И не расцепили руки.

Столько напряжения в этом кабинете давно не было. Можно было почувствовать, как гудит ток, скачущий по нервам на бешеной скорости, будто посетил не кабинет врача, а трансформаторную будку. – И долго я буду ждать? – доктор Тео сдерживал раздражение до последнего, но терпение подходило к концу. В ответ последовало только глухое рычание. – Ты можешь зыркать на меня исподлобья сколько угодно, – доктор поправил очки и в них отразились яркие ртутные лампы, – тебе не кажется, что всё это слишком затянулось? Николас снова глухо зарычал и сделал полшага назад. Он бы давно уже сбежал отсюда, но усталость и достаточно серьезные ранения препятствовали этому. Дико хотелось спать, ныли швы, давили повязки. Восприимчивость к боли стала выше, теперь все неприятные ощущения этого мира он мог прочувствовать на своей шкуре, запомнить, каково это, и сотню раз пожалеть о том, что принял всю имеющуюся дозу целебры, не оставив хотя бы чуть-чуть для дальнейшего обезболивающего эффекта. Вдобавок ко всем имеющимся удовольствиям, сейчас нужно было испытать ещё одно – три здоровенные иглы внутримышечно. Конечно, не в первый раз уже такое, все прошлые разы Николасу не удавалось избежать участи быть обколотым. Он посмотрел на Уорика, стоящего у двери, изобразив даже немного страдальческое лицо, но таким его было не пронять. – Я, пожалуй, выйду, чтоб вас не смущать, – Уорик пожал плечами, он бы всё равно ничем не помог – себе дороже соваться между этими двумя. – Повернись, – терпение доктора Тео уже кончалось. Николас совершил большую ошибку, снова попятившись назад, он даже не успел ничего сообразить, как тут же получил весьма ощутимый удар в живот, затем боль в и без того раненной руке, которую сжали будто тисками, а затем и боль от того, чего он так старался избежать. Действительно, три здоровые иглы в заднице разбавили палитру немного иным родом ощущений – более острыми и нарастающими. По всему телу прокатилась волна жара и дрожи. Тут уже глухой рык превратился в хриплый крик. И как же так он позволил себя одним ударом поставить на колени? Неужели всё настолько плохо? Организм настолько утомился? – Детский сад, – доктор резко потянул Николаса за ворот футболки вверх, заставляя встать с колен, – уже давно не маленький. Тот чуть не упал снова – ноги подкашивались. Всё-таки он измотал свой организм. Да и двигаться с иголками, всё ещё находившимися внутри мышц, было мягко говоря неприятно. Он снова вскрикнул, когда доктор Тео резко выдернул шприцы, потом вдобавок ко всем страданиям швырнул его на койку, да так, что тот ударился головой о металлическую спинку. – И так каждый раз, пора бы уже привыкнуть. В следующий раз в седалищный нерв тебе воткну специально – вот там будет больно. При Нине постыдился бы, она останется с тобой на ночь. Николас практически не понял, что ему сказали – голова от удара гудела так, будто ею звонили в колокол, даже в глазах на несколько секунд потемнело. Он слишком отвык от ощущения боли, отвык её терпеть и переживать. Но что-то было сказано про Нину? Это даже чуть-чуть обрадовало – по крайней мере никто в живот его бить больше не будет. На несколько мгновений Николас отключился и закрыл глаза, пытаясь перетерпеть очередную волну пульсирующей боли, которая исходила одновременно от живота, руки и головы – всё-таки доктор неслабо его приложил, так и убить можно в следующий раз. «Как глупо, наверное, получится: ни один сумеречный меня не убьёт, целебро не убьёт, прикончит меня только этот доктор», – он слегка улыбнулся, но улыбка тут же сошла, как только кто-то дотронулся до его лба. Как странно, что он не почувствовал, как кто-то приближается – не было ни вибраций, ни запаха. «Этот чёртов доктор отшиб мне последние мозги! Я ему руку сломаю в следующий раз!» Николас распахнул глаза, и ему тут же стало намного легче – никакого доктора, это – Нина. Вот теперь-то дела пойдут лучше. – Нико, чем ты снова разозлил доктора Тео? – запричитала девочка, сурово оглядев лежащего. В ответ тот тяжело вздохнул и нахмурил брови. – Опять, да? В этот раз тебе настолько больно было? Николас еле заметно кивнул. Нина спросила, где именно у него болит сейчас, но не