В Цишане тихая ночь

Цайи оказался шумным полноводным городом, живым, немного беспечным и до очаровательности приветливым. Довольный Вэй Ин чёрным зайцем скакал от одной крошечной лавочки к другой, успевал флиртовать с прекрасными омежками, что встречались на его пути, шутливо перекидываться фразами с лодочниками и одновременно торговаться с продавцами, пытаясь выклянчить понравившуюся безделушку. Цзян Чэн смотрел за метаниями Усяня, иногда хмуро поджимал губы, но не пытался остановить дорвавшегося до свободы Вэй Ина. Сопровождавшие их адепты весело подшучивали над шисюном, подталкивая того на безобидные проказы. Спустя некоторое время болтовни и смеха Вэй Ина, что доносился, казалось, с разных уголков города, адепты Цзян во главе с Цзян Чэном добрели до уютной гостиницы, в которой решили отдохнуть с дороги. И хотя почти все номера гостиницы были заняты, им повезло, и владелец, — невысокого роста пухлый альфа, — смог предоставить им несколько комнат. Благодарить за это, как оказалось, стоило Вэй Усяня, который однажды помог хозяину во время его визита в Юньмэн. Хотя сам Вэй Ин так и не вспомнил этого альфу улыбался и общался с ним, как со старым знакомым. — И что же вы, дядюшка Чжу, так бы и оставили комнаты пустовать, если бы мы не появились? Ай-я, какая неразумная трата вашего драгоценного времени! — сетовал Усянь, успевший уже где-то разузнать имя владельца. В то, что эта пустая голова смогла запомнить имя постороннего человека из далёкого прошлого Цзян Чэн совсем не верил. Раздражённо фыркнув, он кивком головы отпустил адептов, схватил Вэй Ина за предплечье и потянул в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. — Дядюшка Чжу, я заберу этого болтуна и спасу вас от разорения из-за его незатыкающегося рта, — произнёс Цзян Чэн коротко кланяясь и таща не сопротивляющегося Вэй Ина за собой, оставляя за спиной добродушно смеющегося хозяина. Силой запихнув шисюна в комнату, Цзян Чэн захлопнул дверь и тяжело вздохнул, так и замерев лицом к двери. Вэй Ин, успевший осмотреть небольшое помещение, довольно покивал, уже раздумывая над своими дальнейшими планами. В Цайи они прибыли раньше назначенного срока, и Усянь уже прикидывал в какую лавочку стоит заглянуть в поисках знаменитой «Улыбки Императора». — Эй, Цзян Чэн, как насчет вечернего вина? — обернулся Усянь с удивлением обнаруживая шиди так и стоящего возле двери. — А-Чэн? Что-то случилось? Цзян Чэн напрягся, когда ладонь Вэй Ина легла ему на плечо. Перехватив чужую руку, Цзян Чэн с силой сжал её, давя в себе желание скинуть чужую наглую конечность. Повернув её так, чтобы видеть ладонь шисюна, Цзян Чэн нахмурился крепко сжимая челюсть. На чужой ладони, ровно посередине, неровным росчерком, задевая пальцы, белел затянувшийся шрам от кнута. — Зачем? — наконец не выдержал Цзян Чэн, поднимая взгляд от шрама, что уже несколько дней терзал его душу. Он так и не смог заставить себя спросить раньше: ни тогда, когда Вэй Ин перехватил Цзыдянь, останавливая Мадам Юй от наказания собственного сына, ни потом, когда, почти теряя сознание от ужаса, вёл шисюна короткими тропами в павильон к лекарям. Сам Вэй Ин молчал, лишь тихонько смеялся, приговаривая, что Цзян Чэн слишком суетится из-за простенькой раны. Цзян Чэн эту рану простой не считал. Не может быть рана простой от удара духовным оружием. Да он чуть там от страха не поседел, пока этот придурок улыбался, пытаясь прикрыть кровоточащую ладонь от его взгляда. Цзян Чэн ужасно переживал, боясь услышать от лекаря, что Усянь, этот безголовый шисюн, повредил руку настолько, что больше никогда не сможет держать Суйбянь. Конечно для заклинателей подобные раны не являлись чем-то очень опасным, поскольку многие умели играючи использовать свою ци на таком уровне, что самостоятельно меч из ножен не доставали. Тем более с уровнем развития Усяня, такая рана затянулась