Украденный сон

      Не только наказания нарушали распорядок дня Ацуши — отстаивая своё расписание, ей приходилось так же воевать со стихийным бедствием по имени Осаму Дазай. Дазай была семикурсницей, слизеринкой и катастрофой вселенского масштаба. По большей части её экстравагантность была даже интересной, но иногда случались плохие дни, и Ацуши раздражал один звук голоса Дазай. Как сегодня, например. Среда выдалась не из простых: занятия до четырёх, очередной выговор от капитана, который посчитал, что Ацуши выглядит недостаточно пристыженной, отработка наказания, затем — гора домашних заданий, провал в сон и громкий голос Дазай в самое ухо.       — Попробуй ещё раз, — скомандовала Дазай. Ацуши помотала головой и плюхнулась на холодный пол, согнув ноги по-турецки. Голова кружилась: то ли из-за недосыпа, то ли из-за усталости. Мерлин и Моргана, как же всё болит и ноет. Кажется, даже скальп налился свинцом и вот-вот стечёт с черепа. Это Ацуши и решила озвучить, пусть и более кратко.       — Я устала!       — Тц, я же сказала, что не знаю такого слова. Усталость? Ха! — пафосно заявила Дазай, еле выговаривая слова набитым ртом. Легко ей командовать, сидя на подоконнике и беспечно болтая ногами, тратя силы только на то, чтобы зачерпнуть из бумажного пакета новую горсть орехов. В меду, наверное. Ацуши завистливо уставилась на мучительницу. — Давай-давай, ещё раз.       — Но у меня не получается!       — Это потому что ты не стараешься, — назидательно сказала Дазай. Из-за тона и серьёзного лица она походила на мудрую наставницу. Правда, всё впечатление портили торчащие во все стороны кудряшки и мятая рубашка с закатанными рукавами. — Вставай, быстро. В твоём возрасте не уметь призывать Патронуса — это позор.       — Но никто с нашего курса не умеет…       — Акутагава умеет, — хитро обронила Дазай, подперев рукой щёку. — Я сама видела.       Ацуши насупилась, но встала на ноги. Мысленно она ворчала: понятно, что Акутагава умеет призывать Патронуса, это же Акутагава. Она опережает всех в чарах, всегда быстрее всех заканчивает задания по астрологии, а про трансфигурацию можно и вовсе не вспоминать. Лучшей на курсе ей мешало стать только полнейшее равнодушие к истории и паре других предметов.       Так! Не время думать об Акутагаве. Ацуши нужны счастливые воспоминания, а всё, что связано с Акутагавой, обычно печальное, неловкое или до ужаса смущающее. Как тот раз, когда она случайно бросила в неё скомканным эссе по зельям. Или налетела в коридоре, случайно зажав у стены в лучших традициях любовных романов. Или… Стоять. Всё. Думать надо о хорошем.       Ацуши зажмурилась и вспомнила свой последний день рождения. Тогда Танизаки подарила ей милый шарф, Дазай раздобыла давно желанную книгу об анимагии, а Куникида прислала огромный торт. Ацуши расплакалась, не в силах поверить, что ей, неприкаянной сироте, досталось такое счастье.       — Экспекто Патронум!       Из палочки вырвалось голубое свечение и тут же погасло. Может, она не могла сконцентрироваться, а может, воспоминания поблёкли за прошедшее время. Дазай говорила, что так бывает даже с самыми счастливыми воспоминаниями. Нужно добиться прорыва, первого полноценного призыва, и тогда дальше будет куда легче. Она уверяла, что как-то раз призвала Патронус с помощью воспоминания о чудесном пироге с требухой на завтрак.       Зная Дазай, Ацуши даже не сомневалась в том, что это враньё: пирог скорее всего был с абрикосовым джемом.       — Ещё раз!       Ацуши попыталась сосредоточиться на трёх воспоминаниях разом: тот день рождения, письмо из Хогвартса, сданные на отлично экзамены на четвёртом курсе.       — Экспекто Патронум!       Серебристая тень почти сформировалась в неясный силуэт, но стоило Ацуши поверить в успех, как сияние развеялось, словно его и не было. Наверное, стоило снова попробовать то воспоминание, в котором Куникида забирает её из приюта, но Ацуши слишком устала.             — Хватит уже. Почти два часа ночи. Пора возвращаться, — заныла Ацуши, но Дазай была непреклонна.       — Пока мы не поймём, что за зверь в тебе сидит, никуда никто не пойдёт, — заявила она. — Мне слишком интересно. К тому же, у тебя почти получилось. Давай ещё раз!       — Если ты меня не отпустишь, я расскажу Куникиде, кто испортила её блокнот! — пошла с козырей Ацуши. Куникида относилась к ней лучше, чем к остальным, видимо, привязавшись ещё в ту неделю, что помогала разобраться в волшебном мире. Она за руку таскала маленькую Ацуши по волшебным магазинам, объясняла, зачем нужны фамильяры и как обращаться с почтовыми совами. Поэтому Ацуши могла назвать её просто по фамилии, пусть только мысленно, и иногда болтать с ней ни о чём.       — Испортила? Я, напротив, облагородила её дрянную записную книжку автопортретом! — искренне возмутилась Дазай. Инцидент с блокнотом деканши Гриффиндора стал притчей во языцех, и только двое знали, что именно произошло на самом деле — очередная попытка Дазай довести бедную преподавательницу до белого каления. — Не моя вина, что она не ценит кубизм! И только посмей сказать ей, что это МОЙ автопортрет. Тогда я пришлю тебе громовещатель с любовной балладой во время ужина. Так что подбери сопли и попробуй ещё раз.       Вздохнув, Ацуши закрыла глаза, выбирая незатёртое воспоминание. Она уже использовала первое впечатление о Хогвартсе, все свои дни рождения с друзьями, даже мелочи вроде удачных заклинаний и вкусных пирожных. На ум ничего не шло, и она просто сказала:       — Экспекто Патронум.       Ей послышался скрип двери; Ацуши попыталась рассмотреть, не притаился ли кто в тенях у входа, но Люмос Дазай был слишком тусклым, а глаза саднили от усталости. Кажется, у неё всё сильнее кружится голова. И руки холодные, пальцы еле гнутся… всё-таки не стоит так долго возиться с таким сильным заклинанием.       — Ну, — протянула Дазай, — не разочаровывай меня, ты даже не пытаешься. Как насчёт первого свидания? Поцелуя? Ах, чёрт, я забыла, что ты у нас монашка… Хотя я могла бы тебе помочь с опытом. Я чертовски хороша в поцелуях. А если ты побудешь хорошей девочкой и мы нормально повеселимся, призовёшь хоть сто Патронусов за раз.       Кисло посмотрев на неё, Ацуши снова вздохнула. И чёрт её дёрнул попросить у Дазай помощи с Патронусом. Это было в начале учебного года, и, если честно, Ацуши думала, что Дазай пропустила просьбу мимо ушей. Лучше бы и правда так.       Ацуши просто хотелось увидеть своего зверя, а пришлось уже час торчать в холодной аудитории, освещаемой только светом Люмоса и неудачными вспышками заклятья. Слушать глупые шуточки Дазай. Кривиться в ответ на её подколки.       Иногда (очень часто) Дазай была невыносимой. К тому же, их могли найти в любой момент и раздать наказания за нарушения комендантского часа. А ведь Ацуши ещё наказание в библиотеке не отработала. Всё-таки надо было настоять на своём и отказаться. Не может же она всё время идти на поводу у Дазай, правда?       — Почему мы не можем продолжить днём? Зачем собираться ночью?       — Дух авантюризма в тебе не просто мёртв, он стух и разложился на плесень и гниль, — осуждающе сказала Дазай, и Ацуши снова поняла, что не может различить, реально ли разочарование в её голосе или наиграно. — Давай, я тут не молодею, попробуй ещё раз.       — Экспекто Патронум.       — Изящней, мягче. Палочка — это тебе не топор, а ты не лесоруб.       — Экспекто…       — Не маши так сильно! Сосредоточься! Ещё раз. Давай.       — Может, покажешь мне, как ты призываешь Патронуса, чтобы я посмотрела на правильный жест? — не выдержала Ацуши.       — Ещё чего! Только идиотам нужны картинки со стрелочками и триста наглядных примеров, умные люди постигают заклятия через интуицию и догадку!       Ацуши скривилась, как если бы вцепилась зубами в лимон. Наверняка у Акутагавы всё получилось гораздо быстрее… Интересно, какой у неё Патронус? Птица? Какая-нибудь огромная кошка? Хищная змея с клыками в полметра? Вполне может быть. Если бы Патронусом мог быть волшебный зверь, Ацуши бы ставила на мантикору.       