снег и под ногами Чонина. Музыка ласкает слух, будто посреди гула шумной улицы Хёнджин вдруг услышал звук из далёкого и счастливого детства. Чонин приближается, устраиваясь головой у него на плече, а ладонь укладывая на локте, чтобы не потеряться. — Что такое? Хёнджин усмехается. — Песня любимая. Каждое Рождество её слушаю. Чонин устремляет взгляд на скрипачку и пытается различить сквозь шум отдельные ноты. Мычит себе под нос едва различимые отрывки, а Хёнджин произносит чуть слышно, боясь ошибиться в тексте: — Не плачь, Снеговик, не утирай слёзы, ведь кто услышит мои секреты, если у тебя не останется ушей? И Чонин улавливает ритм тоже, немного криво завершая строчку. — Sia. «Snowman». Классика. — Она такая спокойная, — замечает Хёнджин. — Не такая звенящая и назойливая, как остальные рождественские песни. Я люблю их тоже, но они могут быстро надоесть… а вот она… — Она зимняя. По-настоящему зимняя. Идеальная для снегопада. — И отдыха где-нибудь в горах? — Хёнджин разворачивается, косясь на Чонина. — О, там обязательно, — смеётся он и обходит его сбоку, не убирая ладони с локтя. И подхватывает свободную руку, согревая его пальцы лёгким прикосновением. Переплетая их. Чонин поднимает взгляд, медленно моргая и заворожённо изучая его лицо. Под плач скрипки кружат в воздухе хлопья крупных снежинок, оседая на светлые локоны Хёнджина. — У тебя волосы завиваются, — он улыбается. — Потанцуем, кстати? И весь мир на мгновение замирает. Чонин отпускает его руки, чтобы отступить на пару шагов и нагнуться в поклоне. Чёрные волосы чёлки спадают ему на глаза: снежинки незамедлительно опускаются на пряди, украшая его волосы контрастной белой диадемой. — Чонин… — выдыхает Хёнджин. Изо рта бежит пар, но его он даже не замечает — облачко тут же убегает, исчезая под вечерним небом. Чонин протягивает ладонь. Пальцы у него длинные, тонкие и изящные, кожа бархатится от холода. Хёнджин сегодня уже их касался. Хёнджина сегодня они уже держали. Вот только сейчас хочется снова почувствовать их тепло на себе, но уже в другом контексте. Хёнджина притягивает, словно в чёрную дыру: попадёшь — уже не выбраться, и он должен сделать выбор. Как только очередная снежинка падает на его приоткрытые губы, он выбирает стать свободным. Хёнджин протягивает свою руку в ответ, и планета на мгновение останавливает свой ход, потому что всё в этом мире замирает. Слышно лишь, как хлопья опускаются им на одежду. Принесённые ветром, они ложатся на рукава пальто и жемчужинами вплетаются в шарф. Падают с треском, словно капли дождя, но аккуратнее, заботливее как будто. И звуки скрипки становятся всё громче, окутывая заснеженную улицу в невероятно уютные, согревающие, утешительные объятия. Хёнджин лишь помнит, как его обувь шуршит по свежему слою снега, а затем он оказывается в руках Чонина. И всё перестаёт иметь значение. Разноцветные пятна скопившихся вокруг людей. Музыка из колонок и завывание духовых. Переливы гитар и звон колокольчиков. Чужие голоса, чужой смех, чужое дыхание. Аромат ягод, имбиря и ванили, пёстрые оттенки гирлянд на широких витринах. Всё это исчезает, словно никогда и не существовало. Испаряется. Он замечает, как под снегом светлые пряди заворачиваются в кудри. И с каким восхищением Чонин смотрит ему в глаза, изучая каждый отражающийся в них огонёк. Каждый перелив волшебного сияния над узкой пешеходной улицей. Хёнджин кладёт свою руку ему на плечо, коротко выдыхая, и делает первый шаг. Ступает медленно, осторожно, приминая рассыпчатый снег, разворачивается на месте и повторяет движения Чонина. Пряди колышутся в воздухе, на мгновение прикрывая его глаза. Он не сводит глаз с Чонина. С его серьёзных, глубоких и проницательных глаз, внимательно следящих за каждой эмоцией на лице Хёнджина. С его тонких пепельно-розовых губ. С его острых черт лица: скул, линии челюсти, решительного подбородка. С его шеи, едва прикрытой шарфом. Снег опускается на обнажённую кожу, оставаясь круглыми каплями. Шаг за шагом они двигаются в такт мелодии, сливаясь с нотами и чувствуя её вибрацией в районе груди. Хёнджин не представлял, как интригующе будет держать чужие руки и кружить в медленном классическом танце, ощущать близость его тела, это ощущение новое и… прекрасное. Настолько запретно прекрасное, что он выдыхает смешок от удовольствия, загребая носком горсть снега и случайно подбрасывая его в воздух. Он танцует посреди города под звуки скрипки с очаровательным молодым мужчиной, сплетая его дыхание со своим, и кажется, будто в этот момент его жизнь обретает новые оттенки. Вселенная взрывается, распускаясь экзотичными бутонами — и все эти цвета вдруг оказываются в глазах напротив, гипнотизируют, поглощают. Хёнджина прижимает к его груди, его тепло невидимыми руками обнимает его спину, делает ватными ноги, а стук сердца замедляет и ускоряет одновременно. Хёнджин не чувствует себя. И при этом ощущает своё тело, как никогда прежде. Целиком. И сейчас он знает, что это слабое и хрупкое тело в самых добрых — — и надёжных — руках.Давай достигнем Северного Полюса и заживём счастливо.
