Правый

Инко Мидория действительно беспокоилась за своего сына. Нет, она волновалась за него всю жизнь, безусловно. Первая и самая главная, наверно, причина заключалась в том, что он так и не получил свой квирк. Не получил, хотя безумно горел этой идеей чуть ли ни с момента, когда говорить научился. Просто в последнее время парень действительно плохел. Завядал на глазах, чах, как оставленный на подоконнике под палящим солнцем цветок. Отмахивался, говорил, что все отлично. Не был готов принимать помощь. Её Изуку всегда был таким. Таким самостоятельным, слегка самоуверенным. Убежденным в том, что разберется со всем сам. Чуть ли никогда правдой с ней не делился, не договаривал, откровенно врал. И мать не давила, хотя, иногда, признаться, очень хотелось. Иногда. Хотелось невероятно, потому что смотреть, как собственный ребенок мучается — самая худшая пытка. Инко всë видела, Инко всё знала. Почти всë. Но как помочь — было не в еë ведении, пускай она и старалась. Правда, старалась. Но быть матерью-одиночкой всë так же сложно, как и всегда. Работа отнимает много времени. Уборка, готовка — всë на ней. А времени на сына нет. Нет времени на простой разговор. Мало того, даже сил нет. Тем более на парня жалко было смотреть, когда его не приняли в ЮЭЙ. Больно смотреть на то, как его мечта была окончательно растоптана. Наверно, матери самой надо было это сделать. Наверное, ей не следовало прилагать усилия, чтобы надежда на становление героем продолжала теплиться в его груди. Не стоило сохранять этот дрожащий огонëк внутри него. Наверное, нужно было сказать об этом сразу после диагноза. Сразу задуть, как пламя обычной свечки. Разрушить мечту ещë тогда. Но она не могла так сломать своего сына. Поэтому, позволяла ему иметь веру всë это время. Наверное, потерять надежду спустя десять лет жизни больнее, чем в детстве. А, может, нет. Возможно нужно было прекратить всë это ещë в не очень сознательном возрасте, когда было бы не так обидно. Когда это быстро бы забылось, затмилось какой-нибудь иной мечтой. А, может, тогда он не смог бы радоваться жизни всë это время. Теперь проверить эту теорию возможности не было. В любом случае, ей, как матери, было ужасно тяжело. Поэтому, заметив то, что в какой-то из дней Изуку вышел из своей комнаты до безумия воодушевлëнный, Инко удивилась. Очень. Сын расцвел, будто его полили, как её любимую рассаду на подоконнике. Он будто ожил, воскрес наконец-то. Она, честно говоря, не была уверена в том, что знает, как помочь своему сыну пережить все это. А сейчас казалось, что теперь её помощь и не требуется вовсе. Инко не понимала. — Изуку? — собственный голос звучит неуверенно. Ох, как же давно они не говорили так, по душам. Как же давно они просто не говорили. — У тебя что-то хорошее произошло? — улыбается мягко, по-доброму, по-матерински. Еë Изуку встрепенается, моргает пару раз, в реальность, вероятно, возвращается. — Да нет, — неуверенно тянет он, глаза фокусирует на вещающей новости телеведущей. — Хотя, — его брови непроизвольно хмурятся, он глаза слегка щурит, в экран всматривается. Инко прикусывает губу. — Преступник пока что не был идентифицирован, — твердым, уверенным голосом вещает телеведущая. — Но характер преступлений напоминает произошедшую несколько лет назад серию убийств, совершенную небезызвестным Убийцей Героев, который несколько лет проповедовал свою идеологию, называемую... — Изуку? — Инко неуверенно прерывает паузу, возникшую в диалоге. Атмосфера какая-то тянущая, неправильная для теплого весеннего денька. Неправильная для мягкого, ласкающего своими лучиками оранжевого солнца. Изуку ойкает. — Заслушался, прости, — на лице его мелькает легкая полуулыбка, такая же, как и у неë самой. Еë мальчик поцелован солнцем, веснушек у него море, и все они такие радостные, в противовес самому мальчику. Так не должно быть. Еë Изуку достоин всего, — Знаешь, всë, всë правда хорошо. Я имею ввиду, я наконец-то покончил с экзаменами, и среднюю школу закончил. Каникулы начались, всë такое, — тихо, почти шелестяще хихикает. А вот Инко чувствует, что что-то не так. — А ещë, знаешь же, в школу хорошую поступил. Для умных! — горделиво и совсем по-детски