получила ответа. Да и в их тихий разговор вмешался Уорик, шумно ввалившийся в кабинет. – Ух, напарник, твои вопли с улицы слышно было! Я даже испугался за тебя! Уорик засмеялся, подходя ближе к койке. Но встретили его очень недовольным взглядом и послали пару ласковых на языке жестов, да таких, что Нина смутилась. – Николас, да как тебе не стыдно перед девочкой такое говорить! – наигранно возмутился посланный, – Да и что бы я сделал? Доктор советовал тебя в следующий раз к ветеринару отвести, раз ты как цепной пёс в руки не даешься. Ну или ремнями к койке примотать. Сам виноват! Тот недовольно зарычал и попытался сесть, собираясь выдать ещё несколько очень неприличных фраз, но от изменения положения тела резко заболела голова, будто бы его опять приложили об спинку. – Вот уже рычишь как пёс! – Уорик, ну что ты, не видишь, что Нико плохо! – вмешалась Нина, укладывая того обратно, – Он очень тяжело отходит от лекарств, а ты заставляешь его нервничать! – Ладно-ладно, не ругайся. В этот раз его и вправду помотало. «Сходи за одеждой», – вдруг попросил Николас, еле приоткрыв глаза. Ему хотелось поскорее спровадить Уорика, чтоб некоторое время побыть в покое и оправиться ото всё ещё болящей головы. – Какой? «Тёплой. Я мёрзну». Уорик несколько секунд помедлил, внимательно смотря в очень болезненно поблескивающие глаза своего напарника, под которыми проявились темные круги. Усталость, боль, утомление – всё можно было прочитать в них. Он действительно давно не видел, чтобы глаза Николаса выражали подобные эмоции. «Чего это ты мёрзнешь? Так и сказал бы, что совсем устал». – Хорошо, я скоро вернусь. Как только Уорик скрылся за дверью, Николас с облегчением выдохнул. Честно говоря, Нине тоже стало полегче – ей очень не нравилось находиться между этими двумя парнями в момент их споров и препирательств. Она снова прикоснулась ко лбу лежащего. – Да ты весь горячий, – она коснулась ладоней, – а руки холодные… Неудивительно, что ты мёрзнешь. Настолько плохое состояние у тебя нечасто бывает, но это обязательно пройдёт. Сейчас я… Нина хотела было отойти к столу, чтобы взять градусник, но Николас аккуратно взял ее ладонь и приложил ко лбу снова, накрыв своей. Под его огромной ручищей ладошка девочки казалась ещё меньше, чем была на самом деле. Оба замерли на несколько секунд. – Н-нико, ты чего? – девочка не ожидала такого жеста. Тот ещё через пару секунд отпустил её руку. «Прости. Выключи свет, глаза болят». – Ты, пожалуйста, говори, если тебе что-то нужно, – Нина потушила свет, и села на стул около изголовья, – как-никак доктор Тео поручил мне за тобой присматривать ночью. Николас уставился на одну из потухших ламп. Сил еле-еле хватало на то, чтобы держать глаза открытыми. Слабый свет из окна будто бы слепил, стало, конечно, получше, но всё равно тошно. Теперь, немного отключившись от происходящего, он мог почувствовать каждый шов на ране, каждую повязку, то, как всё это ноет и беспрерывно болит, терпимо, но очень неприятно. Голова и живот ещё немного побаливали, да и рука, в которую вцепился доктор, тоже. Знал ведь куда бить – по свежим ранам и синякам! Не лечит, а калечит! Надолго отключиться не получилось – вдруг всё тело пробила мелкая дрожь. Николас взбодрился и, состроив очень недовольное лицо, заёрзал на месте, пытаясь согреться. – Что такое? – Нина встревожилась, казалось, будто она сама ощутила эту дрожь, – Замёрз? Укрыть тебя одеялом? Николас отрицательно помотал головой. – Ну как же? Я же вижу, что тебе холодно! Нина встала со стула, но большая рука, вдруг положенная на голову, усадила её обратно. Она даже возмутиться не успела. «Всё в порядке, сиди». Девочка решила не спорить с ним, потому что знала, что это бесполезно. Со столь своенравным пациентом может справиться только доктор Тео и то – только насильственными методами. Единственное, её беспокоило шумное, частое дыхание Николаса. Тот действительно лежал и старательно пытался перетерпеть, «передышать» разного рода боли, возникающие то тут, то там по всему телу. Слишком уж это было непривычно для него, с целеброй он бы сейчас не чувствовал ничего и спокойно бы спал в свое удовольствие. Нине было очень жаль его, было