Nameless Messenger!

The Hatters — Будь нежной у парадной с цветами я во всём виноват. много слов грубых, обидных, нечестных наговорил я зачем? вот дурак! вымаливать прощенье на пятом этаже!

Сообщение для: Саму 17:34. Ты обиделся? 🗸🗸 17:58. Ты обиделся. Извини, будь так добр. 🗸🗸 18:14. Осаму, Извини меня, пожалуйста. Ты говорил, ты был прав. Я был не прав, я дурак. Как я могу загладить вину? 🗸🗸

Фёдор смотрел в телефон уже битый час. Флегматичный и спокойный по своей натуре, достаточно хорошо разбирающийся в психологии окружающих людей и мотивах их поступков, умный и любящий использовать других для достижения своих целей, Достоевский проебался. Он и подозревать не мог раньше, что может когда-нибудь сесть в лужу и тем более по своей собственной оплошности, но тем не менее ошибка была совершена — и вот результат: Дадзай, его бойфренд (эти иностранизмы уже сидели глубоко в печени, и внутренний русский выворачивался наизнанку от упоминания этого слова каждый раз), такой же умный, такой же манипулятивный для других, шумный и любящий внимание, игнорировал его уже несколько дней. Достоевский понимал, что виноват сам, просто произошло это так неожиданно и вне его графика, что он даже растерялся. Будучи совой, Фёдору было достаточно комфортно проводить ночи за своим компьютером в комнате, ложась за три часа до будильника, шагая на учёбу, а уже после учёбы возвращаться к себе, ложиться спать, вставать ближе к ночи и вновь — за компьютер. Там были и домашние задания, и доклады, и проекты, и подработка на удалёнке, и даже игры вроде пасьянса или шахмат, ведь обыгрывать искусственный интеллект на высоком уровне сложности было крайне манящим удовольствием. В выходные было проще: Фёдор за ночь не ложился спать вообще, падая в постель только ранним утром, и спокойно спал до трёх-четырёх часов дня, а там уже были и свидания с Дадзаем, и времяпрепровождение с ним же, и его пребывание у Фёдора в комнате — в общем, всё свободное время Достоевский вполне себе уделял Дадзаю, и оба чувствовали себя комфортно. Осаму, конечно, пришлось около месяца привыкать к интересному режиму жизни Фёдора, но, в целом, им хватало пересечений друг с другом в поточных аудиториях и держании руки в руке. Никто из них девочкой не был и в постоянных ухаживаниях, как эти самые девочки, не нуждался, но когда Фёдор выбирал тихо и незаметно вздремнуть на коленях Осаму во время лекции по истории, например, или лексикологии, чтобы после учёбы смочь прогуляться вместе с Осаму в течение полутора часов, прежде чем его сморит, то Осаму внутренне радовался и держал свою руку на чёрной голове Фёдора. Сохранение режима Фёдора было проще некуда: он приучил себя просыпаться по будильнику — и только. Ни один другой шум не мог его разбудить, разве что он сам внезапно не проснётся. Поэтому, когда Дадзай пожаловался Достоевскому в ночь с пятницы на субботу, что на первой паре утром, то есть через пять часов, у него дифзачёт, к которому он не особо готовился и по которому он не хотел бы получить удовлетворительный балл во избежание лишения стипендии, Достоевский его заверил: «Ложись спать. Возьмёшь с собой микронаушник, прочитаешь в него билет, я продиктую тебе ответ». Дадзай сомневался: «Ты в это время обычно ложишься спать, разве нет?» Достоевский отрицательно покачал головой: «От того, что лягу на час позже, ничего не случится». Пар у Достоевского в субботу не было. И он спокойно сидел до семи утра за компьютером, будучи готовым помочь Дадзаю в любую минуту. В половину восьмого проснулся Дадзай. Достоевский пожелал ему доброго утра и без двадцати минут был в сети. Без пятнадцати восемь Достоевский был в сети и ждал восьми часов утра. Глаза слипались, но спать он не хотел. Без восьми минут Дадзай исчез из онлайна. Что ж, они наверняка сдали телефоны. Достоевский пожелал Дадзаю в наушник удачи. Без трёх минут Достоевский ненадолго закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Когда открыл он их в следующий раз, на плечах его было его