Правый

Нет, Изуку определенно больше так не может. Руки, сжимающие нож, как-то уж очень предательски дрожат, слезы совершенно по-уродски текут ручьем по щекам, а чужие глаза, устремленные на него с плещущимся где-то в глубине немым ужасом, абсолютно не придают ему душевного равновесия и так нужного в этот момент спокойствия, вкупе с уверенностью. Он снова наступает на те же грабли. Снова, потому что уже пытался убить человека — не то, что того коррупционного экземпляра можно было назвать таковым, но оболочка-то, совершенно точно, людская — из кожи, мышц и костей — и потерпел крупное поражение, прямо, как и сейчас. По всем фронтам. Добивать пришлось Чизоме-сану. Как, к слову, и читать абсолютно справедливую тираду, которую, в принципе, можно было свести к одному — «Какого хуя, малец?». А «малец»-то сам не знал, какого хуя. Ведь убивать людей, как оказалось, не только работа неблагодарная, так ещё и из душевного равновесия выбивающая, нехило так до истерик доводящая и заставляющая думать «зачем-зачем-зачем», забившись под одеяло в своей уж точно безопасной комнате. А, после, добивающая тем, что у парня не получается сделать то, что является, по его скромному мнению, делом всей его жизни, его предназначением. То, что является правильным, то, что можно считать за правосудие! А сегодня его вторая попытка, второй и последний шанс со слов от абсолютно правильно переполненного праведной злостью Пятна. И, кажется, попытка эта вновь проваленная. И Изуку абсолютно не знает, не понимает, не представляет, что ему делать, как быть дальше? Как не подвести, оправдать ожидания — чужие и свои? Как ему вонзить нож, так любезно одолженный Чизоме-саном? Как ему не обращать внимания на чужие слезы, полное бессилие и такую явную мольбу во взгляде, так и просящем о спасении, помощи, освобождении? Очень даже просто, если на сцену выйдет новое, абсолютно нежданное, действующее лицо. Тот самый парень со Спортивного Фестиваля, одноклассник любимого всей душой Каччана. Тот самый «двигатель», который Мидорию абсолютно не впечатлил. Ведь он не сделал ничего героичечкого и лишь пару раз мелькнул на экране где-то на заднем плане. Запомнился тот лишь принадлежностью к великому и популярному «А-классу» и тем, что был младшим сыном семьи Иида. И сейчас этот школьник бросает Пятну, его замечательному Учителю, вызов. Звучит это так смешно, что Изуку пытается подавить неуместную, слегка подрагивающую от шалящих в последнее время нервов улыбку, потому что — Иида, невооруженным глазом же видно, что вы абсолютно разных уровней! И для того, чтобы тебя уделать, не нужно прикладывать абсолютно никаких усилий. А Штейн уже смеётся, не сдерживаясь. Утирает невидимые слезы после брошенного взгляда на чужое, абсолютно взбешенное таким наплевательским отношением, лица. — Шёл бы ты отсюда. Я тут пытаюсь другую бестолочь обучить, и я не думаю, что он будет против попробовать святое дело на тебе. А нам тут, знаешь ли, ненужные жертвы не нужны, — почти по-дружески говорит Чизоме, потому что устранять этого парня у него в сегодняшних планах не было. — О, я не буду против убить кого-то, кто знаком с Каччаном, — с легкой полуулыбкой говорит Изуку, потому что это, в сущности, так и есть. Потому что это — почти он, почти Катсуки, а от возможности пришибить Бакуго он не откажется уж совершенно точно. Слишком уж много эмоций он вызывает, чуть ли не, буквально, накрывающую с головой волну. Слишком уж сильно этого хочется, как выяснилось во время его сталкерских порывов. Ведь один только вид этой блондинистой макушки вызывает ярость — настоящую, неподдельную, кипящую в самых темных глубинах души — и, совсем чуть-чуть, жгучую обиду, что маленькими, почти незаметными огоньками вспыхивает в душе время от времени. Да, он следил за Катсуки пару раз, но это же