Nameless Messenger!

Caravan Palace — Jolie Coquine

Сообщение для: Федя 16:23. Нуууу ты скоро? Где тебя носит? Я уже устал тебя ждать! 16:25. Скоро буду. У меня ещё пять минут в запасе. Зачем ты вообще пришёл так рано? 16:26. Чтобы не опоздать! 16:27. Логично. Жди. Можно я пошучу про то, что ты любишь всё быстро делать? Я бы даже сказал, скоро- 16:28. Ты об этом пожалеешь!

Дадзай топтался в парке на одном месте, убрав телефон в карман чёрных брюк и сдув пряди пушистой чёлки, спавшей на лицо. За деревом, мешающим прохладному декабрьскому ветру, на самом деле, не так уж тягостно стоять, просто в принципе стоять долго на одном месте без возможности занять чем-то голову или хотя бы руки было для Осаму испытанием. Они договорились вчера с его «новоявленной пассией» на сегодняшнее свидание в кафе, пусть и случившееся уже после шапочного знакомства в постели прошлой ночью, и договор был таков, что встретятся они в половине пятого, и Осаму постарался прийти пораньше — в целых пятнадцать минут! А вот «новоявленная пассия» в лице Фёдора Достоевского (мысленно Дадзай уже примерил себе эту фамилию, но его слуху иностранная фамилия звучала крайне необычно и покамест непривычно) не торопилась. Вернее, обвинить-то Достоевского было не в чем, на часах ещё не было ровно половины, но всё равно! С каких это пор тот, кто ведёт в постели, имеет право опаздывать? На это, конечно, у Осаму есть один свой аргумент, лежащий в рюкзаке за плечом, но для его появления пока рано. Нужно сначала для приличия узнать друг о друге несколько больше, чем то, что они из себя представляют в постели, а уже потом… фамилии примерять. Недалеко заскрипел снег, намекая на кое-чьё приближение, и парень повернул голову на звук: к нему шла высокая (но не выше него самого, конечно) и практически вся в чёрном фигура с тонкими ногами; белыми пятнами были лишь пушистый воротник его куртки, на котором бесследно исчезали падающие с неба снежинки, и белая шапка-ушанка с болтающимися ушами, больше напоминавшая дикого белоснежного зверька, обхватившего мягкими лапками чёрную голову. Достоевский, держа телефон в руке и смотря только в экран и никак не под ноги, остановился в шаге от Дадзая, не поднимая на него глаз, и негромко произнёс: — Шестнадцать тридцать. Как и договаривались, — с этими словами он показал экран Осаму и, убедившись, что Дадзай всё увидел и даже фыркнул в ответ, убрал телефон в карман чёрных штанов, немного задрав полу чёрной куртки. — И не нужно было меня торопить. — Я просто замёрз уже, — Осаму встряхнул головой, и с тёмных его вихров посыпались нападавшие на его волосы снежинки. — Мы договаривались встретиться в половине пятого, а не к половине. Это разные вещи, — Фёдор хмыкнул и, закатив глаза, вдруг снял со своей головы ушанку, подняв руку — Достоевский всё же был немногим ниже Дадзая — и широким жестом нахлобучив её Дадзаю прямо на голову. Дадзай только удивлённо захлопал глазами, а Достоевский скрылся под капюшоном, отряхнув руками белый воротник. — Это ещё зачем? — Осаму потрогал ладонью ушанку на своей голове — мягкая и на самых кончиках меха влажная от снега, но, в целом, довольно приятная на ощупь. — Ты сказал, что замёрз. Это знак внимания, — Достоевский склонил голову к плечу, продолжая говорить спокойно и невозмутимо, вполголоса, поглядев Дадзаю прямо в глаза. — Ты ведь сам вчера заикнулся о свидании, разве нет? — Джентльмен, — парень фыркнул снова. — Пойдём уже, пока у меня ноги не замёрзли. Достоевский ничего не ответил, молча зашагав следом за Дадзаем. Дадзай шёл немного впереди, совсем слегка отвернув голову в сторону и искренне надеясь, что красное его лицо можно списать на минусовую температуру улицы. Ухаживать за девушками — пожалуйста, умеет и практикует, но получать вот так знаки внимания от парня, так долго и страстно желаемые, ещё и в трезвом уме… Было немного непривычно и даже как будто приятно глубоко внутри. Кафе было самым что ни на есть обыкновенным. Никакого оверпрайса — разве студенты могут себе позволить такое? Они стремительно нищают от одного взгляда на меню блюд, которые по цене превосходят их завтраки, обеды и ужины на неделю… Ну, или равноценны каким-то редким дорогим покупкам, ради которых студенты копят на протяжении нескольких месяцев, отказывая себе в чае, кофе, энергетиках и растягивая быстрозаваримую лапшу на три приёма пищи за день. Как раз-таки одна такая штука и лежала у Дадзая в рюкзаке, но опять же — рано, рано! Сейчас два парня вошли в двери, оглядываясь вокруг и удачно выискивая свободный столик у стола; Осаму, увидев его первым, схватил Фёдора за рукав куртки, ненавязчиво потащив за собой. С занятием вешалки Дадзай мучиться не собирался, потому легко сбросил куртку на спинку стула и, сев на него, тут же ловко и со скрежетом ножек по полу отодвинул своей длинной ногой стул напротив, взглянув на подошедшего Достоевского с хитрым прищуром, мол, присаживайтесь, красавица! «Я, конечно, не прямо-таки джентльмен, но какая ценовая категория джентльмена — такие и манеры!» — всецело говорило по-лисьи довольное лицо Осаму, когда он, сняв белую шапку наклёвывающегося ухажёра, сложил её на стол перед собой, сжимая уши в пальцах, как антистресс, и не спуская взгляда с присаживающегося Фёдора, точно также повесившего куртку плечами на спинку стула. — Что будешь? — Дадзай, разглядывая сиреневую и неглаженую рубашку Достоевского, улыбнулся, приподняв белую ушанку в руках и упёршись в неё подбородком. Достоевский, мельком оценив обычную белую футболку Осаму и глянув, как грубо обращаются с его головным убором, только вздохнул и ничего не сказал. Дадзай это нечаянно и на автомате или специально его проверяет на терпимость?.. — Не тот вопрос, — Фёдор покачал головой и, сцепив пальцы между собой, положил на кисти рук голову подбородком. Осаму на это только вскинул бровь, выглядя почти невинно. — Кто платит? — А-а-а, вот ты про