тяжело смотреть на поистине страдальческую мину лежащего перед ней, как бы тот ни старался сделать лицо спокойным. Как ему можно помочь? Обезболивающее дать нельзя, а оставить терпеть и так уже много натерпевшегося человека – это совсем нехорошо. «Когда это кончится?..» – Николас сам себя измотал этими мыслями и попытками унять дрожь, чтобы не беспокоить сидящую рядом Нину. Немного забывшись, он попытался повернуться на бок лицом к стене, но очень неосторожно потянул и задел одну из ран. Прилив бодрости и жара был обеспечен, он даже издал тихий стон, чем всё же побеспокоил девочку. – Тебе плохо? – спросила Нина, надеясь, что Николас в слабом освещении сможет прочесть по губам. Тот не ответил ничем. Тогда она повторила свой вопрос на языке жестов, но снова не получила ответа. Либо и вправду света из окна было недостаточно, либо её пациент уже слишком устал для того, чтобы как-то реагировать на вопросы. Нина ещё раз прикоснулась ко лбу Николаса, намереваясь всё же потом измерить температуру. – О-оставь… – вдруг хрипло выдал тот, опять накрыв её ладошку своей горячей рукой. Нина на секунду испугалась и очень смутилась, но руку не убрала. Она чувствовала жар, исходящий от чужой кожи, вспоминала, как ей самой когда-то было плохо при высокой температуре. Николас же не совсем понимал и соображал, что делает, но именно в этот момент, когда прохладная, по сравнению с его собственной, ладонь коснулась лба, он почувствовал, что стало легче. На второй план отступило всё множество неприятных ощущений, дышать стало проще, он даже позабыл о ноющей боли в районе варварских уколов доктора Тео. Это были первые несколько секунд за эти несколько дней, за которые он не чувствовал боли. Но, к сожалению, ладошки даже такой прекрасной медсестры, как Нина, не лечат просто так и от всего. Где-то через минуту-полторы он отпустил её руку, готовясь снова терпеть и ждать сна, пока не вымотается окончательно. Но Нина не убрала ладонь. – Если тебе от этого легче, я оставлю, – сказала она больше самой себе и, наклонившись чуть ближе, провела ладонью по чуть взмокшим черным волосам, слегка их взъерошив, а второй рукой взяла Николаса за правую руку, задев грубый шрам на не менее грубой коже. Николас удивился, приятно удивился. На самом деле он бы сам давно попросил так сделать, но боялся отказа, можно даже сказать стеснялся просить о таком. И снова стало чуточку легче, сердце успокоилось. Было очень приятно ощущать чьи-то прохладные нежные руки, осторожно поглаживающие по голове и касающиеся того шрама. Давно, очень давно он мог ощущать что-то подобное, в подобной ситуации, помнится, ему тогда было почти также паршиво. Но вспоминать что-то совершенно не хотелось, хотелось сконцентрироваться на этих движениях и ощущениях от столь необходимых и желанных прикосновений. Николас слегка сжал пальцы на маленькой ладошке Нины, почувствовав её тепло и прохладу одновременно. Уснуть, правда, всё не получалось – первая уснула Нина, улёгшись рядом с ним на подушку и так и оставив руку у того за головой. Через некоторое время в кабинет вошел Уорик, держа в руках несколько теплых вещей, и впустил немного света из коридора. К подобной картине он привык, но именно в этот раз решил задать Николасу давно интересующий его вопрос: «Почему ты позволяешь так делать?» – Уорик набросил на плечи Нины одеяло с соседней койки и внимательно посмотрел в блестящие глаза своего напарника. «А ты разве не помнишь?» – нехотя ответил тот, стараясь не шевелить правой рукой. Николас не был настроен на беседу. Уорик положил вещи на кровать, минуту простоял около них, поглядывая то на одного, то на другого, а порой поглядывая на их руки. Затем он стянул с той же койки простынь и накинул на Николаса, чем того неслабо удивил. «Конечно я помню», – он легко коснулся лба лежащего и, сам себя убедив в том, что у того не такой уж сильный жар, тихо вышел из кабинета. В сегодняшнюю ночь Нина точно справится сама. Заночевать придётся где-нибудь на втором этаже, но перед сном нужно покурить. Уорик распахнул окно в коридоре. «Помню, я конечно всё помню, – он выдохнул дым, – за тобой вечно нужно присматривать, как за ребенком, иначе ты убьёшься».