совершенно ничего страшного, верно? Надо же убедиться, что он все также не изменился, надо же понимать, что тот, на ком, в сущности, и строится идеалогия Изуку, не изменяет своим привычкам. Что тот ведет себя все так же отвратительно, все так же плохо. Что тот так и не изменился с течением времени. Так что то, что он делал, лишь обычная проверка, не больше. Это не странно, отнюдь, вовсе нет. — Но он же совсем ребёнок?! — Иида выглядит дезориентированным, совсем потерянным. С поплывшим от непрошедшей злости за брата взглядом, — Ты ещё и его в заложники взял? — ох уж этот праведный гнев! Смотреть на него — забавно, потому что каждый герой пылает им в каждую из встреч с Пятном. Абсолютно никакой оригинальности, как на одних заводских настройках работают. В сущности, с таким-то образованием, это утверждение вряд ли далеко от истины, — Решено! Я отомщу за своего брата и спасу тебя! И этот смешной во всех отношениях парень кидается в бой. Который он заведомо проиграл, только вступив в этот переулок, только подумав о том, что сможет победить. У парнишки причуда пустяковая, но опасная. Та не дает сосредоточиться на нем, понять, где тот будет в следующую секунду. И Изуку, со своей обычной человеческой скоростью да все так же не очень хорошей спортивной подготовкой, вряд ли бы смог поспеть за ним. Это вновь отдает глупейшей обидой, ведь — конечно-конечно, раз у тебя есть причуда — ты весь такой особенный, можешь пользоваться ей направо и налево! Да-да. Вот Тенья Иида и пользуется, разгоняется, несколько раз, будто помогая себе, отталкиваясь от стен руками. Совершает быстрый и мощный рывок вперед, одной рукой отпихивая сидящего в абсолютном непонимании происходящего Изуку подальше от Штейна. Неосторожный поступок, к слову! Не была бы у Изуку такая хорошая реакция, тот явно бы впечатался спиной в выступающий и портящий всю стену кирпич спиной. Пожалуй, Ииде Тенье стоит лучше думать о людях, которых он пытается спасти. Будущий герой же не останавливается, уверенно, и, что характерно для его причуды, быстро подскакивает к Убийце, и уже было замахивается для точного, прямого удара усиленной благодаря его геройскому костюму рукой, как ту перехватывают молниеносно. Штейн излюбленным приемом ухватывает за локоть, ударяет ногой куда-то под дых, и даже плотный металл костюма не спасает Ииду от тихого вскрика и неудачного падения на уже влажный от чужой крови асфальт. Изуку, кажется, даже упускает из виду момент, когда Тенья оказывается парализованным и абсолютно ничего не понимающим — все-таки, преимущество в виде того, что никто из геройского сообщества не знает об устройстве причуды Пятна, очень спасает. Изуку обращается к наставнику, уже занесшему свой клинок — видимо, тот вошёл во вкус. — Подождите, пожалуйста! Я бы хотел сам, я не подведу в этот раз, я обещаю что смогу! Я не разочарую, ни за что, обещаю! — умоляет, так как в кои-то веки почти уверен в себе, в своих силах. Потому что для Мидории это шанс, наконец, совершить свое первое убийство, которое даётся ему так тяжело. Почему-то он уверен в том, что просто обязан сделать его на Ииде — показать ему, как неправильно кидаться в бой без поддержки, как глупо совершать что-то настолько необдуманное, безрассудное. Как неправильно действовать в порыве мести, называя подобный поступок геройским, как глупо говорить, что поступаешь ради других, ради народа, а на деле лишь покрываться подобным для исполнения личной мести. — Последний раз, малой, — бросает на него хмурый взгляд, — Опять ниче не получится — топаешь домой, сжигаешь где-нибудь на костерке все свои недо-злодейские вещички и больше ко мне плакаться не приходишь, — он морщится, отступая назад. Изуку кивает. Он понимает. — Извини, сегодня, вероятно, не твой день, — неловко, сохраняя дружелюбность в голосе, улыбается