вскидывает носик да замолкает на пару секунд. Вслушивается в слова диктующей твердым голосом новости женщины. — Напоминаю, что его целью являлось «Очищение» мира героев, что и способствовало образованию такого названия, как «Возрождение героики». Как выяснилось впоследствии, подобная идеология привела к... — Изуку? Ты уверен, что всë в порядке? — Инко выключает телевизор — хватит на сегодня новостей об убийствах. Интересоваться новостями — это не плохо. Но не такими. И не сейчас. Не в его возрасте. Ему слишком мало лет. Еë Изуку еще не дорос. — Да, прости, — кивает ожесточëнно, — Никогда раньше не слышал об этом, прости, — легко жмëт плечами. — Ничего важного, — бормочет он по старой привычке. — Ничего интересного, — уже более задумчиво. — Послушай, милый, — Инко не уверена, стоит ли вообще начинать эту тему, стоит ли упоминать, сыпать соль на открытую рану, — Ты уверен, что у тебя всë в порядке? — Ма-ам, — тянет он. — Нет, послушай! — твердо перебивает его. Мысленно уговаривает себя, всë же, поговорить с сыном. Она обязательно поговорит, прямо сейчас. — Прости меня, Изуку, я никак не могла найти времени — готовит себя, — После того, — душу скребет сомнение, — Того, как ты не поступил в ЮЭЙ, ты выглядел подавленным, и, знаешь, я правда… — мнëтся, не зная, как правильнее донести свои мысли, свои эмоции, — Мне правда. — Нет, мам! Это ты послушай, — Изуку сжимает ладошки в кулаки. Упрям он также, как и она. Весь в неë. — Я не расстроен, правда! Я имею ввиду, — Изуку складывает ладони в замок, медленно переплетает пальцы. — Я понял, что то, что я хотел стать героем, было, в какой-то мере, необдуманным. Я, знаешь, действительно не думал об этом как о работе, скорее как о… Хобби? — сомнение копошится где-то в груди. Изуку никогда не выглядел так, будто думал о подобном несерьёзно. — Я обдумал всё получше, и, знаешь, мам, — поднимает ясно-чистые глазки на неё. — Понял, что то, что я не поступил, может, и к лучшему. Я многого не понимаю до сих пор, и, не думаю, что понял бы впоследствии. Не думаю, что, — Изуку совершает секундную заминку, будто бы в следующей формулировке не уверен. Инко тоже не уверена, — Что нынешняя система приняла бы меня таким, какой я есть, — Инко поражена слегка больше, чем обычно. Инко поражена очень сильно, если быть точными. Эти слова будто не его. Это явно не слова её Изуку. Её Изуку всегда до последнего на своём стоял, утверждал что он прав, что обязательно поступит, станет героем. Утверждал, что сможет, даже если бы действительно не мог. В этом была его суть, его огонек упрямства, который женщина всегда в нëм ценила, — А что думаешь ты, мама? По поводу всего, по поводу нынешней системы? — у Изуку глаза хуже любого детектора лжи. У Изуку интонация прохладнее самого холодного снега. У её сына действительно странные вопросы в последнее время. Или всегда? С каких пор? С детства? С подросткового возраста? Ещё с того момента, как он не получил свой квирк? Инко, кажется, слишком громко сглатывает, чересчур заметно ëжится. Мидория Инко действительно не знала, что ей стоит ответить. Она задумалась о том, когда успела пропустить изменения в своëм сыне. Когда пропустила зарождение таких мыслей в нëм? И, самое главное, его ли они? Или, может, их в еë славного сына вбили, внушили? Инко — порядочная гражданка. До критики строя она не дойдëт, тем более, перед сыном, который до недавнего времени восхищался им. До сих пор восхищается, так ведь? Не поменялось ведь ничего, осталось как было. Все также хорошо. — Я думаю, что она хороша, — женщина вздыхает. — Но то, что произошло из-за неë в твоей жизни, Изуку! Я не считаю это чем-то хорошим, — она взволнованно поджимает губы, слегка испуганно хмурит брови. Главное не сделать своими словами еще хуже. Как тогда, в детстве, когда она просто не смогла сдержать слез. Главное, чтобы с еë Изуку все было хорошо. Её мальчик лишь улыбается шире, веселее. — Ничего страшного из-за неë не произошло! Я имею ввиду, что, знаешь, я сам виноват, что имел ложные надежды, — мысли о том, что система действительно отвратна, Изуку решил не озвучивать. К чему пустые разглагольствования? Зачем пугать мать? У неë итак проблем по горло, у