что, — Дадзай хмыкнул и отмахнулся одной рукой. — Знаешь поговорку о том, что кто девушку ужинает, тот её и танцует? Я тебя пригласил, значит я. — Самоуверенно, но хочу оспорить твоё решение, — Достоевский вдруг сжал одну из рук в кулак, выставив её вперёд. — Кто проигрывает, тот и платит. — Это ты зря, — Дадзай усмехнулся, выставив один из кулаков ближе к протянутой ему руке. — Я в этой игре профи. — Вот и посмотрим. Оба трижды встряхнули кулаками и синхронно выкинули ножницы. Дадзай смотрел Достоевскому в глаза, периодически опуская взгляд на его руку, будто считывая нервные импульсы, видимые одному ему, но в течение трёх следующих разов они почти одновременно выкинули по бумаге, камню и снова ножницам. Фёдор при этом не спускал глаз с лица Осаму, будто читал его мысли наперёд, и после четвёртой одинаковой комбинации Дадзай нахмурился, встряхнув кулаком ещё раз. И снова ножницы, и снова бумага… Он было подумал уже, что Достоевский его дурит, как вдруг, едва не выкинув камень и готовый к тому же результату у оппонента, почувствовал лёгкий пинок носком тяжёлого ботинка под коленкой под столом. На секунду от неожиданности Осаму закрыл глаза и разжал кисть, а раскрыв, увидел, что кулак Фёдора крепко сжат, показывая камень, когда как его пятерня намекает на бумагу. Достоевский усмехнулся и якобы поражённо, но со странно-победоносным видом вернул подбородок на сплетённые пальцами кисти. — О нет, ты, кажется, выиграл. Какая неудача меня постигла, — ровным голосом, но с лёгкой ухмылкой на губах ответил Достоевский, медленно моргнув, и солнце с витрины блеснуло на его чёрных ресницах. — Придётся за всё платить сегодня мне. — …Я даже не могу сказать, что это нечестно, ведь я выиграл, — Дадзай наморщил нос и хмуро, подозрительно щурясь, посмотрел в лицо Фёдору. — Ты меня ударил. — Нога соскользнула. Прошу прощения. Так что ты будешь? Долго выбирать, как и отнекиваться, Осаму не стал. В конце концов, любая экономия всегда повышала ему настроение, хоть сегодня она и не была запланированной. Интересно, как это получается — приглашает он, а платят за него? Достоевский не местный, так неужели в его стране так принято? Ну, в плане не платить за всех, а так ухаживать за партнёром, представителем какого бы пола он ни был. Ладно, об этом легко можно спросить, они ведь, чёрт возьми, и пришли в это место за знакомством друг с другом поближе! По крайней мере, формулировка конечной цели была таковой. Дадзай перебирать выбором не стал и ткнул в стакан горячего шоколада. Достоевский будто бы уже давно определился с выбором и заказал обычный зелёный чай, вот только в какой-то момент, когда напитки принесли, он вдруг достал из-за пазухи своей куртки на спинке стула небольшую стеклянную бутылочку с прозрачным наполнением, словно бы там была обычная вода, и, открутив крышку, отлил чуть-чуть содержимого в свой чай. Разбавил горячее холодным? Осаму, держа свою горячую кружку в пальцах и уже было преподнеся её к губам, остановился и внимательно проследил взглядом за тем, как загадочная бутылочка отправляется обратно во внутренний карман чёрной куртки. — Что это? — Дадзай заинтересованно склонил голову к плечу, инстинктивно принюхиваясь, но в мешанине приятных запахов кафе ничего не почувствовал. — М… Лекарство, — Достоевский, закинув ногу на ногу, взялся одной рукой за блюдце, а второй — за ручку декоративной чайной чашечки, на блюдечке поднося её к лицу и делая маленький глоток горячего чая. — Ты болеешь? — Осаму, выглядя удивлённым, склонил голову к другому плечу, намекая всем своим видом на неверие. — Вчера ты не выглядел недомогающим. Наоборот даже. — О нет, к этому это не имеет никакого отношения, — Фёдор улыбнулся, снова медленно моргнув, сделав ещё глоток и словно смакуя момент. — Так что ты хотел обо мне узнать, Осаму? — Если обобщить, то всё, — Дадзай пожал плечами, отпивая из своего высокого стакана. — Ну-у, пожалуй… О, начнём с того, как ты вообще на меня вышел. Нет, вернее, что тебя во мне зацепило. Я ведь на тебя даже не смотрел. — Так прямо? — Достоевский вскинул бровь, откинувшись спиной на спинку стула и проигнорировав подкол в свою сторону. — Сразу так и не сказать. Я долго за тобой наблюдал. — Присматривался, хочешь сказать? — Осаму поморщил нос. — Я тебе собака на выставке, что ли? — Очень длинная и шумная собака с грустными глазами. Не люблю собак, знаешь ли. — И при этом не отрицаешь, что я — собака? — Ты не так понял, — Фёдор покачал головой, прикрывая глаза и делая глоток из своей чашки. — И как тут вообще можно не так понять? — Легко. Своё любимое животное я назвал тебе вчера, но сравнение с ним многие считают оскорблением, поэтому смолчал. — Вчера?.. — Дадзай машинально в задумчивости поглядел наверх, вспоминая. В постели его ни с кем не сравнивали, в переписке… в переписке тоже вроде не звучало, он её запомнил лучше любого билета на экзамен. Чёрт, она теперь будет в голове даже тогда, когда он будет готовиться в конце месяца! И как, спрашивается, учить теперь билеты?! Судя по всему, на лице Осаму, когда он искренен и ничего не скрывает, отображается его мыслительный процесс, потому что Фёдор неотрывно за ним смотрит: как он поджимает губы, как щурит глаз, перебирая в голове весь вчерашний день и наверняка думая параллельно о чём-то другом, когда широко раскрытыми глазами смотрит в одну точку наверх, как одной из рук потирает подбородок и почти скрыл под пальцами рот… Раньше Достоевский наблюдал за Дадзаем только издалека — собственно, то и было причиной, почему на подкорке сознания Осаму он никак не отразился. А теперь Дадзай так близко, сидит напротив, сжимает в одной из рук его же, Феди, ушанку, пригласив на свидание. Фёдору, если быть честным с самим собой, он понравился поведением ещё прошлой ночью: как улыбался и не забывал шантажировать сливом переписок, как потёрся щекой о его плечо и как настойчиво и в утвердительной интонации