Правый

Жизнь — штука интересная и странная до непредсказуемости. Планируешь покончить со своим прошлым, позабыть, бросить где-то позади — или, желательно, где-то глубоко в толще земли, буквально уничтожив ножом в своем друге детства — но продолжаешь его ворошить. Продолжаешь наблюдать за Катсуки Бакуго издалека. Прячась в переулках, скрываясь в толпе за несколько метров от объекта, держа слишком узнаваемые зеленые кудри под капюшоном, улетая за углы при слишком резких поворотах шеи старого-доброго друга. От таких неожиданных движений Изуку всегда коробило, пробивало на боязливые мурашки отвращения, пробегающие где-то под слоем эпидермиса. Ему, как оказалось, всегда было противно, мерзко от Катсуки Бакуго — жаль, что подобная мысль дошла до него так поздно, так не вовремя. К этому нужно было прийти еще давно, еще в детстве, когда можно было еще что-то сделать, когда еще можно было вычеркнуть подобного человека из своей жизни, не возвращаясь к нему несмотря ни на что. Бакуго Катсуки, кажется, всегда был таким отвратительно-мерзким, совсем не меняясь. В подростковом возрасте характер, бывший в детстве, у многих меняется — у некоторых мозги на место встают, а у других, наоборот, с него слетают. А в случае с Бакуго, мозгов, вероятно, просто не было изначально. И, заметьте, то, что Изуку сейчас здесь, идет вслед за Катсуки — вообще не вина Мидории, ни капли! Это все архитекторы этого района, которые решили, что построить его новую школу рядом с великолепной, самой волшебной ЮЭЙ, из-за чего не пересекаться с Бакуго было довольно проблематично — это вообще отличная идея, десять из десяти! И, конечно, это же не Мидория, нет, он не выбрирал эту школу специально! Вовсе нет. Обычное совпадение, глупая случайность, ещё одна проделка Фортуны, ни более. Вот и сейчас — он смотрит, идёт чуть позади — так, как-то было всю его жизнь. Позади, постоянно позади, во всем позади — теперь уже, правда, не навсегда. Сейчас Изуку с легким любопытством смотрит на новое лицо, которое он совершенно точно не ожидал увидеть рядом с, мать его, Катсуки Бакуго. Жизнь совершенно точно наполнена сюрпризами! Сюрпризом является красноволосый парень, идущий вровень с блондином, который ведет себя совершенно точно также, как если бы они с Бакуго были друзьями. Улыбается, смеётся, получает грубые фразы в ответ. Сам не парирует — будто терпит, будто ему действительно ни капли не обидно, не противно. Но это невозможно, абсолютно точно не ожидаемо — Каччан и друзья? Это ни в какие рамки, ни в какие представления о нормальном, логичном и здравом мире. Легче поверить в то, что Мицуки-сан платит парню за дружбу с её нерадивым и совершенно неблагодарным сыном. Потому что никто в здравом уме бы к Катсуки соваться не стал. А Изуку что — разве он когда-то был похож на нормального? Вот и продолжает следовать этому и догоняет почти воркующую парочку. Потому что он не выдерживает, видя то, как блондин отвешивает другому парню подзатыльник — и это должно быть больно, но тому, кажется, все вообще ни по чем. Но Изуку все равно жаль. Потому что вести себя так, будто происходящее — нормально, в корне не верно. Потому что это не здорово уж точно, и он очень надеется, что и красновласый парнишка понимает это. Что красновласый парнишка, не такой, каким он сам был в детстве. А еще, он вмешивается потому, что Изуку — не такой как все, несмотря на все свои поступки, он — герой в каком-то смысле. По крайней мере, для таких людей, как он сам. Для зрячих. — Привет, Каччан, — и лыба во все тридцать два (двадцать восемь, при все уважении). И страха никакого, абсолютно в глазах не плещется — после убийства человека ему кажется, что встреча с другом детства — не такая уж и большая проблема. Нет ничего сложного в том, чтобы делать вид, что все нормально, потому что у Мидории уже есть опыт в этом нехитром деле. Скрывать от мамы свои ночные тренировки с Чизоме, скрывать от Чизоме-сана то, что он совершенно точно заинтересован в одном голубоволосом злодее — чем не отличная практика? — Очень давно не виделись! — слегка насмешливо щурит глаза, скрывая это за почти приветливой улыбкой. Потому что образ Мидория Изуку, образ! Блондин совершенно точно был бы счастлив, если бы положение дел, в котором они с Изуку видятся примерно раз в никогда, осталось бы таким же. Потому что и без того хмурое лицо омрачается сильнее, потому что при Киришиме просто избить парня, чтобы показать ему, куда соваться не следует, не выйдет. Киришима Эйджиро слишком героичный, слишком