неë итак много всего. Незачем беспричинно заставлять еë волноваться. Просто умолчать о настоящих мыслях — этого достаточно для еë и своего душевного спокойствия. К тому же, если не нравится — меняй. К слову об изменениях! Он, кажется, совсем заговорился, засиделся за столом, за которым мама предложила ненадолго поболтать, как раньше. Как во времена, когда он был немного счастливее, а мама — менее загружена. Ему же, в самом деле, нужно и дальше сесть за своë небольшое исследование. Вышел в туалет, называется. И, пока мать не стала возражать его правдивым словам, он поднялся на ноги, улыбнулся — мягко, будто ставя точку в диалоге. — Извини, мне пора. Я устал, на самом деле. Новая школа, много дел… Прости, что не могу посидеть подольше, — мама роняет напоследок что-то среднее между «приятного отдыха» и «спокойной ночи». Как-то неправильно и боязливо. Кажется, ему вообще не нужно было заводить подобный диалог. Если мама не замечает, ей и не нужно замечать. Маме можно, пускай ее и жаль. Инко Мидория должна оставаться в неведении, пока не придет время. А вот у Изуку дела. Целая куча появилась! Убийца героев, Убийца героев, Убийца героев! Что-то, определëнно, знакомое и значимое. Что-то важное, даже в груди приятным теплом отдаëтся. «Возрождение героики», значит. Неужто Изуку не один видит проблему мира, системы, общественного строя? Неужто не он единственный зрячий в толпе слепцов? Неужто он не один? Дверь в комнату скрипит противно, протяжно, будто протестует, не хочет, чтобы Изуку возвращался. Но он лишь глаза закатывает и снова прилипает к монитору, включая новостные выпуски пятилетней давности. Раз уж копать информацию на Убийцу героев, то основательно. Убийца героев, Стендаль… прекрасный человек, если быть честным. А его идеология — ещё лучше. Конечно, общественность не одобрила бы то, чем он сейчас занимается. Но общество не одобряет и сам факт его существования, так что с таким пустяком легко смириться. Люди сами по себе глупы, необразованны в некоторых областях. Люди до банального дурацки, верят всему, что им в головы вбивают еще с детства. Просто верят всему, что им говорят. А вот Изуку не такой! Он умеет думать своей головой, он умеет размышлять самостоятельно! Не то, что они все! И вот сейчас — сейчас! — цели на жизнь вернулись, воскресли, восстали из пепла сожжённых дорогим Каччаном мечт. И, по его скромному мнению, являлись гораздо лучшими, чем те, которые были до этого. Кажется, он тоже был глуп раньше. Видел меньше, чем сейчас, но, всё равно, больше чем остальные! Быть героем? Глупости-глупости, детские мечты! Среди этих фальшивок, самодовольных дураков и идиотов? Лучше уж убейте! Работать с кем-то вроде Бакуго? Тот скорее с радостью выполнит предыдущую просьбу, чем согласится на сотрудничество. Быть последователем Пятна? Это замечательно! Это прекрасно! Это будет настоящей попыткой помочь миру, состоящему из глупцов, ослеплëнных показным величием замечательных героев. Герои — люди. Герои — не боги. Герои не идеальны. А люди — всего лишь кучка бесполезных, ничего не понимающих кукол, которым нужно открыть глаза. Просвятить! Изуку знает их настоящие личины. Изуку учился с такими. Изуку уверен, что они не имеют права на ту жизнь, которую имеют сейчас. Геройские Академии после того, что они сделали с ним, после всего того, что натворили? Они хоть на что-то надеются?! Смешные такие, честное слово! И Мидория смеётся, представляя, как очистит общество от подобной гнили, пока она не принесла ещё больший вред, чем сейчас. Смеется беззвучно, тихо похихикивая. Плечи трясутся безостановочно, он прикрывает рот ладонью, губы сами в улыбку тянутся. Он прав, как же он прав! Дело за малым. Найти Штейна, попросить — поумолять! — о сотрудничестве. О том, чтобы тот принял его к себе, посчитал достойным. Понял, что Изуку не очередной фанатик-глупец. Осознал, что Изуку сам по себе что-то стоит! Штейн точно поймет, поможет! А ещё, стоит найти недостойных героев — таких как Бакуго! — самому. Для того, чтобы показать, что он тоже видит проблемы нынешнего порядка. Чтобы убедиться, что он — прав, а остальные — лишь марионетки системы, что и думать-то сами не умеют. Глупцы!