произнёс, что завтра они идут на свидание. Фёдор привык выглядеть холодно и отрешённо, чтобы ни одной эмоции, окромя лёгкого презрения к окружающим за их заурядный ум и шум, нельзя было с него счесть; потому, наверное, он и выглядит сейчас, как смотрящий на свою жертву маньяк или экзаменатор — на слабого по знаниям студента, когда наблюдает за Осаму. А вот Осаму — наоборот, эмоций не скрывает и будто даже комфортно, на подъёме душевных сил себя чувствует, вот и щёлкает пальцами в промелькнувшей догадке с искренней радостью в глазах, переведя наконец взгляд на Фёдора. — Точно! Ты говорил, что принесёшь мне крысу под дверь вместо цветов, — Достоевский на это ответил лёгкой улыбкой. — Тебе нравятся грызуны? — Если быть точным, грызуны — это отряд, причём самый многочисленный среди всех остальных отрядов живых существ, в который входят все подряд, от бобров и нутрий до тарбаганов, мар и горных вискашей… — Выключи, быстро выключи зануду! — Дадзай, нахмурившись почти серьёзно, резко вытянул руку вперёд и замахал у Достоевского перед лицом, словно физически смахивая с него эту гадость. — Мне нравятся только крысы, — Фёдор мягко остановил руку Осаму своей, и Осаму тут же как током пробило — холодная ладонь, несмотря на то, что в ней парень только что держал чашку с горячим чаем, напомнила о пронзающих душу и тело прикосновениях вчерашней ночи, и Осаму, за секунду зардевшись, медленно убрал руку обратно, отведя взгляд в сторону, за окно, и припав губами к стакану с горячим шоколадом, держа его в обеих руках. — Очень умные и ласковые звери. Жаль только, что мало живут. — Но хвосты у них всё-таки мерзкие, — Дадзай быстро пришёл в себя и вновь поглядел на Достоевского. — Обычные хвосты. Не мерзче лысых пород собак и кошек. — Ну, не знаю, если бы ко мне ночью в кровать залезла крыса вместо кошки или собаки, я бы сжёг кровать, а затем комнату. — Ничего страшного в этом нет. Когда-то, в бытность мою школьником, жил у меня декоративный крыс Володя. Он часто спал у меня на груди или у подушки, я не закрывал его на ночь в клетке, — Фёдор упёрся локтями в столик, держа в узловатых и длинных пальцах чашку чая, и Осаму невольно останавливает на них взгляд: о да, именно они вчера- так, хватит об этом! — Да и, справедливости ради, — когда Фёдор посмотрел Осаму точно в глаза, юноша это прекрасно почувствовал и посмотрел в ответ, — прошлой ночью, когда крыса была в постели с тобой, ты как-то не стремился убежать. Достоевский, кажется, даже не моргал, со спокойным лицом выжидая реакцию. К чести Дадзая, парень быстро понял, кого именно в своей фразе Фёдор назвал крысой, и удовлетворённо хмыкнул, усмехнувшись уголком губ и поставив стакан с шоколадом на стол, а затем, сложив на него одну руку, вторую протянул к Достоевскому и коснулся пальцами сгиба его локтя. — О, это был особенный крыс, — Осаму, продолжая ухмыляться, забавно наморщил нос, покачав головой. — И вместо мерзкого и лысого хвоста у этого крыса был просто прекрасный, по ощущениям проникающий в самую глубину моей души… — Фёдор в своей голове закончил фразу Дадзая быстрее самого Дадзая и уже вскинул было обе брови вверх, как вдруг Осаму, сделав драматическую паузу, продолжил: — …голос. У этого крыса был просто чудный голос. Слушал бы и слушал. Не знаю, правда, как его слышишь ты, но мне понравилось. Дадзай тоже умел расположить к себе. Говоря начистоту, если бы он был просто мальчиком на одну ночь, прибежавшим по первому зову, Достоевский в нём бы и не заинтересовался; да и наоборот было бы то же самое — всё-таки это Фёдор соблазнил прийти к нему, а не заявись он так беспардонно, Осаму бы до него и не снизошёл. Отрешённость от окружения Достоевского играла ему же на руку — ближайшие одногруппники его побаивались, а остальные не могли пробить на искренние эмоции; а вот излишняя эмоциональность Дадзая была на руку самому, собственно, Дадзаю — за такой открытостью он выстраивал такое мнение о себе, которое было бы удобно ему самому. Достоевский, проведя в наблюдениях около полугода, прекрасно понимал, что «открытость» эта фальшива и что Дадзай внутри другой — не кардинально, конечно, но внешняя красочная его ракушка очень удобно скрывает от многих то, что Дадзаю неудобно показывать для других. Да, естественно, было понятно, что с близкими своими друзьями Осаму позволяет себе немного больше, но они всё ещё оставались ему друзьями, а не тайными бойфрендами, особенно тот невысокий рыжий парень, с которым Дадзай делил комнату. Обвинение в страсти к Рыжему — Достоевский в мыслях называл его так — было чистым блефом, который всё же вывел Дадзая из равновесия и склонил к тому, что прошлой ночью и случилось. В конце концов, на войне все средства хороши. А теперь Осаму, чувствуя, что у него есть неоспоримый аргумент в пользу верности ему Фёдора хотя бы на первое время, открывался с другой стороны — как раз с той, которая Фёдору и была нужна и которая его когда-то зацепила. Конечно, говорить это Фёдор не намеревался. Только если немного выпить и раскрепоститься… — Я сейчас приду, — Фёдор, откашлявшись, вышел из-за стола, направляясь прямиком к уборным, и Осаму, проводив его невинной улыбкой, тут же схватился за свой рюкзак. Вернее, одна рука сжала лямки, а вот взгляд упал на оставленный собеседником недопитый чай, и, когда любопытство всё-таки взяло верх, вторая рука потянулась к чашке. Принюхавшись и чувствуя неладный резкий аромат, Дадзай глотнул одновременно с мыслью, что там действительно могут быть лекарства и что он может зазря наглотаться какого-нибудь разбавленного водой витамина или хуже — антибиотика, но… Но этот вкус спирта ни с чем не спутать. «Лекарством» Достоевского в его маленькой бутылочке за пазухой точно была водка. Ну действительно, воплотил все стереотипы о своей национальности одним напитком, добавленным в чай! Сглотнуть было тяжко — спирт резанул по глотке, отдав вверх, в нос и в