одеяло, в которое он не помнил, как завернулся, а на часах была половина пятого вечера. В горле пересохло, а спина затекла — Достоевский как сидел за столом, так и уснул в этой позе. В телефоне было всего одно сообщение: «Как подло с твоей стороны». И Достоевский почувствовал, как у него пробежал холодок по спине. Вот же блядь! Бегал Достоевский плохо — физическая подготовка его оставляла желать лучшего. Наверное, физкультура в расписании была единственным пятном на его учебной биографии, но он старательно закрывал провалы конспектами. Несмотря на всё это, из соседнего крыла до комнаты Дадзая в общежитии он добежал очень быстро, ведь трубку Дадзай не брал. Фёдор тяжело дышал и еле волочил ноги, просто шагая по этажу, но пробежка не была увенчана успехом — комната была закрыта, и никто оттуда не порывался открыть. Судя по отсутствию шагов за дверью, комната была ещё и пуста. Достоевский передохнул прямо на полу и пошёл обратно. Ни обратного звонка, ни тем более сообщений Фёдор в тот день так и не получил. И на следующий день тоже. В первый учебный день выяснилось, что Дадзай не просто избегает Достоевского — он его игнорирует. Точно так же, как особо назойливых первокурсников и первокурсниц, узнавших о популярности местного выскочки с литературного факультета и желающих с ним познакомиться. При всех Достоевский извиняться и не думал, тем более что все, завидев, как тёмная лошадка, молчаливая и внушающая напряжение, приближается к толпе и идёт прямо к Дадзаю, расступались и снижали шумы. Дадзай посмотрел на него, хмыкнул и молча развернулся, уйдя в сторону. На лицо Достоевского пала тень, а взгляд стал нечитаемо холодным. Сначала было обидно, что ошибка, вопреки всем предупреждениям, совершена. Как?! Он, сам Фёдор Достоевский, и ошибся впервые в жизни! Уму непостижимо. Потом было раздражительно: ну как, как можно обидеться на такую мелочь? Вот он, сам Фёдор Достоевский, и не подумал бы тратить эмоциональный запас на такую чушь! К чему обижаться и тратить ещё и время, когда можно отставить эти детские штучки и наслаждаться присутствием друг друга? Да, Достоевский сам предложил, да, он обещал, но… Ему даже не дали извиниться! Всегда собранный и спокойный, Фёдор потерял этот самый покой, периодически заглядывая в телефон и ожидая ответа хоть на одно сообщение, но Осаму игнорировал его, словно бросил в чёрный список в реальной жизни. Фёдор даже пытался разговаривать с Накахарой Чуей — лучшим другом и соседом Дадзая по совместительству, на что Чуя пожимал плечами: «Ну, брат, сам виноват, я вас мирить не буду, сами и разбирайтесь». Достоевский хотел бы разобраться. Но Дадзай не шёл на контакт. А чем дольше Дадзай это делал, тем больше сдержанный и безэмоциональный Достоевский терял контроль над собой. Никогда такого не было, чтобы из-за какого-то беспокойства он бы вдруг, к примеру, потерял нить сюжета читаемой книги и в какой-то момент понял, что прочитанные абзацы пролетели сквозь его голову и не уложились в ней; или не мог сосредоточиться на каком-нибудь одном деле; или просто что-нибудь выронил бы из рук или нервничал. Достоевский всегда был уверен в своих знаниях и силах — ошибок у него быть не могло. Но… Но в этот раз карандаш сгрызался до грифеля, живот не просил еды, а строки книг текли потоком незнакомых букв и не давали мозгу ни капли пищи и смысла. Когда Достоевский это понял, он чуть не швырнул книгу в стену, усевшись на своей кровати. Он всегда был собран и спокоен, потому что был уверен во всём, что должно произойти далее. Сейчас он не был уверен абсолютно ни в чём и битый день проживал на нервах и в неизвестности. Дадзай поступал очень жестоко. Заслуженно, хоть Достоевский и не понимал смысла такого поведения, но жестоко! В вечер четверга он решился расставить все точки, потому, вновь увидев только свои прочитанные сообщения и ни одного сообщения в ответ, написал:

Сообщение для: Саму 19:24. Я тебя понял. Ты тоже меня понял, просто испытываешь моё терпение. Выносить наши проблемы на обозрение всем я не собираюсь. Завтра, ровно в пять вечера, я жду тебя у входа в Хаккэйдзиму. Если не придёшь, я подумаю, что моя ошибка стала нашей конечной. 🗸🗸

Это было бы очень глупым окончанием отношений — особенно для Достоевского. Можно сказать, Достоевский вообще не был создан для отношений, но Дадзай (и выпитый в самый их первый совместный вечер алкоголь) чем-то зацепил. Достоевский испытывал целый спектр эмоций, что было для него совершенно нетипичным, и самым большим был, пожалуй, страх. Страх! Для него — Фёдора! От осознания этого Фёдор переломил карандаш в своих пальцах и был очень этому удивлён. Грёбаный Дадзай выводил его в те сферы человеческой жизни, что были для него неведомыми и как будто даже не очень желанными. Дадзай был на него похож, и Достоевскому очень не хотелось бы потерять его из-за такой мелочи. Он не ложился в эту ночь. Что уж говорить — он не появился на учёбе, предполагая, что, может, этот его поступок покажет грёбаному Дадзаю, что намерения его серьёзны. О каких взрослых отношениях может идти речь, если он вытворяет такое! Если Дадзай хотел заставить Достоевского почувствовать себя виноватым, у него это, чёрт возьми, получилось. Будучи крайне пунктуальным, Фёдор знал, что не опоздает, если выйдет за час, ведь придёт точно к установленному времени. Но, памятуя о том, что Дадзай любит приходить пораньше, решил тоже выйти заранее — раньше, чем вышел бы сам Саму. Если Дадзай не застанет Достоевского на видном месте, он не станет звонить или писать — он развернётся и уйдёт. Этот порыв был для Фёдора непонятен — он как будто был одновременно и зол, и… раскаивался. Что он пытался себе доказать? Что он привык не выражать чувств? Осень на улице стояла тёплая. Ветер трепал чёрные волосы, убранные в короткий низкий хвост у самой шеи. Людей вокруг было очень много, и особенно взгляд цепляли пары. Если бы Достоевский был связан спицами из пряжи, то сейчас усталые руки вбивали острыми спицами плюш внутрь его вязаного тела — больно, но так надо. Не то чтобы Фёдору было очень комфортно стоять в середине большого количества людей и пропускать их мимо себя, смеющихся и разговаривающих, шумных, спорящих и иже с ним. Кричали и визжали дети, иногда лопоча на чём-то своём, словно на каких-то совершенно других частотах, поэтому взрослый слух улавливал звуки, но не улавливал смысла речи. Или Достоевский просто был сосредоточен на чём-то другом? Сердце шумно стучало в рёбра, и это было странно, учитывая, что ни на одном экзамене или при любом новом опыте в своей жизни оно не разгонялось выше обычного человеческого пульса. Парень хмурился и старался уйти в тень, но при этом держать перед глазами всю открытую площадь. Хаккэйдзима возвышалась позади него, словно засасывала внутрь себя людей. Но интересовало его только то, что происходило впереди; вернее, только один человек, которого он пока не видел. Ответа на своё сообщение Достоевский так и не дождался, но он и не особо рассчитывал на него. Дадзай прочитал? Прочитал. А значит, он либо придёт с минуты на минуту и сердце Достоевского сделает двойной кульбит с переворотом, либо нет — и Фёдор окончательно поставит точку в своём мысленном исследовании отношений как формы человеческого симбиоза. Абсолютно бесполезные и приводящие лишь к разочарованию, к внутреннему раздраю, к выведению себя из себя и доведению себя же до белого каления. Если бы это был не Дадзай, Достоевский даже пытаться бы не стал! Но это был Дадзай. И Достоевский из-за него был сам не свой. Он, конечно, держал спину прямо и всё равно поглядывал на телефон в руке, на что-то надеясь, но всё равно стараясь не упускать из виду никакую новую фигуру, спускающуюся к громадине Хаккэйдзимы, но эти перебежки взгляда от экрана к огромному пространству утомляли и вынуждали часто трясти головой. Пальцы иногда потряхивало, а стоять на месте было просто невозможно — хотелось исходить эту площадь вдоль и поперёк, лишь бы не копить в себе всё беспокойство. Он чувствовал себя больным