свято верующий в невиновность всех и вся, во вторые шансы, и доверяющий всяким милым-добрым глазкам. Потому что Киришима Эйджиро одернет, остановит, ни за что не даст врезать пару раз по ненавистной роже одного мелкого уродца, что продолжает лезть в его жизнь, несмотря на то, что уже давно находится совершенно позади — может наблюдать лишь его гордую спину и завидовать тому, как Бакуго стал героем. Кажется, Вселенная его ненавидит. — Деку, — все, что он может — прорычать прозвище с максимально устрашающей интонацией, злобно оскалить зубы, оголяя слишком острые для обычного человека клыки. Как жаль, что Изуку, вероятно, такие приемы совершенно не трогают. Как жаль, что ситуацию, кажется, придётся объяснять дерьмоволосому, поскольку его ничего не понимающий взгляд требует объяснений. — Я тоже жу-уть как рад тебя видеть! — улыбается парень, манерно растягивая гласные и вставая рядом с красноволосым парнем — так, для безопасности, — Хотя, мне было бы больше интересно послушать про твоего нового друга. Нет, ты извини, конечно, но, при всем уважении, ты не изменился вообще, ни капли — и слушать тебя да про тебя, абсолютно неинтересно, — и, как же это, черт возьми, хорошо! Убить такого Бакуго — как два пальца сами знаете обо что. — Я Киришима Эйджиро, — тут же представляется парень с вежливой, миловидненькой улыбкой. Этот человек вообще производит совершенно положительное впечатление — весёлый нрав и, судя по тому, что Изуку видел, замечательная причуда. Мидория улыбается ответно, потому что знакомство, пускай и не при лучших обстоятельствах, выходит неплохим. — О, я знаю, — после вопросительного взгляда поясняет, вскидывая с умным видом палец вверх, — Спортивный Фестиваль. Приятно познакомиться, я — Мидория Изуку, — и руку для краткого рукопожатия тянет. Ладонь у красновласого парнишки мозолистая, большая да сильная, самая что ни на есть геройская. — Да? — моргает слегка неопределенно, кося взгляд на злобно морщусегося Катсуки. — Я думал, ты — Деку, — удивляется Киришима, а после понятливо кивает, — Хотя, да, вряд ли кто стал бы так назвать своего сына, — смелый мальчишка без зазрения совести пихает самого Катсуки Бакуго в бок локтем. До чего же смелый, до чего необычный! — Бакуго, блин, — вздыхает тяжело, — Я ведь реально его чуть так называть не начал! Прозвища твои дурацкие. Изуку же лишь слабо усмехается словам о том, что никто так бы сына своего не назвал. О! Хизаши Мидория — стал бы, знай он о беспричудности мальчика до его рождения. Но это совершенно не интересная история — о ней как-нибудь в другой раз, когда времени будет побольше. Время, как-никак — валюта ценная. — Да, прозвища действительно дурацкие, — хмыкает Изуку. — На нормальные фантазии не хватало никогда, — и плечами жмет, — К слову о Спортивном Фестивале! Каччан, ты был абсолютно неподражаем, — он хмыкает, видя чужое разгневанное лицо, обладатель которого, что совершенно точно, мечтает лишь о конце этого диалога. И Мидория, правда, не планировал окончание этой фразы, но побесить Бакуго, когда он абсолютно бессилен — дело святое, — Честно, посмотрев твое милое показательное выступление, я подумал — как это тебя до сих пор не исключили, с твоим-то, — он смеривает Катсуки осуждающим взглядом. Колющим таким, убирающимся под самую кожу и щекочущим изнутри, — Темпераментом! Ну, по крайней мере, он совершенно не врал. И Катсуки наверняка это знал, знал прекрасно где-то в глубинах лабиринта собственной души, где и сам путался часто, терялся. Это бесило еще больше, еще сильнее. — А ну повтори, — рычит он, мигом оказываясь рядом с парнем и хватая его за воротник новенькой школьной формы — которую, вероятно, скоро постигнет судьба его собрата из средней школы. И станет она такой же пропахшей отвратительным, забирающимся в ноздри дымом, и жженой по краям. Но Изуку не сопротивляется — так, из интереса. Чтобы понять, чтобы узнать что же всеми-любимый Катсуки Бакуго сделает. Ударит, не ударит? И он не двигается точно не потому, что снова чувствует, как конечности парализует от страха — нет-нет! Он уже давно вылечился от подобного. — Я сказал, — послушно повторяет он, чуть ли не по слогам чеканя слова, — Что, будь я на месте администрации Академии, давно бы тебя выпер. Мне кажется, ты больше подходишь, — он глотает «мне в напарники», хотя сказать это, сказать всему миру о том, что он — теперь злодей, посмотрите и полюбуйтесь! Посмотрите, до чего доводят всякие Бакуго и безразличие людей, посмотрите, до чего доводит