Изуку, садясь перед обездвиженным телом на корточки, — Но ты заслужил. Действовать без поддержки, действовать исходя из личных мотивов — недостойно героя. Так глупо и необдуманно! — он говорит об этом с такой уверенностью, с такой праведной злостью, будто бы самолично предложил и подписал закон о том, как правильно геройствовать. Иида смотрит с ужасом, но, кажется, не верит в то, что мальчик способен закончить начатое. Ведь, Ками, кто вообще этот мальчик? И, если честно, Мидория также не уверен, что сможет, пускай и очень надеется на успех — но об этом, пожалуй, надо молчать. — Кстати, ты ведь учишься с Катсуки в одном классе, да? Как он так, как тебе он? — с интересом хлопает глазами. Может быть, все не так плохо? Может, люди, наконец, начали понимать, осознавать что с Катсуки Бакуго что-то явно не так, — Мне вот кажется, что его выступление на Спортивном Фестивале было более чем… показательным, — щелкает пальцами перед чужим носом, помогая сфокусировать плывущий от причуды его наставника взгляд. И, о, да, выступление Бакуго было крайне показательным. Изуку при его просмотре так счастливо, громко да искренно смеялся, что, будь мама дома, наверняка бы силком потащила к врачу. Потому что, Каччан — такой Каччан! Абсолютно полностью не попадающий под все определения «хорошего героя» да и под определения «хорошего человека» — тоже — честно, парень очень удивился, узнав, что после такого выступления блондина не выперли с позором. Но, в общем, после дальнейшего рассмотрения ситуации, обладатель кудрявых волос осознал, что никаких причин для шока нет. Это же ЮЭЙ, это же герои — что с них взять! Иида непонимающе моргает. Почему этого парня так волнует Бакуго-кун? Что следует ему ответить, чтобы остаться в живых, чтобы хотя бы на время отвлечь его внимание, что самое главное? Наверно, правду? — Вроде как, — хрипит он. Оказывается, разговаривать под воздействием парализующей причуды сложно, крайне тяжело, — Парень он неплохой. Конечно, все нормы приличия и правильного поведения обошли его стороной, но, я думаю, у него есть потенциал, — в глазах у стоящего над ним парня мелькает что-то необъяснимое, страшное. И Иида дополняет свои слова — так, на всякий случай, — Хотя, конечно, близко общаться с ним я бы не стал. И эти слова вводят Изуку в ярость — в самую настоящую, бушующую в груди сильным необузданным ветром, хотя, каким уж ветром, ураганом! Ярость сносила все на своём пути, сметала остальные эмоции — страх, неуверенность в себе и не отпустившую после провала с убийством Индейца панику. — Неплохой? — вырывается на выдохе, так неожиданно, так громко. Изуку суживает глаза и опускает клинок ниже, прямо к чужому горлу — с подрагивающий кадыком, с пульсирующими венками, — Вы, что там, совсем-совсем слепые? Даже ты, очкарик? Он же не ведёт себя так, как положено герою! Я говорю про поступки, а не слова даже, — он со злостью склоняется ещё ближе к чужому лицу и практически выплевывает, — Ну да, конечно, у тебя же есть причуда. Ты же весь великолепный такой сам по себе! Конечно, ты вне зоны риска, как и весь ваш долбанный класс. Конечно, вы не видите дальше собственной безопасности, дальше собственных носов, — это звучит с куда большей обидой, чем он планировал. И это добивает остатки его спокойствия, — Знаешь, ты абсолютно безнадежен. Знаешь, я правда надеялся на что-то, хоть на что-то! Хоть на какой-то проблеск ума! Но нет, конечно такого не будет, конечно! — в порыве вскидывает руки вверх, — И, знаешь, убить тебя даже не жалко, ни капли. Твоя смерть — даже не потеря, — ладони на рукояти ножа сжимаются все сильнее, костяшки белеют. И он замахивается — это точно надо делать? Как вообще бить так, чтобы наверняка? — и со всех сил ударяет по чужому горлу, не обращая внимания ни на что. Ни на тихий хрип, ни