хотя бы потому, что раньше никогда такого не ощущал. На каждый вдох дрожала грудина, а взгляд нельзя было остановить на чём-то одном. Мозг требовал разгрузки. И чем больше времени проходило, тем больше Достоевский чувствовал, что зря вообще сегодня вышел из комнаты общежития. Как будто нужно было забить и перестать переживать по такому поводу ещё в первый день… Но в какой-то момент взгляд зацепился за знакомую фигуру. Достоевский ещё не успел осознать, что увидел, и успел даже поглядеть на телефон, как дёрнул головой вверх и уставился вперёд: спускаясь по ступеням, к нему шёл непривычно высокий для местных жителей парень, и клетчатая его синяя рубашка поверх белой футболки развевалась от порывов тёплого осеннего ветра. Дадзай как знал, во что одеваться, потому что на белую футболку Достоевского с маленьким принтом крысиной морды справа на груди была накинута рубашка в фиолетовую клетку; только если Фёдор закатал рукава до локтей, то рукава Дадзая скрывали его бинтовые повязки до самых запястий. Заметив это, Фёдор нервно усмехнулся и убрал телефон в карман. Сердце не сделало двойного кульбита, но жарко ударилось в рёбра и как будто успокоилось в своём ритме. Дадзай, шагая немного не в ту сторону, где стоял Достоевский, осматривался по сторонам, а в какой-то момент его взгляд вовсе приковала громадина полупрозрачной Хаккэйдзимы, и пошёл он прямиком на неё. Достоевский медленно проводил Дадзая взглядом, понимая, что тот сейчас совсем уйдёт от него, и уже было хотел себя пересилить — вскинуть руку над головой и повысить голос, чего он никогда раньше не делал для привлечения внимания, как вдруг Дадзай, словно почувствовал помеху справа, остановился и, держа руку в карманах, посмотрел точно в его сторону. С минуту оба смотрели друг на друга, стоя на расстоянии нескольких метров. Дадзай не увидел бы Достоевского, если бы обладал плохим зрением, но глаза у него испорчены не были. Достоевский нервно сглотнул, внешне будучи непоколебимым, и в голове мелькнула мысль: «Блядь, если он сейчас развернётся, я умываю руки». Но Дадзай, вопреки мысли, не развернулся, а наоборот — зашагал вперёд, прямо к Фёдору. Фёдор тоже не был низкого роста, он мог смотреть Осаму в глаза на одном уровне, но конкретно сейчас ему почему-то захотелось втянуть голову в плечи. Дискомфорт не хотелось показывать внешне. Дадзай подошёл и остановился в шаге. — Я думал, это я тебя буду ждать. — Ни «привет», ни «ого, чего это ты меня позвал сюда?», ни чего-либо ещё — Дадзай прыгнул с места в карьер, будто ничего между ними и не было на протяжении почти целой недели. — Ты же всегда приходишь заранее. Решил тебя подождать, чтобы не выслушивать потом, — совершенно спокойно заговорил Фёдор и кивнул на Хаккэйдзиму. — Идём? — Я думал, ты придёшь точно ко времени, как и всегда, — Дадзай неожиданно улыбнулся, словно между ними действительно ничего не было. — Идём. Фёдор уже было встал к Осаму полубоком, пытаясь понять, притворяется Дадзай или взаправду за считанные секунды отпустил ситуацию, но тот выглядел весьма искренне. Он вдруг протянул Фёдору руку словно для рукопожатия, и Фёдор, покосившись на неё, неуверенно перебрал пальцами по своему карману, протягивая Осаму руку и продолжая посматривать на него, не изменит ли тот своего решения и не окажется ли данное предложение шуткой — Дадзай ведь может резко отнять руку и сделать вид, что хотел поправить воротник или пригладить свои волосы. Но Дадзай не сдвинулся с места, продолжая улыбаться и смотреть Достоевскому в глаза. Тот прищурился, хмыкнул и, почувствовав, как его отпускает, крепко сжал тёплую кисть Дадзая в своей, холодной, поведя его за собой. Сейчас нужно быть очень внимательным. Возможно, Дадзай его проверял или что-то вроде. Разговор за произошедшее не зашёл, а значит, нужно будет начать его самому позднее. Дадзай ещё не успел достать карту для оплаты входа, как Достоевский всё оплатил сам. Это ему позволило почувствовать себя чуть менее виноватым. Кто даму приглашает, тот