жизнь! — очень хочется, — Другой стороне медали. Понимаешь? — он жмурится, так и предвидит удар по лицу, так и думает — уворачиваться или нет, уворачиваться или нет? И, как подтверждение его словам, кулаки блондина начинают дымиться, поблескивая непроизвольно появляющимися взрывами. От банальной злости, от прожигающей изнутри ненависти, что так прекрасно проецировалась на его причуде. И Изуку не выдерживает, начинает смеяться — содрогаясь в чужих кулаках и пряча лицо в ладонях. Потому что, Каччан как всегда — верх человеческой иронии. Невозможно не находить это как минимум забавным! И Боже, бо-же! Киришима приходит ему на помощь — отталкивает несдержанного блондина подальше, на безопасное расстояние. И Мидория смотрит на это действо распахнутыми от удивления глазами. Никто, никто до этого не пытался его защищать, никто не пытался предпринять хоть что-то, сказать хоть слово. Если на то пошло, никто никогда не стремился перечить великому и ужасному Бакуго Катсуки, всегда присоединяясь к публичным избиениям всяких зеленоволосых милых мальчиков. Почти все, почти каждый второй — чего уж там врать, каждый первый! Но Эйджиро, он… он будто особенный, как лучик света среди всего этого печального, всепожирающего мрака героики. Абсолютно без вариантов — он спас Мидорию (не то, что сейчас это было так необходимо — мальчик хотел быть спасенным несколько месяцев назад, не сейчас), несмотря на дружбу с блондином. И это было вау. Это было! Симпатия к красноволосому возросла резко, и Изуку даже с неожиданной горечью на языке подметил, что, может, в другой жизни, он смог бы быть таким же. Таким же весёлым и стремящимся спасти всех подряд, таким же светящимся изнутри — твердым и уверенным в себе и в своих решениях камешком. Смог бы стать кем-то другим, кем-то счастливым и беззаботным. Учиться в той же глупой ЮЭЙ, гулять с дружками-одноклассниками и глупо хихикать вместе с какой-нибудь группой девиц над уморительным поведением Катсуки Бакуго. Но это не здесь и не сейчас. Но такого не будет никогда, потому что Мидория Изуку — не безвольная марионетка, как все остальные. Сейчас он будто ниточка, спасающая этот мир от окончательного падения в бездну глупости и абсолютного повиновения законам. — С-спасибо? — неуверенно благодарит Изуку, наблюдая за дергающимся в чужих крепких объятиях другом детства, что совершенно напрасно пытался подорвать абсолютно точно не горящий воздух. — Блять, дермоволосый, только не говори, что ты с ним заодно! — рычал блондин, осознавая, что его попытки сопротивления абсолютно бессмысленны против причуды укрепления. — Чувак, но не по-мужски же на людей набрасываться. Кем бы ни был этот парень, он точно не заслужил быть избитым своим старым, — брови невольно изгибаются в немом вопросе к самому себе, — Другом, — кивнув чему-то своему оканчивает он. — Да ты, блять, слышал его? — Катсуки Бакуго бьется отчаянно, как птица, не видящая стекло. А Изуку же лишь устало вздыхает. Подобное поведение выматывает, особенно если учитывать перегруз на учебе, тренировках и три часа сегодняшнего сна. Виски противно жужжат от голоса Катсуки Бакуго. Голова болит от одного его присутствия. Сознание отчаянно кричит о том, что Бакуго опасен, что нужно уйти подальше, как и раньше трусливо сбежать, но Изуку лишь своему прошлому «я» в лоб пальцем тычет — дает понять, что все хорошо. Все под контролем. Он больше не боится дураков. — Я пошутил, Каччан, — как-то слишком быстро отвечает он. Во рту неприятная сухость. — Вот видишь! — слегка ослабляет хватку Киришима, — А ты так сразу — да с кулаками! Чувство юмора, Катсуки Бакуго, есть такая штука, знаешь? — Изуку тихонько прыскает, а потом с серьезным видом зачем-то кивает. — Есть, блять, у кого угодно, но не у тебя, — блондинчик отвечает поспокойнее, и Изуку, честно говоря, даже поражен. Подобное быстрое прихождение в себя достаточно. неординарно? Хотя, может, ненавистный урод блефует? Да, точно так! — Отпусти уже, а? — уже легким движением скидывает совсем слабо держащие руки, и, бросив быстрый и такой хмурый взгляд напоследок, бросает на прощание что-то между «Надеюсь на свидимся» и «Нахуй идите, оба». Киришима смотрит на Изуку непонятливо, а тот в ответ плечами жмет. Оба синхронно смеются. У Изуку на душе как-то слишком легко от таких простых действий, от такой простой жизни. На секунду даже кажется, что хочется вернуться к подобному: пообщаться с на удивление приветливыми одноклассниками в его новой школе, вместе с ними сходить погулять, а не как всегда