голову, и Дадзай, быстро отставив чашку, встрепенулся, запивая скорее остатками своего горячего шоколада мерзкий привкус. После вчерашней попойки ему максимум можно было пиво, но никак не водку!.. Уверенность в своём желании сделать себе сладость, Феде — гадость только возросла, и Осаму, крепче сжав в руке лямку рюкзака, подскочил с места. — Девушка! — парень окликнул официантку, стоящую неподалёку. — Мы отлучимся ненадолго, этот столик занят, хорошо? — бросил ей он на полпути, спустя минуту убегая в те же двери, за которыми скрылся его потенциальный бойфренд. Вот теперь-то можно и поквитаться за вчерашнее. Не рассчитывал же ты, Федя, что сам Осаму Дадзай такой простой, что помани его пальцем к желаемому — он побежит? Нет уж! Тут партия на двоих, и ход теперь остался за ним. Кабинки мужской уборной были пусты — об этом свидетельствовали приоткрытые двери и ясно видные зелёные пятна над ручками, становящиеся обычно красными, если было кем-то занято. Фёдор споласкивал руки под краном в раковине, когда бросил незаинтересованный взгляд на промелькнувшую позади него в зеркале фигуру и уже было опустил глаза на воду снова, как вдруг снова их поднял, чувствуя, как его хватают за плечо и толкают обратно в кабинку, из которой он буквально только что вышел. Внезапно появившийся Дадзай, не отличавшийся прошлой ночью прыткостью и уж тем более попытками физически сопротивляться Достоевскому, ловко щёлкнул замком, сбросив рюкзак на крючок на стенке и взвизгнув его молнией. Целеустремлённый и не такой податливый, как вчера, вид его ничего хорошего не сулил. — Что ты делаешь? — Достоевский спрашивает всё также негромко, вскинув тонкую чёрную бровь, на что Дадзай решает не отвечать — он, буркнув себе под нос: «Ага, вот и оно!» и зажав что-то в ищущей и уже нашедшей руке, ею же развернул Фёдора лицом к стене, вынуждая упереться в неё ладонями. — Эй. — Пить средь бела дня — какое распутство, а, Федя? — Всё-таки отпил у меня. — А что, а что, после вчерашнего права не имею? — Фёдор только нахмурился, обернувшись через плечо и наблюдая, как одна из рук Дадзая почти нежно заломала одну из его, Достоевского, рук за его же спину, а вторая что-то ищет в рюкзаке, пока сам Осаму смотрит туда же. — Ничего-ничего, сейчас я полностью оправдаю твоё желание забыться в алкоголе. — Я не пытался… — Достоевский попробовал дёрнуться, но словно одно уличение его в капле спирта в чае прибавило желания посмотреть, что будет дальше. Да и Дадзай, естественно, хватки не разжал. — Что ты хочешь сделать? — Знаешь, вчера ты писал мне весьма изобличающие мою натуру вещи, — начал было Осаму издалека, не отвечая на вопрос и одной своей фразой спуская с небес на землю: — Предполагал, что у меня и смазка может быть, и даже резиновый друг. Второе я отрицал. Помнишь? — Меня больше интересует, что ты слово в слово говоришь то, что я тебе вчера писал, — Достоевский не отводит взгляда от руки Дадзая, продолжая держать голос ровным. В рюкзаке Дадзая что-то блеснуло в свете ламп, и отнюдь увиденное не порадовало. Фёдор предпочёл не сильно на этом зацикливаться… — Неужели перечитывал? — Не подумай, просто память хорошая. Но ты не увиливай от ответа, милый крыс, — Осаму сделал шаг вперёд, пахом упираясь прямо Фёдору сзади, и самое мерзкое — отступить было некуда. — Ты помнишь, я знаю. Но про кое-что другое ты не спрашивал, да и про смазку я ничего не отрицал, — Дадзай перебрал пальцами свободной руки Достоевскому по боку, забираясь прямо под его рубашку, пробегая подушечками по впалому животу и звонко щёлкая бляхой ремня, расстёгивая его и цепляя пальцами ширинку брюк, расстегнув её вниз. — Согласен, игрушка и пальцы — скучно, — под тяжестью ремня брюки стали спадать вниз, и Осаму даже особо ничего делать не пришлось, лёгким движением стянув их с узких и острых бёдер, заодно подцепляя край нижнего белья. Фёдор чувствует то, как Дадзай нарочно давит протиснутым вперёд коленом между его ног и как дёргается его нижнее веко, и ухо его опаляет горячий выдох, когда Осаму, держась одной рукой за его бедро, придвинулся к его лицу в полушёпоте: — Но для разогрева это очень даже неплохо, если вдруг у тебя возникали сомнения. — Ты решил мне таким образом отомстить? — Достоевский щурит один глаз, скаля зубы, когда его грудью всё больше прижимают к стенке. Позади раздался характерный тонкий свист, стоило руке Дадзая исчезнуть с его бока — это тюбик лубриканта под давлением выдавил своё полупрозрачное содержимое на чужие пальцы. — Никакой мести, что ты, — шорох — это Осаму бросил смазку обратно в рюкзак на крючке, растирая пальцы правой руки между собой. — Я просто пообещал, что в следующий раз я выебу тебя, и решил долго не тянуть. Да и я говорил, что ты пожалеешь о своём опоздании, знаешь ли. Какой заботливый, однако, ублюдок попался Достоевскому. Один из пальцев в прохладной смазке давит на кольцо мышц, скользнув внутрь и вызывая не то чтобы приятные ощущения. Фёдор крепко сжал зубы, ткнувшись лбом в свою же руку и напрягшись всем телом; делать такое самому — одно дело, но чувствовать это же на себе — совершенно другое! Пальцы у Дадзая, к сожалению или счастью, длинные, и, когда один из добавленных двух, влажный и скользкий, касается простаты, тело пробивает дрожь, и цепенение с мышц как рукой сняло. Достоевский прикусил губу, хмуря чёрные брови. Может, даже хорошо, что Дадзай давит коленом между ног — не возникает желания их свести. — Если я тебя зацепил, то я с тобой более-менее близко познакомился прошлым вечером, — Осаму продолжает говорить вполголоса, как ни в чём не бывало, и слегка разводит пальцы в стороны — Фёдор, не желая издавать ни звука, глухо стукнул свободным кулаком в стену. — Теперь позволь мне сделать так, чтобы и ты меня зацепил. — Это… — Достоевский отвечает с придыханием, зажмурившись и шумно вдохнув носом, когда Дадзай, почти вынув пальцы, снова втолкнул их внутрь — от низа спины