на какие-либо иные звуки и внешние факторы. Кажется, он попадает по артерии, потому что кровь брызжет практически сразу — забрызгивает лицо, воротник рубашки, руки. А потом, для перестраховки, на пробу бьёт ниже, в левую сторону груди, и чужие хрипы, крики его абсолютно не заботят — они даже практически не слышны в затуманенном яростью сознании. А потом — живот, ещё раз живот и снова грудь, для профита, чтобы уж точно все сработало. И, после, Изуку с безразличным видом обходит уже абсолютно точно мертвое тело и садится на корточки перед все ещё живым Индейцем, чтобы повторить всю процедуру на нем — в точности до каждого движения, монотонно-наплевательски. И он абсолютно точно не видит чужие глаза, полные слепого ужаса, отчаяния и страха. Только после двух убитых героев парень выдыхает, как-то резко сдуваясь, возвращаясь в реальность и выравнивая какое-то слишком панически учащенное дыхание. Кажется, все это время недостаточно кислорода поступало в мозг — иначе легкое покруживание головы он объяснить не может. Только сейчас замечает неотрывный взгляд наставника и, кажется, одобрительно поднятый уголок губы — самую малость, но Изуку уверен, что видел. Только сейчас осознает, что, кажется, справился со своим дебютом на отлично, наконец! И радость — такая иррациональная, да? По всем канонам он должен сидеть и убиваться, осознавать сделанное, хотя сочувствия он, все же, не испытывает, не может — захлестывает его с головой. — Я сделал это, да? — зачем-то спрашивает парень, обращаясь к наставнику. Наверно, ему нужно физическое подтверждение со стороны. Ему нужно было понять, что это действительно был он, что именно парень все это время держал нож, что именно его руки совершили правосудие. Ему нужно было, чтобы его похвалили. В кои-то веки, хоть за что-то, пускай и за нечто столь ужасно неправильное. Чизоме утвердительно кивает и внезапно подходит ближе, ерошит кудрявые волосы, — Да. Ты молодец! — уголок губ всё также приподнят, и Изуку, пожалуй, очень рад, — Я не ожидал от тебя такой прыти. И Изуку взрывается под градом эмоций. Ну, по крайней мере, звук взрыва или чего-то наподобие раздаётся над ухом совершенно точно. — Что за?.. — выдыхает парень после осознания того, что источником звука был совершенно точно не он и уж явно не что-то в его голове, а нечто на ближайшей улице, что-то совсем реальное. Пятно раздраженно ведет плечом. — Кажется, сегодня в Хосю не только мы злодействуем. Нашла Лига время, тьфу, — сплевывает он, непривычно закатывая глаза и, в сопровождении парня, выглядывает из переулка, чтобы заметить огромное человекоподобное существо, крушащее все на своём пути куском асфальта в руках, — Точно Шигараки, — утвердительно кивает он, будто это зрелище расставляло все на свои места, а не путало сильнее, как, к примеру, это случилось с самим Изуку. — Кто это? И что это, черт возьми, такое? И, Ками, что происходит? — заваливает вполне справедливым шквалом вопросов, смотря на существо и с восторгом, и с ужасом одновременно. Потому что эта тварь не может не вызывать восхищения — такой рост вкупе с разрушительной силой и явной кучей намешанных вместе квиркой — явственная проблема для героев, которые не могут справится с ней впятером. — Пошли подальше, пока нас не заметили, — вздыхает мужчина, отводя абсолютно не желающего этого парня обратно, вглубь переулка, буквально таща за собой, — Шигараки Томура — лидер организации, именующей себя Лигой Злодеев. Дурацкое название, им под стать. А эта тварь, — большим пальцем за спину указывает, — Одна из его созданий. Да, кажется, их цель — убить Всемогущего… сам понимаешь, мы с ними не особо в ладах, — обрисовывает ситуацию вкратце Пятно, чуть морщась от неприязни к объекту разговора. — О, — понятливо и не очень умно хмыкает Изуку, — Не слышал о такой, — выдыхает