ссылаться на работу и кучу дел по дому. Просто пожить, вдыхая полной грудью. Но потом перед глазами мелькают воспоминания о красных глазах — причем не только глазах Бакуго Катсуки а кое-кого еще, кое-кого гораздо важнее — и секундное наваждение схлынивает. Нет, определенно, глупости. — Он до сих пор постоянно такой, м? — с интересом склоняет голову и моргает обворожительно. Киришима задумывается лишь на секунду. — Да на самом деле, но все привыкли. Он не так плох на деле, — зубки показавшиеся в образцово-геройской улыбке ненормально острые. В прошлый раз Мидория убил человека, назвавшего Каччана «неплохим», но сейчас… он поможет Киришиме — который, кажется, настолько хороший герой, что не обижает даже тех, кто того заслуживает, — Вы же, получается, друзья, да? — Катсуки так не думает, как видишь, — руки сами скользят в карман, — Я тоже так не считаю. Наши матери дружили раньше, до нескольких, — он морщится — рассказывать одновременно и не хочется, и хочется до жути. — Инцидентов. — Да уж, — Эйджиро Киришима неловко затылок почесывает, а несколько прядок из его неестественно застывших волос опадают вниз. — С ним трудно бывает иногда, но, знаешь, даже староста нашего класса, — Киришима запинается, будто сболтнул что-то не то, а Изуку внимательно за движением его кадыка следит. Тот сглатывает как-то болезненно, непривычно замолкает, не продолжая тему. Светящаяся праведностью и добротой улыбка как-то тускнеет, меркнет, исчезает и вязнет в липком дегте скорби. Брови Изуку вздымаются вверх. И от чего это он так резко, так неожиданно переменился? — Что-то не так? — сверкает глазами с интересом да поближе на пару шагов подходит. — Не-не, подумай, — голос у Эйджиро похрипывает, и он кашляет несколько раз, чтобы это прошло. — Просто, знаешь, этот учебный год начался как-то, как-то не так, — он вздыхает качая головой, — Мы, вроде как, только все сдружились, только все хорошо прошло, как тут. Кажется, это долго по новостям крутили, черт, не видел? — Там много что крутят, — непонятливо жмет плечами Изуку. К чему ведет милый красновласый подросток он так и не понимает. — Об убийстве ученика из ЮЭЙ, — он выдавливает это с трудом, и Изуку даже на секунду как-то неудобно становится. Хочется сказать нечто вроде извиняющегося «Ой», но он лишь моргает глупо, — Он из нашего класса был, и это, знаешь, реально всех покачнуло, — он прикусывает губу на долю секунды. — Ох да, кажется, припоминаю, — он пальцы и замок складывает. Ага, конечно, слышал. Видел он, видел, чего уж там врать. И не жалеет, — Наверное нелегко вам, — морщится, припоминая рожу Каччана. — Всем. — Не знаю, зачем он вообще туда полез, — руки у мальчишки-героя непроизвольно сжимаются в кулаки. Изуку кивает — он тоже не знает, зачем люди совершают такие глупые действия. Не то, что он! Вот у него все продумано и обдумано тысячи раз! — Это было так глупо, черт! — голос у парня повышается неожиданно, всего на секунду, а в груди у Изуку приятно колет. Неужто, ну неужто его взгляды разделяют, понимают? Неужели Киришима Эйджиро — такой же как и он сам? Почти зрячий! У Изуку почти бабочки в животе пархают, и он с упоением и неясной радостью незаметно прикусывает щеку изнутри, — Он мог, хотя бы, поговорить с нами и, — выдох выходит отрывистым, — Я бы мог помочь как-то, — под ложечкой у Мидории как-то сладко тянет. Помочь! Как же правильно это слово звучит из уст именно этого будущего-уж-точно-героя. Каришима Эйджиро — герой самый настоящий, такой, с которого и нужно брать пример! Даже понимая — а он уж точно понимал! — глупость поступков своих одноклассников, все равно рвался помочь, подсобить! — И это не привело бы, — голос трагически подрагивает, — Извини, — качает головой, — Тебе наверное неприятно слушать, да и вываливаю на тебя резко, — и он вновь улыбается — на этот раз одними губами. У Изуку его образ в голове перекликается с образом Символа Мира, самого Всемогущего. — Ох нет! — прерывает его Мидория, — Всё в полном порядке, знаешь. Тебе, наверное, сложно учиться нормально в такой атмосфере, — в глубине души он очень надеется, что его новый собеседник — друг-друг, как услужливо шепчет подсознание. — понимает, что он имеет ввиду под «атмосферой». Атмосферу тупизны, эгоизма и продажности. Мерзость. — Все налаживается, — его хлопают по плечу, и Изуку невольно вздрагивает, пускай жест и выходит до жути дружелюбным, — Все наладится, — на этот раз кивает сам себе. — Уверен, что да, — миловидно улыбается Изуку в ответ. У Киришимы Эйджиро все