до самых плеч Фёдор покрылся мурашками. — Это… н-не так работает. — Всё так, тебе кажется. Не спорь, — он снова развёл пальцы в стороны и вынул их совсем с влажным хлюпом, чудесно игнорируя то, что нижнее бельё можно спустить совсем или хотя бы под ним спереди коснуться члена. — Хорошо, что тебе не составит труда быть тихим. На какое-то мгновение рука, держащая за бедро, перестала сжимать пальцы на коже, и Достоевский, выдохнув, почувствовал себя наконец-то свободным. Первая инстинктивная мысль была, конечно, о том, что половой акт не состоялся и можно развернуться, но вторая, более верная, перебила — партнёр просто ненадолго отвлёкся на свой рюкзак на крючке, доставая оттуда, собственно, то, что и блестело в свете потолочной лампы и что Осаму сейчас смазывает влажной рукой в лубриканте. Анальная пробка с мерзким фиолетовым камушком на ручке, за который её и вытягивают, а снаружи он для красоты. Резко фиолетовый цвет стал ненавистным. Дадзай уже было раскрыл рот, чтобы что-то сказать, а Достоевский развернулся вполоборота с выражением лица «что за х-», как вдруг дверь в уборную открылась и кто-то вошёл внутрь, прошагав в соседнюю кабинку. Парни замерли, и идеальным в их случае было бы просто постоять в тишине, не двигаясь и не издавая ни звука, но Осаму, видимо, слишком верил в своего новоявленного бойфренда, раз с подлой ухмылкой схватил Фёдора за бедро снова, а прохладной пробкой мазнул по напряжённым ягодицам. «В твоих же интересах будет молчать», — шёпотом, едва ли не одними губами выдохнул Дадзай Достоевскому на ухо. «Блядство», — шёпотом, едва ли не одними губами выдохнул Достоевский, крепко сжав руку в кулак и впиваясь ногтями в ладонь. Осаму перехватил Фёдора одной рукой под животом, прижимая к кафельной стене между стенкой кабинки и бачком настолько, насколько возможно, второй держа анальную пробку и с нажимом проводя ею между ягодицами, влажной и прохладной, вниз, затем вверх и ниже, пристраиваясь и, конечно же, дразня. Вытянутый, узкий конец вжался в кольцо мышц, надавив и неспешно проталкиваясь внутрь, и если пальцы чувствуются одним размером в любом месте, пускай даже упереться кистью и вогнать средний и безымянный на всю длину, то расширяющаяся пробка ощущениями не очень-то и радует. Больших усилий стоит не выдохнуть шумно сквозь зубы, инстинктивно приподнимаясь на носки, но Осаму на то и держит за бедро, чтобы осадить. Когда раздаётся шум смыва в соседней кабинке, Фёдор не выдерживает, глухо охнув, когда пробка вошла полностью. Под удаляющиеся шаги и шум воды Дадзай, что-то шепча парню на ухо, взялся за мерзкий фиолетовый камушек, вдавив игрушку глубже, затем потянув назад и втолкнув снова, имитируя соответствующие движения. Когда дверь уборной хлопнула и звуки кафе стихли за ней, Дадзай с размаху шлёпнул ладонью Достоевского по одной из ягодиц, обеими руками натянул на него боксеры и брюки обратно, застегнул пряжку ремня под рубашкой, затянув до самого последнего отверстия под железный язычок, и со смешком вытолкнул парня из кабинки, закрывшись в ней сам. — Иди обратно за столик! — елейно начал он из-за двери. — А то, если выйдем одновременно, подумают ещё на нас. — Удивительно, блядь, если не подумают, — глухим хрипом отозвался Фёдор, выпрямляясь и делая шаг. Странный дискомфорт ощущается, но не особо, жить можно. — Связался на свою голову… В ответ послышался только смех. Таким хитрым ублюдком вчера в постели Дадзай не казался.

Сообщение от: Король рыжих 17:15. где тебя там носит? в комнате бардак 17:16. ты что, в спешке от кого-то убегал? 17:20. Ой, Чу-уя, привет-привет! 17:21. Не думал, что вернёшься так рано! Я просто торопился на свидание, такой очаровательный парень, оказывается~ 17:23. да мне всё равно, куда ты там торопился! 17:23. меня не ебёт, кто тебя ебёт) 17:24. короче, и пальцем к бардаку не притронусь, сам придёшь и сам уберёшься, иначе отхватишь шваброй по хребту, понял? 17:25. Хам! Нет в тебе мужской солидарности. :'( 17:26. Уберусь я, не ругайся…

Перед тем как покинуть уборную полностью, Осаму задержался с раскрытой дверью, наблюдая, как Фёдор, подошедший к столику, крайне аккуратно и медленно за него садится. Кажется, он даже зажмурился, сгибаясь и присаживаясь, словно бы у него очень болели ноги, и сдавленно выдыхает, наконец усевшись на место с прямой спиной. Дадзай с широкой улыбкой подошёл ближе, едва не подпрыгивая при каждому шаге, и хлопнул ладонью по спинке стула Достоевского, от чего Достоевский вздрогнул — складывалось ощущение, что он от любого резкого движения или звука готов вздрогнуть, напряжённый до состояния натянутой струны. Интересно, чего это он так… ничего ведь не произошло! — Молодой человек, здесь свободно? — издевательски спрашивает Дадзай, обращая на себя внимание и с размаху присаживаясь на стул напротив, получая в ответ лишь хмурый взгляд. — А почему Вы здесь один? Разрешите составить Вам компанию! — Очень смешно, Осаму, — Фёдор старается держать лицо, и не кривя душой — у него получается. Он снова сцепил пальцы рук в замок, поставив локти на стол. — Ой, ну мало ли, у такого завидного иностранца есть сопровождение, — Осаму хитро щурится, закинув ногу на ногу путём правой стопы на левое колено. — Да, кстати! Ты ведь не здешний. Как тебя сюда занесло? Какой невинный вопрос. Будто несколько минут и не было сцены изнасилования хрупкого внутреннего равновесия в мужской уборной. — Отец переехал сюда по работе, когда мне было четырнадцать. Я и до этого учил японский, но здесь подтянул его до разговорного в школе для понаехавших, как у нас говорят, — Фёдор сделал пальцами знак кавычек в воздухе. — А скажи что-нибудь на своём? Фёдор хмыкнул, чуть наклонившись в сторону Осаму, и, глянув ему прямо в глаза, сказал негромко, но чётко: — Пошёл ты нахуй, понял? — Ещё! — Чтоб тебя черти в подворотне выебали. — Я ничего не понимаю, но звучит классно. А подлиннее что-нибудь? Достоевский