Легко было представить Акутагаву с её тонкой чёрной палочкой в руках, в узких брюках и пышной белой рубашке. Словно наяву Ацуши видела, как изящно Акутагава двигается, как ровно и уверенно произносит слова… Если бы она была на месте Дазай, что бы она делала? Как бы говорила? Может, долго инструктировала своим уверенным, спокойным голосом? Может, раз за разом показывала заклинание на своём примере, легко призывая белоснежную… ворону? Волчицу? Кошку? Вот бы узнать, кого.       Может, стала бы рядом, направляя руку?       У Ацуши определённо от недосыпа скисли остатки серого вещества.       И всё же…       Наверное, у неё были бы холодные пальцы. Почему-то Ацуши была уверена, что Акутагава бы держала её за руку осторожно, но уверенно, направляя одними кончиками пальцев.       — Экспекто Патронум, — сказала Ацуши одновременно с воображаемой Акутагавой в своей голове. Чужая рука на собственном запястье представилась так ярко и реалистично…       — Этого хватит.       — Тебе — может быть, а мне — ещё нет. Иди сюда.       Громыхнуло так, что палочка выскочила из руки, врезавшись в стену. Дазай рухнула с подоконника и тут же вскочила, хлопая в ладоши от восторга; Ацуши недоуменно моргала, ослеплённая вспышкой заклинания. Это что, она сделала?       — Что это было за воспоминание? Сосредоточься на нём, только последний взмах делай поглубже, а то разнесёшь всю аудиторию! В финале должен быть вензель Бальтазара, а не росчерк Зорандера, неужели так сложно запомнить?       Ацуши побагровела, потупившись. Она смотрела на рассыпанные орехи, которые Дазай деловито собирала заклинанием. О, Моргана, разве может воображение быть таким ярким?       — Это не воспоминание.       — Да? А, фантазия. Так будет гораздо неустойчивей, но тоже можно попробовать. Давай ещё раз, — скомандовала Дазай. Ацуши затошнило. Эта фраза, кажется, отпечаталась в её голове навсегда. Если Дазай скажет её снова, у Ацуши отвалятся уши. Пытаясь найти аргументы против, она огляделась и вскрикнула: возле двери в полумраке аудитории белело чьё-то лицо. Всё-таки ей не показалось тогда, что кто-то вошёл!       Дазай тут же усилила Люмос и залилась смехом:       — Что, Ацуши, неужели наша Рю такая страшная?       Ацуши сконфуженно отвела взгляд. Интересно, слышала ли Акутагава, как Дазай рассуждала о поцелуях и веселье. Это было бы очень… неловко. А ещё Ацуши почему-то в мгновение твёрдо уверилась, что Акутагава — скрытая телепатка, и увидела все её дурацкие фантазии. Ужасно!       — Вы шумите, как стадо взрывопотамов! — зло прошипела Акутагава, скрестив руки на груди. Она была в мягкой пижамной рубашке и штанах, на плечах небрежно висела мантия, но выглядела она так же строго и холодно, как и в повседневной форме.       — Это всё ради дела, — важно сказала Дазай, задрав подбородок, — Ацуши учится призывать Патронуса. Не слишком успешно, но под моим чутким руководством у неё скоро всё получится! Она очень талантливая. Видела, как громыхнуло? Это всё она.       Акутагава скривилась. Ацуши, чувствуя себя ничтожно маленькой, постаралась сжаться до крохотной незаметной точки.       Она знала, что Акутагава и Дазай были раньше очень близки, но рассорились почему-то.       Говорили, что Акутагава терпеть не может Дазай и тех, с кем она близка. Что тому причина — остатки былой привязанности или что-то ещё? Никто не знал. Лишь болтали с умными лицами, распуская сплетню за сплетней, раз за разом наседая на главных фигуранток истории. Не слишком успешно: Акутагава не могла похвастаться разговорчивостью и кипой друзей, да и из Дазай что-то действительно важное клещами не вытянуть.       Сама Ацуши склонялась к тому, что Акутагава ненавидит её за каждый миг, проведённый рядом с обожаемой Дазай, и не важно, ревность тому причина или личная неприязнь. Стоило Ацуши с Дазай пройти мимо Акутагавы, как она сжимала кулаки и хмурилась, даже не пытаясь скрыть раздражение.       Ацуши могла её понять. Будь она такой же, как Акутагава — потрясающей, талантливой, умной, и начни её подруга восхвалять криворукую девчонку без роду и племени, она бы тоже вряд ли была в восторге.       — Заканчивай цирк, Дазай. Тебя зовёт Чуя.       