бы за пару (десятков? Иногда Цзян Чэн слишком превозносил умения брата, как считал сам Вэй Ин) палочек благовоний. Но молчать больше не было сил. — Зачем? Зачем, Вэй Ин? — Цзян Чэн, — растерянно выдохнул Усянь, взлохматил свой хвост, перевязанный алой лентой и глянул на Цзян Чэна. — Ты мой…шиди и я должен был защитить тебя, — тихо ответил он. — Шиди, — повторил Ваньин, словно пробуя слово на вкус и нахмурился, вдруг понимая что совсем не такого ответа ждал. Красивые губы изогнулись в кривой усмешке и раздражённо выплюнули: — Этот шиди не стоит такого внимания со стороны сиятельного альфы. Не смей больше лезть в разборки моей семьи, ты меня понял, Вэй Усянь? Обозлённый и встревоженный тем роем чувств, что подняли бурю внутри него из-за простого осознания факта, что для Вэй Ина он просто «шиди», Цзян Чэн злобно откинул руку шисюна, что до сих пор удерживал и развернулся, мечтая только о том как покинет комнату и пойдёт напьётся в компании какого-нибудь смазливого омежки. Уйти он не успел. Сильные руки развернули его, прижали к чужому торсу, лишая свободы. Мягкие губы коснулись губ Цзян Чэна, яростно кусая и требуя впустить чужой язык в свой рот. Цзян Чэн пихался, пытаясь отстраниться, не жалея сил бил в грудь и также яростно кусался в ответ. Языки сплелись в борьбе за лидирующую позицию, но Усянь-мать-его-Вэй-Ин воспользовался запрещённым приёмом пуская в ход свои феромоны. Подавляющий запах грозы, предшествующий ливню заполнил комнату, заставляя Цзян Чэна позорно скулить в поцелуй. — Ненавижу тебя, — пробормотал он, отрываясь от чужих, искусанных его стараниями губ, вдыхая насыщенный чужим феромоном воздух. — Прекрати, вдруг кто почувствует. — Никто ничего не почувствует, — ответил Вэй Ин, разворачивая чуть разомлевшего А-Чэна к двери, распуская пояс его одежд, оголяя чужие ключицы и нежно лаская их одними губами. — Смотри, — шепчет Вэй Ин в нежную кожу, отчего у Цзян Чэна по всему телу бегут мурашки, а сознание тихонько уплывает. Он пытается понять о чём говорит Усянь, но взгляд туманится, не цепляя детали. — Что? — выдыхает Цзян Чэн, пытаясь контролировать собственное тело, которое предательски выгибается в руках брата, открывая лучший доступ к шее и загривку. — Талисман, А-Чэн, нужно быть внимательнее, — смеётся Вэй Ин. Цзян Чэн рычит, у него ноги почти подгибаются от нежности, что обрушивает на него шиcюн, сердце странно ёкает и в груди всё горит, в то время как сам Вэй Ин ещё и смеяться над ним умудряется. Цзян Чэн злится, в отместку позволяет раскрыться собственному запаху, на что Вэй Ин только тихонечко усмехается, вдыхая запах лотосов, целуя нежную кожу на шее А-Чэна. — Кто тут А-Чэн? — злобно бормочет в ответ, вырывается из объятий и толкает Вэй Ина до широкой кровати, что стоит у противоположной стены. Альфа заваливается спиной на постель с легким прищуром и игривой улыбкой оглядывая другого, чьи одежды, ослабленные его руками, падают на пол, открывая вид на подкаченный юношеский торс. Вэй Ин смотрит на А-Чэна, смотрит как тот смущается, пытаясь прикрыться руками, отводит взгляд явно не зная, что делать дальше, а затем в чужих глазах вспыхивает решимость, делая их настолько прекрасными, что у Усяня невольно перехватывает дыхание. Его А-Чэн. Слишком прекрасный, чтобы быть настоящим. Слишком идеальный в своей неидеальности. Слишком любимый и желанный, чтобы отпустить его. Альфа внутри рычит, призывая Цзян Чэна сдаться, подарить себя Вэй Усяню, и Вэй Ин позволяет этому звуку вырваться из его горла. Он рычит, зовёт Цзян Чэна, искушает и обещает. Цзян Чэн замирает завороженный этим тихим призывом и тихонько скулит в ответ. Его практически распирает от желания быть Вэй Ина, принадлежать ему, позволить защищать себя. Он знает, что Вэй Ин никогда, никогда не позволит себе лишнего в отношении к нему, поддержит и поможет. Позволит быть слабым, — хотя