он, тщательно перебирая все известные ему злодейские группировки в голове, но так и не находя нужную. Парелельно отчаянно отвлекая свой мозг от порывов вернуться и тщательно проанализировать эту тварь разглядыванием ближайших крыш. — Конечно, не слышал. Она дебютировала совсем недавно, и в новости эта кучка идиотов-суицидников не попала, — ох уж эта Юей, которая будет замалчивать абсолютно все, что повлияет на её репутацию. Не делай она подобных шагов, может, меньше детей бы пострадало от выбора делом своей жизни геройства. — О, — так же глупо повторяет Изуку, неожиданно подмечая на одной из крыш силуэт в плаще, меланхолично наблюдающим за безобразием в городе, — Это Шигараки? — спрашивает он, потому что, ну, кому бы это ещё быть? Чизоме тоже смотрит вверх и вздыхает. — Да. Любуется на учиненный разгром. Псих повернутый. Ему бы лишь разрушать, а не мир менять. Я считаю, у такого злодейства смысла не больше, чем у геройства. Полнейшая глупость, — о, ему бы только и похейтить конкурента — лишь дайте повод, и он готов отпустить пару-тройку-десяток-сотню не совсем цензурных слов. Но при ребёнке, наверное, делать это не стоит. И неважно, что этот самый ребёнок только что собственноручно двоих убил — все равно, маленький ещё. А Изуку интересно посмотреть на создателя такой восхитительно устрашающей штуки. И не отпустившая эйфория, ударившая в голову бурным потоком мыслей и никуда не девшимся адреналином абсолютно точно заставляет его наплевать на собственную безопасность, — А можно я на него поближе посмотрю, пожалуйста? Я не обнаружу свое присутствие, честно! — и, не дождавшись ответа, лезет на пожарную лестницу. На всякий случай, потому что мужчина вряд ли позволил бы ему, вряд ли бы не остановил, карабкается со всей скоростью, на которую способен. — Несносный ребёнок, — вздыхает Пятно и лезет следом — подстраховывать. Забравшись, Мидория внимательно смотрит на соседнюю крышу — точнее, на парня, сидящего на ней. Он повернут полубоком, что позволяет разглядеть его лицо в деталях. Ремарка — позволяло бы, если бы не странного вида маска в виде руки, закрывающая его. Подобные руки также облепляют его абсолютно нелепого вида плащ — и, честно, это должно вызывать улыбку. Должно. Но, может, дело в общем эмоциональном фоне, а, может, дело в хриплом смехе, который совершенно ясно доносится до ушей, может быть дело в угадывающейся через одежду фигуру, или, наконец, дело в авторстве Томуры над той ужасающей штукой на улице, но голову Изуку теряет совершенно точно. Бесповоротно и, похоже, окончательно. — Ох, ты же, блять, — выдыхает он себе под нос, явственно ощутив порыв прыгнуть к злодею и стянуть с него маску к чертям — лишь бы увидеть кроющееся за ней лицо, — Шигараки Томура, говорите? — Штейн легко кивает, —Знаете, я, кажется, наконец определился со своим злодейским именем. То ещё «блять», Изуку. Ну, это финиш, честное слово. Какой ты молодец — начать чуть ли не слюни пускать на человека, с которым твой наставник, что совершенно точно, не в ладах. И, ладно это, это-то пускай, не шибко-то и проблема — ты видишь его впервые. Точнее, даже не видишь — рука-то никуда не делась. Но желание узнать его поближе, получше, так ярко вспыхивает в груди, что противиться ему совершенно невозможно. Поэтому, Изуку поспешно слезает с крыши — от греха подальше. Подальше от искушения. — И, как же, малец, ты себя назовёшь? — заинтересованно спрашивает Чизоме полушепотом, спускаясь следом. — Шитономи, — улыбается он, — Кажется, звучит достаточно солидно. Думаю, очень даже подойдет, — тянет губы в слишком уж фанатичной улыбке, вскидывая голову наверх, устремляя взгляд к звездам. Шитономи, значит. Очень даже неплохо — он бы даже сказал — отлично, изумительно и очень подходяще! Все так, как и положенно. Отличный выдался день!