***

Сходить в магазин было просто необходимо, так как питаться остатками давнишней, кажется, ещë с прошлой недели завалявшейся в холодильнике еды как-то не хотелось. Мама на сутках, и ему нужно заботиться о себе самостоятельно, нужно привыкнуть к этому. Вновь. Не то, чтобы он не привык. Просто каждый раз, когда ему приходилось ужинать в одиночестве, сердце разрывалось, гулко и как-то больно билось о ребра. На душе было пусто, мëртво. Без мамы было действительно одиноко. Иногда. Изуку вздохнул тяжело, как-то нервно по сторонам оглянулся. Вечерами в маленьких районах Японии до жути не по себе. На ночь все будто вымирают, пропадают из мира. Исчезают. Гробовая тишина прерывалась лишь редкими, проезжающими где-то вдалеке машинами. Ощущалось, будто парень не здесь, не в этой реальности. На далëкой-далëкой дороге. Что-то вырывает из его собственного маленького мирка, привлекает его внимание, заставив немного повременить с покупками, отложить на потом. Не что-то. Тут уж, вернее, кое-кто. Герой. Из топа пятьдесят — Изуку напряг память, но имя так и не вспомнил. Ужаснулся, было, тому, что потерял былую хватку, но после мотнул головой — стадия задродства пройдена. Раз не помнит, значит не так уж и важно. Бесполезно и не нужно. Теперь он анализирует не людей, которыми восхищается, а, скорее, их поступки. Теперь гораздо важнее это. Их настоящие личины, их не показушные подвиги. Теперь ему следует искать тех, кто обязан подвергнуться правосудию. Предстать пред справедливым и непредвзятым судом Штейна, Убийцы героев. Перед человеком, что, как и сам Изуку, видит, знает, чувствует правду. Перед тем, кто достоин быть судьей мира сия. Причуда у мужчины была посредственная, второсортная — ночное видение, благодаря которой его постоянно брали на ночные патрули. Сейчас уже вечер, следовательно, смена этого героя начнëтся довольно скоро. Или началась уже? Но, кажется, тот не будет в состоянии провести её сегодня. Ведь мужчина пьян в хламину — судя по дëрганным движениям, глупой улыбке и ощутимому запаху дешёвого алкоголя, перемешенного с мерзотной вонью блевотины и явными проблемами с тем, чтобы стоять прямо. Дело начало принимать интересный оборот! Изуку хотелось найти недостойных и бесполезных? Вот, пожалуйста, получи и распишись! Как подарок божественный! Ками, какая же прелесть! Ведь происходящее сейчас — прямое уклонение от своих обязанностей. Пренебрежение работой! Алё-алё, тут Убийца героев вернулся! К тому же, целую кучу маньяков с комплексом бога и непомерной любовью к своей «самой-самой» причуде, что ходит по улицам да на простых людей нападает, никто не отменял. В голову ему так и не пришло, что у мужчины сейчас может быть заслуженный выходной. Потому что — вот она, брешь системы! Вот она, наглядная презентация проблемы! Герои — люди, обычные люди со всеми мерзкими и странными привычками. Пусть все увидят! Пусть не один Изуку заметит это! Пусть у всех раскроются глаза! Пускай-пускай! Решение понаблюдать за господином-героем пришло в голову как-то само. Убивать его он не собирался, что за глупости? Да и не решился бы. Нужно время, нужна подготовка. Уверенность, в конце концов. Но вот узнать, как ведут себя герои вне телеэкранов, было интересно. Тем более, такие. Такие, которые доказывают неправильность всего этого. Те, которые пропускают патрули, находясь в барах. А что, если случится что-то срочное? Этот мужчина явно не будет в состоянии приехать. Хей, хей, а если Изуку тут зарежут! Кто будет