её и танцует, верно? Ну, вернее, не даму, а Дадзая… Первые две русские буквы всё равно совпадают. Блики от воды в гигантских аквариумах плясали по полу белыми пятнами. Внутри было темно, и в первые несколько минут создавалось ощущение, что ты тонешь — не было видно неба, только бесконечная вода и множество морских существ вокруг; дыхание перехватывало. Достоевский ни разу не был в этом морском царстве, просто это было первым, что пришло ему в голову, когда он, тогда, судорожно думал, что же ему делать. Теперь, держа Дадзая за его тёплую руку и чувствуя, как его, Достоевского, родная рука согревается, он поверить не мог, что находится здесь. Рациональность мышления возвращалась к нему, но как будто волнами, не вся и сразу, как хотелось бы. Он не сразу понял, что Дадзай зашагал вперёд и потянул его за руку, чтобы тот не стоял на месте. Достоевский часто заморгал и последовал за бойфрендом. Можно ли ему уже — ещё? — называть Саму бойфрендом? А чёрт его знает. Нужно спросить, но пока не время. Сначала следует разобраться с обидами, а потом уж интересоваться остальными мелочами. Достоевский почему-то не сразу понял, что Дадзай тут мог быть не в первый раз. В самом деле, если бы на родине его, Фёдора, пригласили в зоопарк, на Алые Паруса или развод мостов, Фёдор согласился бы, но в голове уже имел бы представление о том, что он увидит. Потом бы он, наверное, обязательно сказал, что уже был здесь тогда-то и тогда-то, но Дадзай сейчас упорно молчал. Если бы он сказал Фёдору ту же информацию, о которой Фёдор и думал, было бы Фёдору приятно? Он как будто целую неделю отдаётся чувствам, а не мозгу. Мозг сказал бы, что ему было бы всё равно. Чувства сказали бы, что они задеты. И чему верить? Дадзай упорно тянул Достоевского в один из коридоров-тоннелей, где пространство подавно сужалось. Достоевский полагал, что Дадзай всё-таки не хотел обижать его чувства. Он думал о них, вероятно… Это благородно. Над тёмными головами проплывали акулы. Достоевский совершенно спокойно проследил взглядом за белым брюхом, когда хищница проплыла сверху, размахивая хвостом из стороны в сторону и будто никого не наблюдая вокруг. У рыб другое зрение, да и привыкли они к бесконечному потоку двуногих бледнокожих существ… Достоевский и Дадзай тут не одни. По крайней мере, Достоевский, кажется, единственный, кто взглянул на акулу в абсолютном молчании, когда как все вокруг вздыхали, указывали друг другу, что это — вау! — акула, дети визжали, а Дадзай, проводив хищницу взглядом точно так же, как и Достоевский, произнёс: — Как ты думаешь, если я порежу палец, она начнёт биться о стекло и пытаться до меня добраться? — Акулы чувствуют кровь на расстоянии до пяти километров, — негромко ответил ему Фёдор. — Но это при отсутствии препятствий. — Какой ты скучный. А мог бы подыграть. Достоевский пожал плечами. Акула скрылась где-то вдалеке аквариума, пока они неспешно прогуливались по туннелю дальше. Мимо них проплывали красивейшие тропические рыбы, медузы и морские черепахи. Если Дадзай хоть раз здесь и был, то он явно очень хорошо притворялся, восхищаясь всему, что только видел. Достоевский же, хоть и посматривал на рыб вокруг, поглядывал чаще на Дадзая рядом. Руки его тот не отпускал, но Достоевскому всё казалось, что это из желания показаться благосклонным или даже благодарным, а уже после океанариума всё станет как прежде. Дадзай умел пользоваться людьми — Достоевскому ли не знать? И сейчас Фёдор терялся в догадках: не то Дадзай нацепил маску искренности и пудрил бойфренду мозги, чтобы после приглашения осторожно расстаться, не то Дадзай действительно был искренен… но с чего бы? — Красиво здесь, — произнёс в какой-то момент Осаму, и Фёдор подключился к происходящему, поглядев на него тёмными глазами. — Чувствую себя так, будто тону, но почему-то всё ещё жив. — Я вроде не девушка, чтобы притворяться в моём присутствии. — Это Фёдор сказал с отсылкой на то, что когда-то, целый год назад, раскусил Дадзая. — Но привычки ведь