Дазай с сомнением посмотрела на мнущуюся Ацуши, потом на Акутагаву, похожую на каменное изваяние, от которой за версту веяло ледяным холодом.       — Вот что, — сказала она, звонко хлопнув в ладоши, — я пойду, а ты, Рю, проводи Ацуши до башни. Она столько колдовала, того и гляди, заснёт прямо на лестнице.       Проказливо улыбнувшись, Дазай исчезла, погасив Люмос и не дав Акутагаве запротестовать. Ацуши пролепетала что-то про то, что дойдёт и сама, но даже в темноте почувствовала колкий взгляд Акутагавы.       Идти пришлось в полумраке, спотыкаясь о складки на ковре. Ацуши чуть не упала с лестницы: голова немного кружилась, ноги заплетались на ходу. Акутагава придержала её, неожиданно крепко обхватив за талию, и тут же отпустила, будто обожглась. Наверное, она бы только порадовалась, если б Ацуши упала с лестницы и сломала шею.       Ацуши шла, радуясь тому, что в темноте не видно холодного презрения Акутагавы и её собственного пылающего лица. Жаль, что нельзя прямо спросить про тот сон у озера! Акутагава бы сказала своим холодным резким тоном, что это был самый отвратительный кошмар в её жизни, и Ацуши бы смогла дальше спокойно жить в устоявшемся привычном мире, где Акутагава её не переносила, соглашаясь дышать одним воздухом лишь в самых исключительных случаях.       Будто услышав мысли Ацуши, Акутагава негромко сказала, не сбавляя шагу:       — Ты совсем идиотка, да? Я была о тебе лучшего мнения, Накаджима.       — Это ты к чему? — спросила Ацуши. Она слишком привыкла к оскорблениям, чтобы на них обижаться. К тому же, слова Акутагавы казались комплиментами после приютской ругани.       — Думаешь, Дазай тобой дорожит?       Ацуши скисла. Акутагава ненавидела её за каждый вдох рядом с Дазай. Говорить с ней на эту тему было ужасной идеей. У Ацуши не было сил препираться, а потому она решила покорно слушать, примерно предполагая, что именно ей сейчас попытаются рассказать.       Нельзя было учиться в Хогвартсе и ничего не слышать об Осаму Дазай. Кто-то боялся её, кто-то считал отличным поводом посплетничать и посмеяться, а кто-то восторгался её умом. Из-за своей хитрости, силы и умения подчинять себе людей, Дазай легко могла бы стать предводительницей всего факультета, но умело избегала любой ответственности.       У Дазай было достаточно других дел, занимающих её куда больше — испытание экспериментального зелья, исследование нового потайного закутка, долгие раздумья над совмещением заклинаний — и на слизеринцев она обращала внимание только когда ей было что-то нужно. Например, подопытный или объект для пришедшего в голову розыгрыша.       Кто-то уважал её, кто-то недолюбливал, а многие с удовольствием скормили бы Дазай гигантскому кальмару. Её собственный декан, например. Профессор Мори считал, что она портит репутацию факультета. Своими выходками, своим отношением к учёбе и профессорам, тем, что она могла клеится даже к преподавательницам.       Дазай была достаточно хитрой, чтобы жить, не скрывая своих желаний. На то, чтобы не открывать сплетникам имена своих пассий, ей хватало чести, да и в целом все её личные отношения были тайной почище секретных проходов из замка. Несмотря на всеобщее внимание и кучу любопытствующих, даже её конфликт с Акутагавой так и не стал достоянием общественности. Было ли что-то между ними? Или это сугубо конфликт двух сильных личностей? Никто, кроме них самих, не смог бы сказать наверняка.       Сама Ацуши не слишком любила расспрашивать Дазай о чём-то личном, несмотря на постоянные науськивания соседок по комнате, жаждущих свежайших сплетен. Самым откровенным их разговором можно было считать тот, который случился где-то на третий месяц знакомства: Ацуши слонялась по замку, опустевшему на время зимних каникул, и наткнулась на Дазай, крадущуюся в подземелья с Шляпой под мышкой. Слово за слово, и вот уже Ацуши помогала Дазай пройти незамеченной, попутно переговариваясь свистящим шёпотом.       