спасать, кто? И как доверять системе, построенной на таком халатном отношении к своей работе? Герой явно чувствует себя неважно. Он зажимает рот ладонями, видимо, сдерживая рвотные позывы, и натурально летит к ближайшему тёмному переулку. Дешëвый алкоголь просто отвратен, да-да. Изуку так и тянуло следом побежать — помочь? Отчитать? Сделать что-то ещë? — но это, однозначно, раскрыло бы то, что он сейчас пристально наблюдает. Поэтому, к сожалению, пришлось дойти до него тем же прогулочным шагом. Герой из переулка выходить не спешил, что дало Изуку возможность неторопливо дойти до него. Что, настолько напился, что теперь встать не можешь? Мерзость, мерзость! Отвратительно просто. Изуку злорадно хихикает, морщит носик и заглядывает за угол. Злорадствует. Не из плохого характера! Нет-нет! Просто забавно смотреть за тем, как кто-то за свои ошибки отвечает. Изуку вновь хихикает, прикрывая рот ладошкой. И резко прекращает. Мужчина лежит на земле, и вправду. Только вот мёртвый. Вокруг него растекалась лужа крови. Изуку удивляется самому себе. Никаких эмоций. Ничего. Как по телевизору видеть чьë-то мертвое тело. Наплевать совсем, особенно с учетом того, что этот человек и не знаком ему вовсе. Действительно, как в фильме каком-нибудь, если, конечно, не брать в расчет кружащий голову железный стойкий запах. Этот смрад оседал таким же металлическим вкусом на языке, заставлял всë слегка плыть перед глазами. Это зрелище практически не вызывало в нëм чувства жалости. Наверное, это не очень хорошо? Наверное, неправильно? Но ведь не жаль совсем, действительно. Для Изуку этот человек — никто. Для Изуку этот человек — живое (хотя, уже нет!) доказательство неправильности системы. Для Изуку это на руку. Кара настигла того, кто в ней нуждался. Так всегда происходит. Преступление требует своего законного наказания. Так и с этим человеком. С ним произошло лишь то, что он заслуживал. А еще Изуку преследовало чувство брезгливости и страха наступить в жидкую алую лужу. Осквернить, очернить и себя. А над всем этим возвышался он. Пятно, Убийца героев, Штейн! Почти кумир. Точно кумир! Шарф на ветру у него развевался, а сам он чуть ли не сиял, почти блистал! И Изуку смотрел на своего кумира, идола, родственную душу во все глаза. Честно говоря, он не был уверен, что ему когда-либо перепадет шанс встретится с ним. Он был так же далек, как тот же Всемогущий. Так же возвышен, так же необычен и волшебен. А сейчас будто снизошел до него, до Изуку. Его будто заметили наконец-то, поняли! И, Ками, он явно никак не предполагал, что это произойдëт так скоро! Кажется, Вселенная дает ему какие-то знаки. Намекает на то, что его мысли правильны, что его цель — прекрасна. То, что она обязана осуществиться. И то, что то, что он считает правильным, таковым и является. Таков его путь, значит! Так и должно быть! Осталось за малым — поговорить со злодеем — линчевателем? — что сейчас настороженно смотрит на свидетеля. Кажется, он не уверен в том, что ему стоит сделать. Ведь убивать не героя — бессмысленно. Но и пройти мимо парня, чтобы выйти из переулка, не казалось возможным. Ему же ещё костюм свой снимать! Прыгать с крыши, с которой так удобно следить за всеми — дело хорошее. Да, вот, обратно уже не залезть без лестницы, которой на этой стороне нет. И Изуку решается. — Здравствуйте? — неуверенно выходит из-за угла, переминается с ноги на ногу. — Эм, не уверен, как к Вам обращаться, — он нервно смеется, подходя ближе и слегка наклоняя голову. Труп