остались! — Дадзай фыркнул, а потом вдруг указал куда-то вперёд: — Что это там? Идём! Как будто Фёдор мог отказаться. Осаму потянул Фёдора к толпе людей: те что-то рассматривали у прозрачной стены аквариума. Оба были высокими, потому им даже не стоило пробиваться сквозь остальных посетителей и их детей, чтобы увидеть, что те смотрят на огромное открытое пространство с островком и дорожками для маленьких пингвинов. Несуразные птички чистили друг другу такие же несуразные пёрышки, ковыляли по искусственной земле, издавали свои несуразные звуки, похожие на истерично-утиные, и максимально неуклюже спрыгивали в воду, зато в воде, точно так же видимой гостям, как и суша, они были элегантнее всех остальных морских существ: то и дело из стороны в сторону сновали их чёрно-белые тельца, ловили мелкую рыбу и выпрыгивали на поверхность, поедая рыб сами или доблестно относя своим парам. Около двух пар, видимых посетителям, были видны гостям, и обе эти пары сидели на маленьких яйцах, из которых вот-вот должны были вылупиться очередные птенцы на потеху гостям. Взгляды Достоевского и Дадзая пересеклись в одной точке: один из пингвинов с забавно торчащими чёрными перьями на шее, словно от головы у него шла целая шевелюра, уверенно ковылял к своей паре, зажав маленькую рыбку в клюве, прыгал по высоким камням и не возмущался, что его пара выбрала такое неудобное место для высиживания птенца, но даже в какой-то момент поскользнулся и выронил рыбку из клюва. Добыча скользнула вниз и упала на землю. Неуклюжий пингвин встал на камне, на который так неловко и тяжёло забрался, и дёрнул несуразными крыльями-плавниками, будто с помощью них думал, стоит ли спускаться за ней или лучше сразу поймать новую, но обернулся на свою пару и словно ждал от неё дельной мысли: что делать? Второй пингвин с белыми перьями, окольцовывающими шею, словно ожерелье или повязки, и сидящий на яйце, поймал взгляд своей пары и, наклонившись, очень мерзко и скрипуче рявкнул на своего партнёра, как будто кричал: «Да пошёл ты! Не можешь даже элементарного сделать! Без еды не возвращайся!» Неуклюжий охотник похлопал крыльями, отвернувшись, и вновь посмотрел на рыбку на земле, словно откладывал момент неизбежного спуска, но стоило ему увидеть, как к его рыбке, честно пойманной на охоте в воде, стремится другой его сородич, то тут же спрыгнул вниз, прокатился на белом животе, плюхнулся с камня на землю и грудкой оттолкнул соперника от своей добычи, крича так, что было слышно даже за толстыми прозрачным стенами аквариума-вольера. Расправив крылья-плавники, он ещё несколько мгновений преследовал наглого нахлебника, а потом вернулся к рыбке, поднял её и снова начал своё трудное восхождение наверх. Все, кажется, затихли, наблюдая за тем, как пингвин снова поскользнулся на камушке и плюхнулся на него брюшком, но на этот раз рыбку из клюва не выронил, встав на маленькие жёлтые лапки и поковыляв дальше. Он запрыгнул на второй камень, на самый верх, выпрямившись наконец и прошлёпав к своей паре, любезно предложив рыбку ей. Когда пара приняла добычу и проглотила её, толпа людей ощутимо расслабилась. Когда оба пингвина сели друг рядом с другом и начали чистить друг другу пёрышки, толпа умилённо вздохнула. Когда пингвин с пушистыми чёрными перьями на голове сменил своего партнёра с белым «кольцом» на шее и сам сел на яйцо, а его пара пошла прогуляться и поплавать, люди сфотографировали птичек и начали двигаться дальше. Достоевский поймал себя на мысли, что, наблюдая за жителями местного аквариума, отвлёкся от всего остального беспокойства, а потом, посмотрев на Дадзая, проследил за его взглядом и увидел табличку на стене вольера с пингвинами:

«Пара, расположившаяся на самом верху, состоит из двух самцов пингвинов Адели. Они всегда были вместе, и сотрудники не стали их разлучать. Сначала им подложили искусственное яйцо, а сейчас они высиживают настоящее, взятое из кладки другой пары. Их зовут Монти и Винтер. Просьба не стучать по стеклу и не беспокоить птиц».