задумался. Хорошо, что Дадзай ни черта не понимает, иначе глаза бы у него так задорно не сверкали. — Хм… Понимаешь, люди, по закону природы, делятся на два разряда: на низших, то есть обыкновенных, то есть тех, кто есть материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово… Дадзай слушал, не перебивая. Если откинуть тот факт, что в Фёдоре есть сейчас физически ощущаемая им изюминка, то манера его говорить на своём родном щекочет холодными когтями душу. Парень напротив прикрыл глаза с чёрными ресницами, сцепив пальцы рук в замок на столе, и губы его, произнося слова, растягиваются и закрываются немного не так, как тогда, когда их обладатель говорит на здешнем языке; и от некоторых непривычных звуков, особенно от этой рычащей буквы, сердце делает кульбиты. Осаму, подперев ладонями щёки, опускает взгляд с лица Фёдора на его шею, на узкие плечи и место ключиц под сиреневой рубашкой, на показавшиеся острые запястья из-под манжет, и мысленно почему-то представляет, как с шеи наклёвывающегося и весьма, кажется, его устраивающего молодого человека до стола свисает христианский крест. Не то чтобы Дадзай сильно разбирался в религиях, но от Достоевского так и веяло чем-то православным. Кто знает, может, он ему сейчас какую-нибудь молитву читает? Или текст какой-нибудь их современной музыки?.. В любом случае, звучит очень и очень интересно, необычно, хорошо. На мгновение Дадзай даже представил, как эти рычащие звуки Достоевский протягивает, когда Осаму согнёт его пополам и- Дадзай встряхнул головой. Уронив руку на сцепленные в замок кисти Фёдора и тем самым прервав его, вынудив открыть глаза, он прикусил губу, выждав момент, когда партнёр на него взглянет, и выпалил: — Пойдём скорее, не могу больше. — Слушать? — Достоевский вскинул чёрную бровь, на что Дадзай почти искренне удивился и помотал головой, исправляясь. — Терпеть, — вполголоса ответил он, а затем, повернувшись и так и не убрав руки с рук Фёдора, выцепил взглядом официанта и взмахом руки подозвал. — Рассчитайте нас, пожалуйста! Достоевский фыркнул. Это Дадзай может быть быстрым на подъём, а ему бы помедлить… Как будто колени больные, ей-богу. Чай с водкой пришлось допить залпом, чтобы, зажмурившись, развернуться к своей куртке и вынуть оттуда кожаный кошелёк, положив на стол купюры. Нет, валюта здешняя, но Осаму от вида именно бумажных денег на мгновение остановился. В голове сразу начали всплывать поверья, что таким способом расплачивается только русская мафия… Достоевский в свете этой мысли стал выглядеть даже угрожающе, когда он медленно поднимался с места, едва заметно поджав бледные губы. От этого вида Дадзай тут же и думать забыл об угрозе. Деньги-то здешние, не русские рубли. И то хлеб. — Помочь? — с ухмылкой произносит Осаму, сдёргивая куртку Фёдора со спинки стула и расправляя так, чтобы её хозяину было удобно вдеть руки в рукава. — Не стоит, — сквозь зубы бросил Достоевский, потянувшись уже было забрать куртку из чужих рук, но Дадзай, взмахивая курткой, словно красной тряпкой перед быком на корриде, отдёрнул её в сторону и забрать не дал. — Я настаиваю, — Дадзай улыбнулся ещё шире, снова предлагая поухаживать, на что Достоевский, поморщившись и бросив что-то резкое вполголоса на своём тарабарском, всё-таки вдел в рукав одну из рук. — Ну вот, и никаких лишних движений. Тебе ведь они так трудно даются. — Сукин сын. — Что-что? — Ничего.

Сообщение для: Король рыжих 17:52. Эй, Чу-уя… солнышко! 17:58. мне не нравится, когда ты меня так зовёшь 17:59. ответ нет, что бы ты ни попросил 18:05. Я уберусь, правда-правда! 18:06. И приготовлю что-нибудь на завтра! 18:07. серьёзное заявление, ловлю на слове 18:08. что тебе нужно, паразит? 18:10. Можешь освободить комнату ненадолго? Пожалуйстааа! 18:11. И парней забери, если они тоже там… Я приготовлю на всех, обещаю! 18:12. о господи…

Дорога до общежития была тем ещё испытанием. Дадзай много о чём рассказывал, и почти весь путь Достоевский искренне старался прислушиваться, но ближе к концу уже не мог — спрятал лицо в воротнике, придерживая его рукой и хмуря брови, чтобы не было видно покрасневшего лица. Привыкнуть к любому движению ногами, пока внутри тебя анальная игрушка — невозможно. Это даже представить трудно, а тут!.. Гордость была уязвлена, но показывать этого никак нельзя. Именно поэтому Фёдор решил не особо смотреть по сторонам, чувствуя, что уже не сильно-то и можется, чтобы не видеть, как Осаму, если смотрит на него, улыбается. А этот лис ведь стопроцентно заметил, тут к бабке не ходи. Положение паршивое, но что поделать — можно сказать, Достоевский знал, на что шёл, когда ещё прошлым вечером звал Дадзая к себе. Дадзай, к сожалению или к счастью, был тем, кто слов на ветер не бросает. Сказал однажды — точно сделает. Сказал ведь, что возьмёт, сукин сын. Нужно было прошлой ночью вытрахать его сильнее, может, сил бы на такие гадости не хватило. Поднятие по лестнице наверх оказалось испытанием ещё большим, чем вообще можно себе представить. Хотелось сесть на какой-нибудь ступеньке и никуда больше в жизни не ходить, но Дадзай не отпускал его плеча, тянув за собой. Лучше бы он, блядь, жил на первом этаже, чем так! Рассматривать новое крыло общежития желания не было, поэтому Фёдор раскрыл глаза и пришёл в себя только тогда, когда Дадзай втолкнул его внутрь комнаты и закрыл, судя по хлопку, дверь. Спасибо выходным — общежития пустуют, многие ещё не вернулись с рабочих смен или из отчего дома. Одна из кроватей скомкана и возвышается горой одежды, и почему-то возникает подозрение, что именно эта постель у окна принадлежит Дадзаю. Фёдор уже хочет упереться ногами в пол, не желая ни в какую из соображений брезгливости прикасаться к такой кровати, но его туда и не ведут — его толкнули к стене, и куртка прошуршала по скудной отделке, сдуваясь и спадая с рук прямо под ноги. У Дадзая плечи шире, да и ненамного, но он всё-таки