должно быть хорошо. А еще у него точно все станет прекрасно, когда Бакуго не станет. У него все станет лучше в сто раз, точно-точно! Взгляд его невольно метается на экран телефона, проверяя время, которого в последнее время у него — о нет! — так мало, — Рад что мы познакомились! — счастливо в ладоши хлопает, — Дашь свой номер телефона? А то мне бежать пора, подработка, все дела, а у меня целая куча волшебных историй, которые я обызан тебе рассказать, — маниакально-счастливая улыбка тянется на лицо, когда в его телефоне кроме номера матери появляется еще один. Изуку даже горд собой и своими резко возросшими навыками общения — ведь когда не страшно, оказывается, говорить что-либо несоразмерно легче. — Надеюсь, свидимся еще! — машет на прощание перспективный пацан, — Пиши обязательно! — Конечно, — машет рукой в ответ активно, — Обязательно!

***

Изуку действительно практически не успевает выспаться. Несмотря на то, что его тренировки с Чизоме-саном — который так любезно позволил ему узнать свое имя! — проходили раз в три дня, они нехило так сбивали режим. Да и, в принципе, совмещать учёбу, свои миленькие сталкерские порывы, убийства — он успел сделать ещё парочку, чем безумно гордился! И, неважно, что пока что ему необходима причуда наставника, поскольку он сам сражается с трудом — и тренировки было безумно сложно. Особенно, когда в неделе всего сто шестьдесят восемь часов, из которых необходимо выделять на сон хотя бы сорок два — в идеальном мире, конечно, хотелось бы все шестьдесят три. А еще где-то часа сорок два нужно тратить на все еще необходимую как для него, так и для его образа пай-мальчика, учебу. И это еще с учетом того, что он не особо-то и старается. Дурацкая «продвинутая» школа с шестью днями учебы, вместо привычных пяти. Но, тем не менее, он не жалуется — да и некому, если быть честным — и снова лезет в окно, цепляясь тонкими пальцами за ржавую и опасно покачивающуюся пожарную лестницу, чтобы пробраться на их с Пятном место встречи. Скрывать от матери свои порывы тоже было тяжело, как и залезать на свой карниз обратно (по той же к слову, дурацкой лестнице, краска с которой осыпалась нещадно, а ржавчина безжалостно окрашивала ладони в коричнево-алый) — каждый раз он молился, чтобы тот не сломался под весом парня. Потому что, серьёзно, тот вряд ли был сделан под такие интересные цели. Но держался, стоит отдать должное! Даже противненько скрипел редко! Сегодня Изуку был в более предвкушающе-взбудораженном состоянии, чем то было обычно перед тренировками. Потому что, наконец, его начнут обучать техникой владения ножом! Его предыдущие попытки обращения с холодным оружием были весьма. удручающими, по его личному мнению, и «достаточно никчемными» со слов Учителя. Да и, к тому же, в его ситуации это — безумного важный навык. Все же, реалии, в которых он — беспричудный, требуют от него большей подготовки, чем обычно. Сильно большей. Родился без причуды — так работай, не покладая рук, Мидория Изуку! Появился на свет таким никчемным — так старайся больше Мидория Изуку, исправь же это сам! Он вообще не уверен в том, когда, наконец, сможет работать самостоятельно — потому что навыков, все еще, маловато. Это удручало, это заставляло утихшую было зависть к «причудным» гореть с большей силой. Правда, теперь ситуация была несколько иной — он расстраивался не от того, что не может быть таким же, как все, а, скорее, от осознания того, что усилий придется приложить гораздо больше — когда другие, чтобы добиться его результатов, не прилагают никаких-никаких усилий! Но Мидория хмыкает себе под нос — все-таки, он справится. В его положении быть злодеем и вправду легче — нет, он конечно, не считал себя таковым. Он же борется за правильный мир, за пересмотр системы! Он ведет себя гораздо более по-геройски, чем некоторые, помогает действительно, а не лишь зрительно. Как Мидория понял в последний месяц, в жизни у тебя, если ты хочешь помогать людям, варианта два — либо ты ведешь себя так, как «нужно», мило улыбаешься на камеры, спасаешь того, кого хочет общественность, а него кого хочешь ты, и кажешься всем образцовым. Либо ты в глазах всех выглядишь мразью самой взаправдашней, из-под пола работаешь, зато делаешь хоть что-то действительно правильно. Но общество глупцов будет его злодеем называть, пока за плечи из не встряхнуть то хорошенько, пока не то очнется своего транса, вызванного блёстками массовой культуры и нормами морали. Ну, ничего! Изуку всем покажет! Нужно лишь подождать, самую