Дадзай усмехнулся. Достоевский только наморщил нос, когда понял, что за пара у этих пингвинов. — Предлагаю написать в поддержку Хаккэйдзимы, чтобы птенца назвали Володей, — усмехнулся Осаму. Фёдор фыркнул и метнул на Осаму прищуренный взгляд. — Лучше Чуей, — негромко бросил Достоевский в ответ. — Ему не понравится такая идея! — Ты с ним живёшь, не я. Не мне и получать за это, — Фёдор пожал плечами, усмехнувшись уголком губ. Нужно быть с Дадзаем осторожным. По крайней мере, не терять планки. — Ой, да ладно тебе. Когда ещё Йокогама сможет похвастаться пингвином с именем Володя? — Осаму крепче сжал руку Фёдора пальцами, касаясь тыльной стороны его ладони тёплыми подушечками пальцев. Достоевский ничего не ответил. Он с прищуром оглядел Дадзая, легко улыбающегося и во все свои узкие восточные глаза глядящего на Фёдора, а потом поднял свободную руку и потянулся ею к лицу Осаму. Тот тут же прищурил один глаз, словно опасался, что Фёдор может внезапно ткнуть в него пальцем, но тот всего лишь забрал одну из пушистых и шоколадного цвета прядей Дадзаю за ухо, сказав: — Так тебе больше идёт. Осаму часто заморгал и вгляделся в своё отражение в прозрачном стекле аквариума, а затем улыбнулся и потянул Достоевского за руку за собой, мол, идём дальше! Достоевскому даром не нужны были ни рыбы, ни черепахи, ни даже пингвины вокруг. Чем дольше Дадзай держал его за руку и улыбался, тем больше Достоевскому становилось лучше. Он физически ощущал, как замедляет бешеный темп сердцебиения его главный мотор тела, как меньше колют спицы его нутро из плюша, или синтепона, или чем там ещё его набивают — хоть ватой; как голова перестаёт напоминать бесконечно работающий пчелиный улей, в коем рабочая пчела — это каждая его мысль, мечущаяся из стороны в сторону и не могущая найти пристанище. Он всё ещё полагал, что вся эта искренность Дадзая — всего лишь притворство, но стоило, наверное, дождаться момента, чтобы смочь поговорить по душам и всё разъяснить. Они остановились на фудкорте. Не то чтобы Достоевский был голоден, но он вообще не возникал, когда Дадзай потащил его к прилавку через блики от аквариума и глядящих на них со всех сторон тропических рыб, словно понимающих, что двуногие гости сейчас что-то едят и что они — в теории! — могут чем-то поделиться; что аквариум неприступный и ограждён со всех сторон — это им, рыбкам-хирургам, клоунам, тернециям всех цветов радуги, дискусам и обыкновенным золотым было невдомёк. Дадзай заглядывался на сладкую вату, и на его вопросительный взгляд, будет ли Федя что-нибудь, Фёдор отрицательно качать головой не стал — выбирай, мол, что хочешь, я сегодня плачу. Дадзай попробовал нахмуриться и оплатить картой, но Достоевский осторожно взял его руку, доставшую телефон из кармана, и плавно убрал её вниз, обратно в карман. Дадзай фыркнул и молча указал на две позиции: на коктейль с вишнёвым привкусом, ужасно приторный (на вкус Достоевского), и на такую же дико сладкую вату, напоминавшую розоватое облако на палочке. Чтобы не выглядеть, будто он делает всё только ради Осаму, Фёдор взял себе стакан наикрепчайшего кофе, мысленно сожалея, что в общественном месте нет возможности добавить в кофе хоть пять грамм алкоголя. К моменту получения Дадзаем сладкой ваты и коктейля очень удачно освободился один из столиков, и Достоевский рухнул на стул, ощущая, как груз вины и сегодняшних эмоций придавил его к горизонтальной плоскости тяжелейшей