выше, потому, наверное, Достоевского за Дадзаем даже не видно, если смотреть со стороны второго. Зато Дадзай прекрасно Достоевского видит, упёршись рукой в стену над его плечом и подцепив пальцами второй руки его подбородок. — Упс, кажется, роли немного поменялись, — едва не мурлыча, произнёс Осаму, рукой расстёгивая свою куртку и отбрасывая её в сторону, на чью-то как раз убранную кровать. — Неувязочка выходит. — Какая жалость, — сквозь зубы процедил Фёдор, вжатый спиной в стену, и царапнул её же ногтями опущенных книзу рук. Осаму, не убирая пальцев от его подбородка, чуть повернул его голову в сторону, выдыхая носом прямо в шею и вызывая волну мурашек вниз, по плечам и спине. Руки невольно сжимаются в кулаки. Губы Осаму, когда он продолжает говорить, почти касаются бледной кожи, а вторая его рука ведёт пальцем по пуговицам сиреневой рубашки, уходя вниз и вновь цепляя бляху ремня. — О нет, это как раз-таки прекрасная картина, — Дадзай говорит вполголоса и низко, контрастируя со вчерашними своими стонами. — Каюсь, немного солгал, это всё же будет небольшой местью. — Надеюсь, за завтраком ты подавишься дохлой крысой. — Смотри, чтобы ты после таких угроз не подавился чем другим, Федя, — снова расстёгивается ширинка, и брюки под весом тяжёлого кожаного ремня сами спадают с худых ног вниз, но на этот раз пальцы нарочито медленно оттягивают резинку боксеров и резко отпускают, щёлкнув по коже низа живота — от неожиданности Достоевский шикнул. — Знаешь, лёжа мне ещё было удобно. А вот как стоя будет тебе — не знаю. Расскажи обязательно, окей? — С-с-сукин ты сын, — успевшая согреться в тепле общежития рука Дадзая пробралась снизу под рубашку, спустившись до ноги и вынуждая её приподнять, вышагивая одной из сползшей до пола штанины; звонко брякнула пряжка ремня. Вниз, к брюкам, отправляются и боксеры для окончательной-меня-раздели-коллекции; не хватало ещё только, чтобы кто-то постучался в этот момент! Опустить ногу Осаму не дал, держа её теперь под коленом, своей ногой упёршись точно в стену. Колено на удивление хрустнуло, и Достоевский неожиданно расслабленно выдохнул. — Хорошо, что ты попался мне сейчас, — Дадзай будто нарочно не касается шеи ни губами, ни зубами, вынуждая жмуриться. — Как раз можно трахнуть без лишних свидетелей. Рубашка расстёгнута. Так, наверное, даже лучше, иначе она спустя время будет липнуть к телу. Кожа на секунду вспыхивает там, где спровоцированный вчера на пассивную позицию, а сегодня пожелавший поставить спровоцировавшего на место партнёр оставляет тёмно-красный засос и будто специально выше воротника. Достоевскому всё-таки приходится схватиться хотя бы одной рукой за плечи Дадзая, чтобы не сползти вбок и не упасть, и Дадзай, чувствуя, что дополнительная поддержка может подождать, рукой, державшей юношу за бок, расстёгивает свои брюки, чуть стягивая их вниз вместе с нижним бельём. Фёдор даже вниз смотреть не хочет, но… Он и без того прекрасно чувствует, как ему в живот упирается вставший член. То есть второй вставший член. Первый принадлежит ему же. Странно, но вчера стояку Достоевский радовался больше, чем сегодня. — Можешь меня благодарить, но, в отличие от тебя, касаться меня я разрешаю. — Какая честь. Одну из рук Фёдор по-прежнему жмёт к стене, не желая хватать Осаму полностью — это даёт ему ощущение хоть какого-то контроля ситуации, чем если он повиснет на парне полностью. Но Дадзай как будто знает, что долго так Достоевский не сможет, когда проводит рукой по внутренней стороне его бедра и, скользнув под член, не прикасаясь даже к стволу, цепляет пальцами мерзкий фиолетовый камушек анальной пробки, слегка потянув на себя. От этого движения Фёдор невольно прогнулся в спине, свободной рукой закрыв самому себе рот. Краснь лица резко контрастирует с бледностью его молочной кожи, на него липнут прямыми прядями чёрные волосы. Плаг мелко двигается внутри, когда Осаму то тянет его наружу, то вдавливает обратно, и мышцы ног непроизвольно напрягаются, когда Дадзай нарочито медленно наконец вытащил его, бросив прямо на пол. На члене — не его — выступили белые капли, и от взгляда Осаму это, конечно, не ушло, а вот Фёдор предпочитает держать глаза закрытыми. — Чего же ты не смотришь на меня? — нарушил вдруг Дадзай тишину, вскинув голову и обращая внимание Достоевского на себя — тот приоткрыл один глаз, тяжело выдохнув и поджав пальцы на ноге, зависшей в воздухе из-за ладони под коленом. — Требуешь — соответствуй. От отсутствия игрушки внутри одновременно хорошо и… пусто. Противоречивое чувство, мать его! От засоса Дадзая кожа на шее снова на секунду вспыхнула огнём, а потом Осаму взял и куда-то наклонился (вестимо, за своим драгоценным скарбом к рюкзаку), отсутствием себя впереди словно дав глоток свежего воздуха; и так было жарко. Холодная из-за плохой циркуляции крови кожа впервые, кажется, потеплела и не была обжигающе ледяной, как прошлой ночью. По крайней мере, от прикосновения смазанной лубрикантом головки током не пробило — наоборот, насаживанию противился только мозг. Руками Дадзай продолжал держать под коленом и за поясницу, зажав между собой и стеной. Стоя действительно не очень удобно — ноги подкашиваются. Впервые задней мыслью Достоевский благодарит паршивца Дадзая за то, что тот упёрся коленом в стену и на это колено можно опереться. — Тебе же неудобно, — Дадзай шепчет почти на ухо, и от этого горячего дыхания Достоевский отворачивается, судорожно вздыхая. — Взялся бы за меня полностью. — Много чести. — Повторяешься, — Дадзай, кажется, ухмыльнулся, почти ткнувшись носом Достоевскому за ухо, но тот только слабо разжал пальцы у рта. — Ты прямо не повторяешься со вчерашним. Осаму помог себе рукой, толкнувшись головкой внутрь, и Фёдор впервые не выдержал, хрипло охнув и сжав пальцы руки на собственном лице. С такой-то растяжкой можно не стесняться, и Дадзай легко толкнулся бёдрами вперёд, насаживая