В глазах у Чонина — лёгкий испуг, смущение, страх. Страх, что он делает что-то неправильно, что он касается его чересчур фамильярно и грубо. Но Хёнджин ловит растаявшую снежинку, что вот-вот упала бы Чонину в глаза, и мягко улыбается, продолжая танец. Чтобы показать, что его руки на талии ощущаются правильно. Просто — правильно. Как будто с самой первой их встречи они должны были лежать на самой чувствительной части его тела.Не лей слёзы, Снеговик. Ведь наступило Рождество
Хёнджина окутывает внезапное желание приподнять чужие руки на своей спине, указать им дорогу к другим точкам на своём теле, что сильнее всего жаждали прикосновений. Разрешить изучать свою кожу со всеми её достоинствами и недостатками, позволить изгладить её, согреть, не оставить ни один миллиметр без ощущения тепла мягких подушечек его пальцев.Мой Снеговик и я
Смычок задерживается на струнах, выстанывая последние ноты, и звук устремляется в небеса.Мой Снеговик и я
И мелодия кончается. А Хёнджин до сих пор держится за его плечи. Как и Чонин — не хочет отпускать его талии. Пожалуйста, кто-нибудь, задержите сейчас весь мир. Если это декорации, разберите их, да поскорее, и постройте вокруг стены дома, в котором их никто не беспокоит. У Хёнджина дрожат губы. Нет, если задуматься, дрожит всё тело. Но оно в безопасности, его держат. А вот губы… его безнадёжные губы сейчас одиноки. Напротив же — идеальные губы для поцелуя. Он опускает глаза, и пространство вокруг взрывается аплодисментами. Хёнджин испуганно озирается: скрипачка, зрители и несколько прохожих вокруг хлопали, пусть и негармонично, и кое-кто успел выкрикнуть короткие овации. Он испуганно выплёвывает воздух из лёгких, чтобы сделать новый вдох, и поскальзывается — но вовремя восстанавливает равновесие. Хёнджин только что исчез из самого жестокого мира на свете и потонул в мечте. Ещё ни разу в жизни он так не танцевал. Чонин осторожно отпускает его, следя, чтобы он не поскользнулся. Становится в разы холоднее, но это остужает его голову, и Хёнджин спешит перевести всё в шутку, кланяясь прохожим. Как только он умудрился забыть, что они решились станцевать на улице, полной людей? Что все вокруг будут внимательно следить за крохотным миром, который зародился между ними, пока пела скрипка? Он прикрывает глаза, понимая, что это и называется… свободой. И она весьма и весьма… притягательна. Чонин перебирает собственные пальцы, переводя дыхание. — Ты же… ты же был не против? — Нет, Чонин-и, — уверяет Хёнджин. — Мне всё понравилось. И понимает, что прямо сейчас заливается краской, так что просто прячет лицо в ладони, посмеиваясь. Вот только смех легко сменяется на что-то неприятно тёплое в глазах, и вместе с растаявшей снежинкой по щеке сбегает слеза. — Ты только что исполнил мою мечту. Одну из моих самых сокровенных и глупых. — Правда?.. — охает Чонин. — Станцевать под снегопадом. Под этого «Снеговика». Хёнджин утирает слёзы, подставляя кожу морозу. — Я думал, такого никогда в жизни не произойдёт. Но ты просто взял и пригласил меня на танец. Ты что, умеешь читать мысли? Чонин молчит. Ловит губами снежинки и слепо смотрит на Хёнджина, боясь, наверное, что-либо сказать. А потом берёт его за руку — и приближается, вставая на носочки. Его холодные губы оказываются у самого уха. А пальцы касаются светлых локонов, отодвигая их за ободок. — Я же говорил. Я точно такой же. Безнадёжный романтик, — он усмехается, и Хёнджин ловит его горячее дыхание самыми слабыми клетками своего тела. — Самый безнадёжный — на свете.