малось, самую! Чизоме-сан уже ждёт его в их любимом переулке в далеко не самой благополучной части города, в которую герои даже не суются лишний раз. Это тоже, как скромно считал парень, было очередным косяком со «светлой стороны монеты» — который, впрочем, пока что был вполне ему на руку. После, конечно же, он расскажет миру об этом. Но не сейчас, нет — пока стоит пользоваться возможностью улучшить свои навыки, не боясь быть так некстати прерванным. Изуку даже усмехается почти весело, когда представляет, как за маленьким, юрким и, отчасти, все еще неуклюжим (дурацкие, путающиеся ноги!) ним по этим путанным переулками будут гнаться. Потому что — эй, Изуку — не идиот лезть в драки в таких местах. В местах, где поблизости много зданий и людей. Мерзких-премерзких, тех же алкоголиков и наркоманов, но людей! Наставник, как всегда, сначала действует, а потом читает свои нотации. Вот и сейчас — даёт Изуку одну из своих многочисленных катан. Среднего размера такую — и не нож, но и не меч. Такой же средний и неопределенный, каким Изуку был почти всю его сознательную жизнь. — Что ты будешь делать, если твой соперник также владеет оружием холодного типа? — спрашивает мужчина, без предупреждения вынимая ещё одну катану примерно того же размера. Ох. Изуку смотрит, думает. Он все еще боится налажать, боится подвести чужие ожидания и выдать неправильный ответ. Да, наверно, это немного нерационально — он же, в самом деле, вряд ли сможет огорчить наставника! Самое главное ведь доказал — а, именно, свои намерения. Плюс, обучение строится на ошибках, верно? Хотя, в его прошлой школе, это правило особо не работало. Может, потому, что его самого считали огромной ошибкой. Но единственные, кто были там ошибкой там — это все они. Не Изуку. — Ну, очевидно, что его нужно выбить из чужой руки? — Мидория не уверен, что это — не вопрос с подвохом. — Верно, — поощрительно улыбается тот, и Изуку почти что в ответ лыбится, но вовремя берет себя в руки, — А лучший способ это сделать — ударить по чужой руке, по костяшкам желательно. Но, серьезно, пацан, не своей рукой, ни в коем случае, — Чизоме-сан смотрит на него так, будто бы Изуку сделал так точно, а младший в ответ обиженно губы поджимает — не идиот же он! — Бить лезвием или рукоятью своего. Хм, — он задумывается, убирая свою катану обратно в ножны, — Конечно, задеть меня при нормальных обстоятельствах ты не сможешь — но тут нужна тренировка. Он достает деревянный макет и кидает идентичный Мидории. Он кивает — да, так гораздо лучше. Он не хотел бы нанести вред своему наставнику, поэтому вряд ли в предыдущей ситуации он смог бы выложиться на полную. А еще, не то, чтобы в такой ситуации, с реальными ножами, Изуку был бы уверен, что останется в порядке. Что вообще останется. Он отдает настоящую катану наставнику и встаёт в стойку. Чизоме резко сокращает состояние между ними — Изуку даже моргнуть не успевает, как и попытаться контратаковать. Как итог — по его руке, сжимающей макет, со всей силы ударяют таким же, отчего та разжимается от неожиданности и резкой боли. Деревом со всей силы — тоже неприятно, оказывается. Он сглатывает жгучую обиду, застрявшую пробкой где-то в горле, что была вызвана осознанием собственной беспомощности. Он не сумел даже попробовать нанести ответный удар — что уж говорить о победе! Он не сумел спохватиться, вовремя мозги в кучу собрать, не смог преуспеть в том, что ему действительно нужно. Просто не смог. Это неприятно, это разочаровывает, это, возможно, заставило его наставника чувствовать то же самое. Разочароваться в нем! Потому что — эй, действительно, он, наверное, сейчас выглядит столь безнадежным и беспомощным! Бесполезным, как Каччан и говорил, как он его и называл — дрессируя, приучая его быть таковым. Всё же, страх оказаться брошенным все еще был рядом с парнем, маячил неясной, расплывчатой тенью за его спиной, нашептывал мерзости на ухо — он не привык к хорошему отношению с чужой стороны. Как же он, все еще, слаб! Как же заметна разница между великолепным, прекрасным, сильным и действительно достойным Чизоме-саном, и им! Но Чизоме все ещё почти по-доброму улыбается, и чужое выражение лица ничуть не изменилось после нелепого, как казалось самому Изуку, недопоединка. «Избиения! Избиения малолетних» — кричит обнаглевший внутренний голосок — Мидория давит его на корню, прижимая на дно черепной коробки воображаемой ногой. — Вот так это делается, — разъясняет мужчина, — Будь у меня настоящий нож — ты бы сейчас истекал кровью