Достоевского на себя и полностью прижав к себе. Чтобы нога не повисла в воздухе, прижимая парня спиной к стене, Осаму всё-таки приподнял и завёл его ногу себе за спину, отведя бёдра назад и слабо, но на всю длину толкнувшись снова. Достоевского прошибает гусиная кожа, и у Дадзая от напряжения выступили вены на руках; по крайней мере, их видно там, где нет бинтов. Член приятно скользит внутри, но медленных движений мало. Нужно как-то порезче, побыстрее, остервенелее… На весу он слишком напряжён. Фёдор, вопреки ощущениям, отнял руку от своего рта, сжав зубы и крепко схватил Осаму за лицо, заставив посмотреть на себя. Дадзай даже остановился, на мгновение сделав осознанный взгляд, и, повинуясь кивку Достоевского себе за спину, осторожно отпустил его, чуть-чуть отступив от стены назад. Фёдор опустился на слегка дрожащие ноги и развернулся лицом и грудью к стене, неспешно, даже как-то грациозно, съехав по ней вниз и прогнувшись в глухо хрустнувшей спине. Обернувшись, он, с красным лицом, нахмурился, поджав губы, и весь вид его говорил: «Чего ты, сукин сын, ждёшь?» По рукам Дадзая прошлись волной мурашки, стоило оглядеть партнёра в таком виде с ног до головы, и парень подступил вплотную, взявшись за острые бёдра и потёршись членом между влажных ягодиц. Достоевский закусил губу, не произнося ни слова и судорожно выдыхая, чуть приподнимаясь на носках, когда Дадзай, слегка склонившись над ним, вошёл снова. Федя чувствует внутренними стенками взбухшие на члене вены, вжимая голову в плечи и снова расслабляясь, царапнув по стене ногтями. Д-давай же уже, ну… От первого шлепка бёдрами о ягодицы звук показался чересчур даже громким. Достоевский зашипел вновь, но, когда рука Дадзая прошлась по его животу пальцами и обхватила его член, тело вздрогнуло. Мозг, всегда занятый разного рода холодными мыслями, впервые, казалось бы, отключился, заволокся обжигающим туманом, сосредоточился на одном только физическом удовлетворении, расцвётшим горячим цветком в самом низу паха. Ещё, чуть-чуть, совсем немного… Дадзай смыкает зубы на плече Достоевского, оставляя несильный, но ощутимый след, и Фёдор, вскинув голову, жмёт к себе одну из ног, сгибает в колене; рука Дадзая ведёт от головки по стволу вниз, мягко сжимает и делает очень даже, вовсе не по-христиански, хорошо. Дадзай держит зубами за плечо, как кобель, не стесняясь чересчур, казалось бы, громко двигаться, быстро входя на всю длину, выходя почти до самого конца и снова двигая бёдрами вперёд. Достоевский даже хрипло простонал, когда Осаму второй рукой схватил его за руку и завёл её за спину, прижимая запястьем к пояснице. Движение рукой по члену — и Федя, впервые, наверное, за всю свою жизнь изломав брови до молящего выражения лица, вскинул голову, кончая и весь импульсивно сжимаясь внутри. Его даже не волнует, что Осаму не надел презерватива и кончает внутрь него, расслабленно выдыхая и утыкаясь мокрым лбом Фёдору в спину между лопаток. Сперма вязко стекает по внутренним сторонам бёдер и одной из ног, когда Дадзай, медленно и будто бы с трудом разогнувшись, выходит, держа одну из ладоней на спине полностью устроившего его бойфренда и смотря, как тот, тяжело дыша, также неспешно поднимается по стене, выпрямляясь. Ноги слабые, и единственное, что хочется — лечь. Ложиться не хочется только потому, что кровать забросана вещами и не прибрана. …Было почти семь вечера, когда дверь наконец распахнулась. И первым, что услышал более-менее одетый и пришедший в себя, лишь немного встрёпанный и с поднятым воротником рубашки Достоевский, был недовольный незнакомый голос: — Чё так долго? Я вроде в комнату заселялся, а не в коридор! Голос принадлежал Рыжему. Рыжий, одетый в красную футболку и спортивные штаны, вестимо, думал, что обращался к своему соседу, раз остановился в нескольких шагах от Фёдора и внимательно на него посмотрел, осёкшись. Нахмурился он снова только тогда, когда за спиной молчаливого Фёдора показался улыбчивый Осаму и помахал Рыжему рукой. — Извини-извини, я прибирался, как и обещал. Рыжий, подозрительно щурясь, обошёл парочку и глянул в комнату: оттуда веяло прохладой из раскрытого настежь окна, вещи на кровати и около неё не валялись, да и комната наконец-то выглядела прибранной. Принюхавшись и не почувствовав ничего, кроме декабрьской улицы, он отступил на шаг и снова присмотрелся к Достоевскому. — Чуя, познакомься! — голос Осаму разлился по пустому коридору звонкой трелью. — Это Федя! Тот самый очаровательный парень, о котором я тебе гово- — Растрещишь кому-нибудь или обидишь его — убью и кишки вытащу, понял? — неожиданно низко пророкотал Чуя, крепко сжав руку Фёдора, которому первым же протянул руку якобы для дружеского рукопожатия, но на самом деле — для угрозы и чувства своей силы. Дадзай учился у него, а значит, Рыжему вообще не составит труда исполнить обещанное. Но Достоевский не был, как остальные: другие от таких угроз начинали растерянно кивать и пытаться вырвать руку из смертельной хватки, а он, выпрямившись и расслабив кисть, второй рукой перекрестился, прикрыв глаза. — Не собирался, — ответил он, и от такого спокойного и непривычного жеста Чуя сам разжал пальцы, убирая руки в карманы. Фёдор, оглянувшись на Осаму, словно передал ему что-то мыслительным процессом и зашагал по коридору вон, в соседнее крыло, правда, в какой-то момент он не скрыл лёгкой хромоты на одну из ног, тут же выправившись и скрываясь в лестничном пролёте. Чуя и Осаму проводили его взглядами, и если Чуя выглядел, скорее, подозрительным, склонив голову к плечу и щуря один глаз, то Осаму прижал ладонь к ладони, умиляясь уходящей фигуре, как какому-то щеночку. — Очаровательный, правда? — Дадзай был явно в хорошем настроении. — Жутковатый, — Рыжий встряхнул головой, возвращаясь в комнату. Дадзай засмеялся, берясь за ручку двери. — Просто он русский! Как думаешь, мне пойдёт его фамилия? — И слышать ничего не хочу.