Ацуши спросила, довольна ли Дазай тем, что её распределили на Слизерин. В ответ Дазай доверительно сообщила, что Шляпа вообще-то хотела послать её в Азкабан, но её удалось уговорить на Слизерин. Почему именно Слизерин? Потому что за столом слизеринцев сидела сногшибательно красивая девушка.       — Поначалу кажется, что она и вправду ценит тебя. Все эти шуточки, громкие фразы, улыбки. Она заманивает тебя, как паучиха в сеть, а потом выпивает досуха. Это же Дазай, дурёха, — резко сказала Акутагава. Ацуши пожалела, что в полумраке коридоров не видно её лица. — Она ни к кому не привязывается по-настоящему. Не любит даже саму себя, не то что других.       — Но я не хочу, чтобы ко мне привязывались, — вставила Ацуши в повисшую паузу, осмелев. Защищать честь Дазай она не собиралась, но вот за себя было обидно: неужели она кажется такой наивной простушкой? — Мне не нужна её любовь или искренность. Достаточно того, что мы миримся друг с другом… По какой-то причине. Я зачем-то нужна ей, а мне слишком любопытно, чтобы отказываться от её приглашений. Знаешь, как это бывает с Дазай. Разговор, другой, она выманивает тебя побродить ночью по заброшенному крылу, и вот, бум, вы вроде как… подруги?       Голос Ацуши внезапно просел. Знаешь, как это бывает с Дазай. С чего она взяла, что история Акутагавы и Дазай будет такой же? Дазай, несмотря на все свои шуточки, никогда не намекала всерьёз о чём-то большем. Она была ехидна, но в целом безобидна. Об отношениях её и Акутагавы, в свою очередь, ходили такие слухи, что о безобидности не могло быть и речи. Если верить самым адекватным версиям, первые три курса Акутагава не отходила от Дазай ни на шаг, таскаясь за ней всюду, болезненно собирая малейшие знаки внимания, а потом… они рассорились? Или Дазай в один день просто стала игнорировать Акутагаву, как бывало с некоторыми другими учениками? Или что-то ещё произошло? Никто не мог сказать наверняка.       А если Акутагава думала, что Ацуши стала на те грабли, с которых она еле соскочила, и пыталась хоть как-то предостеречь? Маловероятно, но вдруг?       Призадумавшись, Ацуши поняла, что не чувствует от Дазай серьёзной угрозы. Вздумай Дазай с ней рассориться, Ацуши бы просто пожала плечами и покорилась судьбе. Да, без неё было бы скучно. Может, Ацуши бы даже поплакала немного. Но не более. Никакой страстной привязанности. Никакой паучихи и высосанного до последней капли мушиного трупика в её сетях.       Ацуши подумалось, что это нужно сказать вслух. В тёмном коридоре слова как-то проще приходили на ум, да и некоторые вещи проще сказать шёпотом — чтобы не услышали вездесущие призраки и портреты — чем во весь голос.       — С Дазай весело, это правда. Но если со следующего дня она решит игнорировать меня или перестанет общаться, со мной всё будет в порядке, потому что… Ну. Это Дазай? С ней нельзя сблизиться. С ней можно только смириться. Может быть, извлечь выгоду из её временного интереса и побродить по новым местам.       Акутагава промолчала, но Ацуши почему-то поняла, что она ей не поверила. Ни единому слову. В груди поднялось острое чувство протеста. Акутагава была не права, думая, что Ацуши ищет внимания и одобрения Дазай, и Ацуши казалось очень важным ей это доказать. Странно, конечно, что Акутагава вообще подняла эту тему. Может, она считает Ацуши своей конкуренткой? Соперницей за внимание и одобрение. Может, она считает, что если отвадить Ацуши, то она сможет снова сойтись с Дазай? Или… Нет, нельзя просто так рассуждать об Акутагаве. Так и до очередной глупости недалеко. Мотивы Акутагавы покрыты тайной за семью печатями, и не какой-то там Ацуши дано расшифровать их. Лучше просто вести себя максимально вежливо и не думать о плохом.       Как же глупо это звучит. Конкурентка! И в чём? В соперничестве за Дазай! С тем же успехом можно было соревноваться за право съесть флоббер-червя. Дазай была забавной и загадочной, с ней было весело (иногда), она здорово разнообразила жизнь и привносила изюминку в повседневную рутину. Но при одной мысли о любовных отношениях с ней Ацуши хотелось почистить голову щёткой изнутри. Влюбиться в Дазай? Проще уж сразу прыгнуть с Астрономической башни. Последствия примерно одинаковы.       — Третий курс. Кажется, февраль? Плохо помню. Я упала с метлы, попала в больничное крыло. И там никого не было, кроме меня и Дазай на соседней койке. Она — может, ты помнишь? — дразнила гиппогрифа на Уходе и он вцепился ей в плечо. Так и познакомились. Она очень странная, ты же знаешь, но безобидная, к тому же, даже её идиотские шуточки кажутся смешными, если из всех развлечений — учебники и возможность попялиться в потолок.       Акутагава молчала, но сбавила шаг — может, потому что заметила сбившееся дыхание Ацуши, а может, потому что сама устала.       — Когда я выздоровела, то думала, что больше и словом с ней не перекинусь — она старше, слизеринка, да ещё с такой репутацией… Но она здоровалась со мной, болтала на переменах, а потом начала заваливаться в гостиную. Дазай умная, с ней интересно, поэтому я была не против.       Почему-то Ацуши почувствовала себя так, как будто оправдывается за что-то неприличное. Про совместные исследования тайных ходов и внеурочные вылазки в Хогсмид она решила умолчать, как и про чтение книг из Запретной секции, полёты над Запретным лесом, взлом кабинета Мори и эксперименты с зельями в школьном туалете. Если она об этом расскажет, то Акутагава, во-первых, получит компромат, а во-вторых, точно не поверит, что Ацуши не влюблена.       — Но ты пялишься на неё, — осуждающе сказала Акутагава после долгой паузы. Ацуши поперхнулась воздухом. — И шлёшь записки в розовых конвертах.       — Я не пялюсь! Что ты выдумываешь? Вообще-то даже… — закричала Ацуши возмущённо и тут же зажала себе рот. Она почти сказала, что больше пялится на саму Акутагаву, чем на Дазай.       — А переписка?       — Как будто ты не знаешь, как Дазай любит напускать таинственность, — сказала Ацуши уже потише, оглядываясь. Оставалось надеяться, что никто из патрулирующих преподавателей не услышал её вопль. — Если не отвечать на её записки, она умрёт от тоски.       — И естественно, для подружеских записок нужны именно такие конверты?       — Розовые с сердечками? — Ацуши закатила глаза. В её комнате уже все знали о том, что Дазай шлёт Ацуши письма в таких конвертах, и ей приходилось не раз и не два объяснять, что между ними нет ничего такого, так что тема начала выводить её из себя. — Она слишком скупа, потому просто купила самые дешёвые конверты на прошлый день Святого Валентина. Штук пятьдесят. Часть отдала мне, часть себе оставила. Так мы ими и меняемся весь год.       Акутагава молчала, и Ацуши казалось, что она может услышать звук шестерёнок, скрежещажих у неё в голове. Но она была слишком сердита, чтобы говорить что-то ещё или думать о том, почему Акутагава её так усердно расспрашивает, и потому тоже предпочла умолкнуть.       — Ты правда не влюблена в неё?       У Ацуши перехватило дыхание. Она не ожидала от Акутагавы такой прямоты.       — Правда. Знаю, ты скорее всего не поверишь мне — мне никто не верит, когда дело доходит до Дазай. Людям приятней копаться в придуманных интрижках и слухах, чем в скучной реальности. Но я не вру.       Акутагава умолкла. Ацуши ожидала, что она недоверчиво фыркнет или посмеётся, но нет. Может, спросить её тоже? Откровенность за откровенность? Что Ацуши могла бы спросить у Акутагавы? «Что ты чувствуешь к Дазай?», «Как ты на самом деле ко мне относишься?», «Что тебе снилось в прошлое воскресенье у озера?»       Она могла задать любой вопрос, но сумела выдавить только:       — Кстати, какой у тебя Патронус?       Ацуши было очень жаль, что в темноте не видно реакции Акутагавы. Когда она отвечала, то по её ровному и спокойному тону ничего нельзя было понять. Может, она удивилась вопросу, а может, ждала его ещё с тех пор, как услышала неуверенное «Экспекто Патронум» из уст Ацуши.       — Я не знаю.       — Но Дазай говорила, что ты умеешь…       — Умею. Но не телесного.       У Ацуши как будто от сердца отлегло. Выходит, не такая уж она и криворукая дура. Раз даже талантливая и умная Акутагава не справилась с заклинанием, чего уж ждать от Накаджимы Ацуши? Конечно, она была крепким середнячком по многим предметам, а иногда умудрялась даже оказаться в числе лучших, но ожидать от неё Патронуса в таком возрасте было глупо. Не каждый взрослый маг может освоить это заклинание, чего уж говорить о школьнице.       