и явно не мог бы сражаться дальше. Так что, такие приемы действительно эффективны в поножовщине. Обычно люди, сжимающие нож, неосознанно расслабляют свою руку, делая её лёгкой брешью в защите. Чужие слова больно режут по ушам — истекал бы он кровью, да. Обидно, глупо, по-глупому обидно, вот! Даже несмотря на то, что он все еще учится. Перфекционизм — вещь такая: не получается с первого раза — неудачник! Не преуспеваешь в чем-то — значит позоришь себя, значит ты должен стараться больше, прийти к лучшим результатам. С первой попытки. Зато это стремление к идеалу и привело Изуку к его идеям и принципам. Так что все, в сущности, и к лучшему! — Я понял! — кивает тот, отогнав жужжащий рой неприятных мыслей из своей головы, — Но, кажется, чтобы провернуть подобное, мне нужно научиться держать нож увереннее, — он кусает губу, припоминая свои попытки поудобнее перехватить рукоять. Безуспешные к слову. Наставник говорит о том, что с этого он и хотел начать, а прошлое — наглядная демонстрация. Хорошая, к слову — показывающая разницу между ними, дающая представление о том, сколько ему еще предстоит усердной работы. Их урок продолжается, и Мидория, кажется, спустя минут десять начал чувствовать нож в руке почти как себя. Нет, рано, конечно, о таком говорить, но увереннее его кисть была точно — по крайней мере, не грозилась выронить оружие от любого неправильного движения и легкой усталости, вперемешку с легкой болью в затекшем запястье. И вдруг Чизоме замирает, жестом говоря Изуку остановиться. И парень, так увлеченный попытками задеть его наставника макетом, не сразу понимает, что не так. Испуганно поворачивается в сторону и прищуривается в резком приступе гнева. Потому что им посмели помешать! Только он было, начал понимать что-либо, начал радоваться тому, что это занятие столь продуктивно — как нет, нужно помешать, сломать хрупкое равновесие. На них во все глаза смотрит девочка, одетая в школьную форму, и чуть ли не в ладоши хлопает, фанатично припрыгивая на месте и скаля сверкающие, желтоватые зубки. Её улыбка была абсолютно маниакальной, а в глазах можно было с лёгкостью разглядеть «звездочки» восхищения и откровенно неясного экстаза, что абсолютно не подходит ситуации. Они с Чизоме-саном выглядят по-дежурному нарядно — оба в своей «злодейской» экипировке. И если лицо и внешний вид Пятна в медиа особо не мелькал, его приметы, все же, известны общественности. Нет, серьезно, отсутствие носа и рваный красный шарф достаточно узнаваемы! Да и ножны за спиной точно не должны вызывать доверия у всяких незнакомок, ровно как и быстрое движение наставника, позволившее тому оказаться с двумя катанами в руках. Но, кажется, что девочке на это полностью все равно — наоборот, казалось, её улыбка растянулась ещё шире, еще счастливее и довольнее. А сама её обладательница, вопреки всем инстинктам самосохранения вприпрыжку подбежала ближе, беспечно и крайне опрометчиво держа ладони за своей спиной. Мидория смотрит на неё своими круглыми глазами, отражая в них весь свой интерес. Потому что чужое поведение даже завораживало своей нестандартностью, равно как и настораживало. Он некоторым ментальным усилием заставляет себя взять собственный нож, который имел привычку таскать с некоторых пор — девушка действительно казалась чем-то отдаленно похожей на него. Может, эта информация была на уровне предчувствия, интуиции, но, тем не менее, казалась безумно правдоподобной, отчего нападать на ту откровенно не хотелось. — Пятнышко! — визжит девушка, подпрыгивая на месте и, кажется, удерживаясь от попыток кинуться ему на шею. В приятном, слегка громковатом для здешних мест голосе — чистый восторг, в красных щеках — чистое возбуждение, в горящих глазах — чистое обожание, — Я та-ак давно тебя искала, так старалась ради тебя! — ее язык медленно проскальзывает по губам, а глаза еще шире распахиваются. Незнакомку не волнует ни чужой предупреждающий взгляд, ни катаны, направленные на её грудь, ни круглые глаза, разглядывающие её с неким нездоровым интересом. Ее, кажется, не интересует ничего, кроме своей пламенной речи, ее кажется не интересует ничего, кроме мужчины. Девица смотрит с нескрываемым обожанием, с счастливым уважением, что плескалось в глубине янтарно-желтых глазок. — Меня зовут Химико Тога! — беззвучно хлопает в ладошки она, — И я очень-очень-очень люблю свое Пятнышко! — продолжает та, ничуть не смущаясь, и лишь еще ближе подходя, привставая на цыпочки. Мужчина смотрит несколько удивлённо, абсолютно точно