пришлось обходить за метр, чтобы не заляпаться, чтобы даже близко не подходить. — Штейн? Глаза мужчины мрачно смотрят на него из-под маски. Сверху вниз, почти надменно. — Можно и Штейн, пацан, — вздыхает, не находя в зелёных глазах даже крупицы страха. В них лишь блистающая решимость. И мужчина искренне надеялся, что этот ребенок не кинется на него, возомнив себя героем. Слишком много таких в последнее время появилось. Свято верующих в то, что именно им выпала честь поймать и арестовать знаменитого Убийцу героев. Опрометчивые детишки с сильными причудами — постоянная проблема. А вот лишние жертвы Штейн не любил. Губы Изуку сами тянутся в улыбку, не находя в мужчине ничего враждебного по отношению к нему. Значит, возможно, его услышат. Нет, не так — Пятно обязан его услышать! Ведь они за одну цель! Ведь они оба думают одинаково! Они оба видят правду, видят настоящий мир без прикрас! — Знаете, встретить Вас тут — большая удача! — он воодушевлëнно, как-то на автомате взмахивает руками. — Я просто… знаете, я видел новостные выпуски про Вас. А еще я много читал, знаете. И про «Возрождение Героики», и про Вас, в частности! Ваши мысли, ваши намерения, ваша идеология, всë это, всё это. Просто великолепно, знаете! Правдиво! Вы видите правду, вы знаете правду! Вы не такие, как все остальные. И мы с Вами, в сущности, очень похожи, — а что говорить дальше было, честно говоря, неясно. Чего он хочет добиться? Что он конкретно хочет? Чего желает? Того, что Убийца героев возьмёт его в ученики? В напарники? Не смешите-не смешите! Кому нужен подросток без квирка? Кому нужен нетренированный подросток без квирка? Кому вообще нужен подросток в напарники, да даже в ученики? Нет-нет, уколы неуверенности в себе сейчас вообще ни к месту! Нужно хотя бы попытаться — как бы всë это со стороны жалко не выглядело, Мидория не простит себе, если сейчас из-за страха просто уйдёт, извинившись за беспокойство. Нельзя так! Он же уверен в себе, уверен в своем решении! Он ведь прав. А мужчина, кажется, даже немного заинтересовался. Поза его более расслабленной стала, да и в глазах заинтересованности больше. — И что такого мальца, как ты, заставило восхищаться таким, как я? Как я помню, в твоём возрасте большинство, если не все, готовы лизать жопу любому, даже самому отвратительному герою. Какого же чëрта происходит в твоей головëшке, а, малой? — Убийца легко усмехается уголком губ, облизывает губы длинным языком. Изуку тихо фыркает в ответ и глаза закатывает — Послушайте, — он улыбается одними глазами, щурит их почти ехидно. — Я, вероятно, не такой, как все, по вашим меркам. Каждый день, действительно каждый, я видел истину мира сего. Каждый день я видел подтверждение того, что геройская система неправильна, что она поломана, изуродована изнутри. Каждый чертов день я видел лишь подтверждение тому, что не все герои, не все люди, хорошие. Правда, почему-то это заметил только я. Я один, представляете! Никто, абсолютно никто вокруг меня! Все они видели то, что происходит, но нет, им нужно было оставаться невежливыми глупцами, что и сделать-то ничего не могли! — голос у Изуку слегка подрагивает. Мысли и вырывающиеся изо рта слова как-то смешиваются в единое целое. Он слишком рад, слишком доволен тем, что его, наконец, слушают, понимают. — Но и Вы, конечно же, Вы тоже заметили всë происходящее! Вы заметили это раньше всех остальных, раньше меня. Вы — не как все остальные, вы сделали что-то, чтобы исправить нынешнее положение