Приободрившись честным и прямым ответом, Ацуши уже собиралась было задать новый вопрос — уже более существенный, тот самый, про отношения с Дазай — но Акутагава её опередила:       — Как твоя рука?       — Что?       — Пираканта.       — О, — выдавила Ацуши, надеясь, что в полумраке коридоров Акутагава не различит её отчаянный румянец. Перед глазами стоял жаркий день в теплицах, бинты и мазь, касания, даже со стороны казавшиеся осторожными и трепетными. — Ты всё ещё помнишь об этом. Пустяк. Я имею в виду, всё в порядке, спасибо.       Справившись со смущением от наплыва воспоминаний, Ацуши наконец-то открыла рот, чтобы спросить про Дазай. Только как бы выразиться, какие бы слова подобрать? Нельзя же в лоб спрашивать про влюблённость и отношения?       — Вы с Дазай давно знакомы?       Акутагава помолчала, и, когда Ацуши уже была уверена, что ей не ответят, тихо сказала:       — С моего первого курса.       — А вы…       — Не скажу, что мы были подругами, — продолжила Акутагава, не заметив попытки Ацуши вставить фразу, — скорее, она была для меня наставницей. Она ведь знает всё о Хогвартсе. О магии. О мире вокруг. Может быть даже больше, чем некоторые преподаватели. Она любит поболтать, а я была благодарной слушательницей. И быстро привязалась к ней… может быть, даже слишком быстро и слишком сильно.       Ацуши слушала, затаив дыхание. Это была одна из самых длинных тирад, которую она слышала от Акутагавы за всё время знакомства. Минуя очередное окно, сквозь которое лился лунный свет, Ацуши коротко посмотрела на Акутагаву и едва не вздрогнула от неожиданности. Она думала, что Акутагава задумчиво рассматривает полумрак коридора или смотрит под ноги, но на самом деле её взгляд был устремлён на Ацуши. В кои-то веки её лицо было не раздражённым или холодно-равнодушным, а… мягким? Беззащитным, как в том сне?       Наверное, дело в игре теней и лунного света.       — Но теперь всё иначе, — коротко завершила Акутагава. Поняв, что её взгляд не остался незамеченным, она неохотно отвернулась, изучая череду спящих портретов. — Во мне проснулась способность рассуждать здраво и отличать настоящие привязанности от опасных зависимостей. Я больше не ребёнок, восторженный и наивный.       Ацуши подумала о том, что, выходит, её назвали наивной и восторженной. Нарочно ли? И так ли уж Акутагава была не права? Общение с Дазай частенько выходило ей боком. До серьёзных неприятностей пока что не доходило, но наказаний, бессонных ночей и слёз Дазай подарила ей немерено.       — Это хорошо, — выдавила Ацуши, только чтобы что-то сказать. Ковёр под ногами глушил шаги, снаружи не слышно было даже шёпота ветра, и потому тишина нарушалась лишь похрапываниями портретов и их с Акутагавой разговором. Наверное, стоило умолкнуть, ведь они подходили к Гриффиндорской башне, а там часто на страже бродили патрульные преподаватели, готовые поймать полуночников, но…       — Я хотела. Хм. Извиниться. За тот случай у озера.       Ацуши показалось, что её огрели кирпичом по голове.       — Ты, конечно, сама виновата, зачем так подкрадываться? — продолжила Акутагава быстрым, сбивчивым тоном, — Повезло, что я тебя проклятьем не огрела. Я… Мне снился очень неприятный сон. Сгоряча могла и голову тебе отрезать. Скажи ещё спасибо, что уцелела.       Ацуши неловко прочистила горло, отчаянно пытаясь вспомнить, как составлять звуки в слова.       — Спасибо, — наконец-то выдавила она.       — Больше так не делай.       — Хорошо.       — И вообще ко мне не подходи без предупреждения.       — Ладно.       — Что ты вообще там забыла?       — Ничего. Просто люблю сидеть там иногда.       — Возле озера, на холодной земле? В чистой мантии?       Ацуши проглотила слова о том, что сама Акутагава прекрасно прикорнула на этой самой земле.       Мне снился очень неприятный сон.       Это же хорошо, верно? Она так и предполагала.       