никогда не сталкиваясь с подобными ситуациями полного обожания в свою сторону. Он осознавал и очень ценил то, что некоторую фанбазу, все же, имел — его поклонники состояли из тех редких людей, почувствовавших гниль системы на собственной шкуре и не принявших это. На самом деле, жертв у нее было действительно много, но те далеко не всегда задумывались о том, что произошедшее — не несчастный случай, не единичная ошибка, с которой им не повезло столкнуться, а то, что происходит повсеместно. Но, конечно, Стейн никогда не видел чего-то… подобного. И это настораживало ещё сильнее. Блондинистая девица будто бы не стремилась к его идеалам, к его своеобразной «религии» — она как-будто пыталась добраться до него самого, не больше. С маниакальным интересом, с таким же обожанием. — Меня не остановит от убийства то, что ты — моя поклонница, — предупреждает тот, на что Изуку неслышно цыкает. А ему эта Тога Химико нравится! Уже, после двух брошенных фраз, очень-очень нравится. Интересная, пускай и блондинка с очень уж знакомым оттенком волос. К тому же, она, как и он, одна из последователей идеологии Пятна, так что они похожи, не так ли? Девушка выглядит как его сверстница, и, кажется, она пока что единственная его ровесница (из тех, кого он встречал, конечно) что тоже видит, тоже понимает. Что похожа на него. — Меня тоже! — восторженно кивает она, крутанувшись на носках, — Я так рада, что мы схожи во всем! Ты бы хотел увидеть себя заляпанной в моей крови? Потому что я — да! — взвизгивает она. И тут же подтверждает это высказывание, делая резкий выпад ножом-бабочкой, все это время спрятанным за ее спиной. Ножик в руках ее действительно порхал, легко скользил между пальцами, будто сам ластился к рукам. Она успешно уворачивается от нескольких ответных ударов с какой-то акробатической гибкостью, но, Учитель, конечно, оказывается быстрее, и вскоре неудавшаяся фанатка оказывается лежащей на асфальте без возможности пошевелить конечностями. Улыбку, впрочем, это обстоятельство совершенно не убрало с её губ, как и восторг в глазах. — Ох, что же дальше, что же дальше, Пятнышко? — та практически визжит и хочет накрыть покрасневшие щеки своими ладонями. Ворочается, укладываясь будто удобнее, скребет пятками обычной школьной обуви крошащийся асфальт. Мужчина вздыхает: — Полежишь тут, пока не оклемаешься, — все же, он действительно не монстр какой-то. Убивает тех, кто то действительно заслуживает — а девушка эта, что совершенно точно, не являлась гнилью общества, подобного не заслужила. Она, скорее, жертва. — Я не согласен, — подаёт голос Изуку, — Подождите, пожалуйста, немного, Чизоме-сан. Наставник непонимающе хмурит брови. Этот ребенок вытворяет какую-ту фигню слишком часто — то восхищается Ному, то лезет смотреть на Лидера Злодеев, то ходит шпионить за каким-то первогодкой ЮЭЙ — тот сам обмолвился об этом, немного удивив наставника. Ну, Пятно сам частенько изучает своих жертв перед тем, как напасть, так что в последнем случае даже понимает мальчишку. А сейчас — садится перед Тогой на корточки и лучезарно улыбается. — Привет, — радостно щебечет блондиночка, но не присаживается, лишь бросает заинтересованный взгляд на него. — Ты тоже любишь Пятнышко, да? — она протягивает руки вверх, укладывает ладони с острыми коготками на пальцах на его щеки, — Ты же не отнимешь у меня моё Пятнышко, — она распахивает глаза широко, а ногти ее вполне успешно впиваются в его щеки. Изуку не предпринимает ничего, лишь головой медленно из стороны в сторону мотает, — Тогда хорошо, тогда прекрасно! — счастливо хихикает она, — Я не хочу, чтобы у меня забирали тех, кого я люблю, — щурится девица, — А ты миленький, очень даже миленький! — руки от его щек она, наконец-то, убирает, облизывает перепачканный в крови указательный. Изуку моргает удивленно, подносит свою руку к лицу, проводит пару раз по щекам. Ему, кажется, нужно быть внимательнее, мало-ли у новоиспеченной знакомой причуда такого же типа, как и у Чизоме-сана, — Кто ты, м? — все также радостно хихикает. — Меня зовут Изуку, — радостно выдыхает он, — А ты — Тога, Тога Химико, да? — девица кивает лихорадочно, а Изуку чувствует на своей спине прожигающий взгляд наставника, — Прости — кажется, сейчас у меня нет времени, — вздыхает он, чуть нервно постукивая ступней, — Что думаешь насчет того, чтобы списаться позже, м? — в глазах у Тоги понимание проскакивает, и она, неожиданно присаживаясь, счастливо кивает. В эту ночь контакты Изуку Мидории пополняются на ещё один номер.