дел, — снова улыбается, потому что не может удержать свой фанатичный восторг. И не может упустить возможность излить душу, — Я так рад, действительно рад! Я восхищен Вами, невероятно восхищен! Вы правильный. Вы — такой же как и я, а я, такой же как и Вы, — Изуку говорит на полу вздохе, руки трясутся как-то сами по себе. Он хмурит брови, вспоминая копну блондинистых волос, которую тот имел возможность наблюдать каждый будний день на каждом уроке, на каждой перемене, в каждом переулке на улице. Вспоминая сильные руки и взрывную причуду, которые он постоянно на себе испытывал. Чужой грубый, ужасный голос, что всегда говорил такие же ужасные вещи! Людей, которым было всë равно. Одноклассников, которые также поступили в геройские Академии. Становилось почти тошно. Или это из-за запаха крови, который всë ещë не выветрился? Мерзко-мерзко-мерзко. Аж голову кружит. Пятно поднимает уголок губы, и это скорее оскал, нежели усмешка. — Ох, не думал я, что герои так поплохели, что уже и школьников заставляют в себе разочаровываться. Теряют планку. Кажется, мне надо работать ещё усерднее, пацан, — хмыкает мужчина, утирая рот тыльной стороной руки. Вот она — зацепка! — Можно… можно я буду Вам помогать? — выдавливает из себя Изуку. — Я много в чем хорош! В поиске информации, в анализе, например! С детства ещë. А, также, я готов учиться всему, что необходимо! Правда! Штейн, кажется, по-настоящему удивляется. Даже под маской видно, как глаза его слегка распахиваются в удивлении. — Ну и вкусы и мечты у нынешней молодежи, — хмыкает он неопределëнно. — Профессия моя, знаешь ли, опасная очень да неблагодарная. Это не как в комиксах каких-то, или что вы там сейчас читаете, — легким движением руки почесывает подбородок. — Непросто это, и уж точно не для такой мелочи, как ты. — Я знаю! Но это не так страшно! Я готов, правда, готов ко всему! Я понимаю, что это тяжело, очень трудно. Я не глуп, правда! Я не наивен, я всë понимаю, я ко всему готов! — и, пока Штейн сам не задал этот вопрос, быстро выпаливает, закрывая от страха глаза, будто прячась от всего мира. — Только вот… — почему, почему же это так тяжело произнести? Это ведь неважно, такая мелкая деталь, на которую всем, почему-то, не плевать. — У меня нет квирка. Мужчина реагирует на это спокойно. Никаких оскорблений, к которым парень привык за всю жизнь, ничего. Даже без презрительного взгляда обходится. Будто бы ему действительно все равно на то, что у Изуку нет такой важной детали. — Пожалуй, это многое объясняет, — задумчиво тянет он. — Люди жестоки сейчас, да? — он легко опирается о кирпичную стену. — Сообразительный ты мальчишка. Я возьму тебя на какое-нибудь из заданий, если не передумаешь. В себя, может, придëшь, поймëшь, чего хочешь. Образумишься, может, — фыркает мужчина. Изуку не верит своим ушам и чуть ли не прыгает на месте от переполняющих эмоций. Его поняли! Приняли! Ему разрешили быть собой! — Это… было бы замечательно! — чуть ли не прихлопывает в ладоши. — Чиркани-ка мне тогда свой номер, — Убийца шарит по карманам, достает потрëпанный обрывок бумаги, подходит ближе, и — Ками-Ками! — протягивает его Изуку. — И, вообще, подумай ещё раз, а то не нужны мне лишние помехи на работе и неуверенные в своих желаниях школьники. Ох, Мидория, безусловно, был готов. Был! Мир нужно менять, и, если никто не берётся за эту ответвенную работу, Изуку сделает всë сам. С Пятном, то есть. Поэтому, он будет ждать, терпеливо ждать от Штейна знака. И он дождется. Обязательно.