Цзян Чэн ненавидит быть слабым, — позволит быть просто собой. Не наследником ордена Цзян, не горьким расстройством своих родителей. Просто быть Чэн-Чэном. Он не знает когда это желание сформировалось в нём. Возможно на прошлую луну, в период его первого гона, когда вместо видений о мягких омежьих телах, перед глазами застилало от желания оказаться в одних конкретных крепких руках; желания почувствовать как сгорает и рассыпается тело от жара и мощных толчков. Он стонал и скулил от невозможности укутаться, как в кокон, в успокаивающий запах дождя. Запах, что ассоциировался у него с домом и спокойствием. Поэтому сейчас Цзян Чэн с решимостью седлает Усяня, елозя на чужих бёдрах, со смущением ощущая желанную твёрдость под собой. Он так и не подпустил к себе ни одну омегу, что были присланы в его покои. Склоняясь над Усянем, Цзян Чэн перекидывает свои длинные волосы на одно плечо, и кусает альфу за губу, оттягивает и посасывает, ловя ртом тихий смех. Глаза Вэй Ина светятся от счастья, расплавляя колючки Цзян Чэна в драгоценном серебре. Руки Усяня ласково оглаживают чужое тело, мягко касаются рёбер, поднимаются к плечам, ласкают спину и самыми кончиками проводят вдоль поясницы, отчего Цзян Чэн вздрагивает и кусает Усяня в шею. Вэй Ин смеётся, откидывает голову, открывая больший доступ к коже, за что получает благодарный поцелуй. Они целуются забывая о времени и планах, о том, что отпустили шиди в свободное плавание и те могут вернуться в любое время. Усянь позволяет Цзян Чэну вести, покорно помогает развязать пояс на своих одеждах и скинуть с себя ненужные сейчас вещи. Подставляет собственную шею и мягко указывает теряющемуся в ощущениях альфе, где ему приятнее всего. Цзян Чэн, краснея лицом, покорно ведёт языком за чужой рукой, покусывая и облизывая, пока наконец не останавливается напротив бугорка, скрытого одеждами. Цзян Чэн смущается, отворачиваясь, но кладёт руку на пах Усяня. Он гладит и сжимает, чуть хмурится и закусывает губу, и Вэй Ин находит этот вид просто восхитительным, завораживающим. Он стонет, подкидывает бёдра, поощряя робкие изящные пальцы коснуться смелее. Цзян Чэну жарко, он весь словно горит изнутри. Лицо его пылает, но он решительно стягивает мешающиеся штаны, оголяя лежащего альфу и, смущенно, себя самого. Тела не скрытые более одеждой соприкасаются, выбивая из альф дыхание, а желание — одно на двоих, кажется вот-вот оставит от них одни лишь кости. Воздух наполненный смешанными феромонами и тяжёлым дыханием настолько упоителен, что Вэй Ин не выдерживает первым. Выдохнув страстное: — А-Чэн, — рывком перекатывается погребая под собой другого альфу, и кусает ключицу, оставляя яркий след зубов. Поцелуями-укусами спускаясь на грудь, он широко лижет один из сосков, засасывая в рот упругую розовую горошину. Играясь с ней, рукой обхватывает налитой член Цзян Чэна, касается головки, пальцем растирая капли выступившей смазки, и проходится по всей длине. Цзян Чэн скулит, хватается за растрепавшиеся пряди волос, то ли пытаясь отцепить Вэй Ина от груди, то ли наоборот притянуть ещё ближе. Ему так хорошо, что он сам теряется в собственных ощущениях. Движения Вэй Ина медленные и ласковые и Цзян Чэн почти воет от невозможности переполнявших его эмоций. — Вэй… Вэй Ин, быстрее, — всхлипывает альфа, когда движения Вэй Ина внезапно замирают, — пожалуйста. — Сейчас, А-Чэн, сейчас, — отзывается тот, а затем его члена касается что-то горячее и Цзян Чэн распахивает глаза, приподнимаясь, наблюдая за тем, как А-Ин обхватывает рукой два члена, а затем протягивает вторую, предлагая присоединиться. Цзян Чэн кладёт свою руку поверх руки Вэй Ина и они вдвоём доводят друг друга до кульминации. В момент, когда их страсть находит свой выход, Цзян Чэн обессилено падает на постель, ловя ленивый поцелуй и жалеет только о том, что так и не решился попросить метку.