Мне снился очень неприятный сон.       Молодец, Ацуши. Пять баллов за догадку. Это всё-таки был кошмар.       Мне снился очень неприятный сон.       Наверное, лучше сделать вид, что этого ничего не было и просто жить дальше. Да. Лучшая стратегия. Она так и поступит.       Дальше шли в тишине. В мелькающем тусклом свете луны, пробивающимся сквозь витражные окна, Ацуши иногда видела задумчивое, бледное лицо Акутагавы. Пару раз было даже похоже, что она вот-вот скажет что-то ещё, но молчание не прерывалось. Обычно чувствуя зудящую необходимость подхватить затихающий разговор, в этот раз Ацуши не нашла на это сил, и решила держать рот закрытым.       Вход в гостиную Гриффиндора вынырнул из-за очередного поворота. Акутагава остановилась ровно между двумя окнами; её худой силуэт почти затерялся в тенях, растворился в чёрной громаде парчи, которой были обиты стены. Ацуши подумалось, что, будь здесь светло, то Акутагава смотрелась бы жутко неуместно среди пышной бахромы, гобеленов, картин, постаментов и занавесей с золотой вышивкой. Слишком бледная, слишком простая в этой своей пижамной рубашке. А может, напротив, её природная бледность и большие глаза идеально вписались бы в интерьер, напоминающий о маггловских книгах, где в огромных замках бродили призраки и графини в тесных корсетах?       — Дойдёшь сама?       — Конечно, — бросила Ацуши без задней мысли и неловко переступила с ноги на ногу, придумывая, как попрощаться.       — Я видела, как ты споткнулась на ровном месте. Дважды, — ехидно ответила Акутагава, скрестив руки на груди. — Лучше честно скажи, если помощь нужна.       — Ты очень высокого обо мне мнения, Акутагава. Я польщена до глубины души, — сказала Ацуши со слабой улыбкой. Помявшись ещё несколько секунд в тишине, она наконец-то подобрала слова для прощания, и уже открыла было рот, но…       — Ещё кое-что.       — Да?       — Хватит трястись при виде Тачихары. Он идиот и трус. Ничего тебе не сделает.       — Да я и не…       — Не что? — Акутагава хмыкнула и отклонилась назад, опираясь спиной о стену. — Не хваталась за Монтгомери, как утопающая?       — Мы просто подруги. Разве подругам нельзя ходить в обнимку?       Этой слабой отговоркой Ацуши попыталась защитить останки своего достоинства, но, видимо, Акутагава восприняла её в штыки: её голос из спокойного, с ноткой ехидства, снова стал ледяным.       — Зачем ты вообще сунулась?       — Дуэли в школе запрещены и…       — И с каких пор это тебя волнует? Гриффиндорка, соблюдащая правила до последней буквы? Не смеши меня.       — Просто не могла пройти мимо драки!       — Героизм взыграл? Это больше похоже на Гриффиндор, признаю. Наверняка тебя до сих пор расхваливают за благородство всем факультетом.       Ацуши бессильно выдохнула. Что бы она не сказала, Акутагаве это не понравится: разговор внезапно превратился в ссору, а Ацуши даже не поняла, почему. Ну, в крайнем случае, до входа в гостиную рукой подать. Ацуши сумеет сбежать, если что.       Итак, раз план отступления разработан, то…       — Я не могла просто развернуться и уйти, ясно? Если я вижу хорошего человека в беде, я не могу пройти мимо. Не важно, будут ли мне благодарны, просили ли меня об этом — представь себе, я не ради всеобщего восхищения лезу в такие... такие... ситуации! Может, я тупая гриффиндорка с дурацкими идеалами в голове, но так уж вышло, что больше у меня ничего нет, и я буду делать, как считаю правильным.       Переведя дыхание после длинной тирады, Ацуши быстро выпалила:       — Спасибо, что провела. Спокойной ночи.       И приступила к своему отступающему манёвру, надеясь не споткнуться в полумраке об какую-нибудь складку ковра.       Скрываясь за потретом, окунаясь в теплоту гостиной, с её бархатом и тлеющим камином, Ацуши внезапно поняла, что Акутагава так ничего и не сказала — ни на протяжении её тирады, ни когда она ковыляла ко входу в гостиную.       Ну и пусть. Да, звучало пафосно и глупо, но Ацуши действительно сказала, что думает, и теперь с чистой совестью может идти спать.       Наконец-то.