гирей. Он ещё не сел, а уже почувствовал, что не сможет встать, если не поговорит с Дадзаем о случившемся. Когда Осаму, весь такой лёгкий и словно ничего не весящий, сел напротив него, потягивая коктейль и пальцами отрывая воздушные куски от сладкой ваты, Достоевский отпил от кофе, глядя Дадзаю прямо в глаза. Тот заметил, но ничего не сказал, словно бы подумал, что Фёдор просто-напросто скользнул по нему взглядом или рассматривал его убранную за ухо прядь. Но Достоевский взгляда не отвёл, и Дадзай прекрасно это почувствовал, взглянув на него тогда, когда взял в рот кусок сладкой ваты. Осаму вскинул тёмную бровь и предложил было Фёдору отщипнуть, протянув ему вату на палочке, но тот, зажмурившись, отрицательно покачал головой. — Что? — Дадзай склонил голову к плечу, отпивая коктейль из трубочки. — Федь? — Я хотел поговорить, — заговорил Фёдор и прочистил горло, поставив стаканчик с кофе на стол. Вокруг было много людей, но все как будто пребывали в своём мире и не имели ни малейшего желания вникать в разговоры окружающих. — Мм, интересно, о чём же, — Осаму усмехнулся, прекрасно понимая, что тревожит бойфренда, но продолжал делать вид, что заинтригован. Он упёрся локтями в стол, держа стакан в одной руке, и карими глазами впился взглядом в тёмно-красные глаза Фёдора. Тот нахмурился. Осаму ждал. Фёдор прекрасно понимал. — Саму, — начал он, отпив кофе и глядя в сторону, — я хочу извиниться. Я пообещал тебе помочь, но не смог. Моя вина. Ты, скорее всего, видел и читал все мои извинения до этого, но не ответил ни на одно. Я рад, что ты пришёл и строишь из себя человека, который ни слухом, ни духом о произошедшем, — на этом Фёдор поднял на Осаму глаза, — но мне хотелось бы услышать от тебя правду насчёт твоих чувств и всего остального. Ты сдал экзамен? — А, сдал, — Осаму махнул рукой, и от его реакции Феде стало как будто немного легче. — Всё в порядке. Не бери в голову. — В смысле — не бери в голову? — Достоевский хотел было отпить кофе, но остановил стакан у своего рта. — Объясни своё поведение, будь добр. — А что его объяснять? — Осаму пожал плечами и откинулся на спинку пластикового стула, отщипывая кусок от маленькой уже ваты. — Ты не сдержал обещания. Я обиделся, вот и всё. Что такого? — Что такого? Ты серьёзно? — тут Достоевский всё-таки сделал глоток. — Ты игнорировал меня почти неделю. А сейчас мне это не брать в голову? — Умнее будешь в следующий раз, чем обещать и не выполнять, — Осаму стянул губами остаток ваты с палочки и кинул её на стол. — Теперь ты будешь припоминать этот случай, прежде чем что-то делать, верно? — Это очень глупо. — Зато действенно. Достоевский не ответил, лишь поморщил нос и, вынув из-за пазухи небольшую пластиковую фляжку, откупорил её и вылил в остаток кофе прозрачную жидкость. Дадзаю не нужно принюхиваться или пробовать на вкус, что это, чтобы понять, что Фёдор так справляется со стрессом. Не найдя ничего лучше, чем палочка из-под сладкой ваты на столе, Фёдор размешал ею водку в кофе и допил остаток в три больших глотка, а потом встряхнул головой. Осаму, наблюдая за этим и допивая коктейль с соответствующими звуками из трубочки, только усмехнулся, а затем взял палочку со стола и швырнул её по дуге прямиком в высокий мусорный бак у прилавка. — Итак, — Фёдор громыхнул рукой об стол, когда с размаху поставил стаканчик, — ты всё ещё мой… меня… — он подбирал слова, но продолжал смотреть Осаму в глаза, словно ждал, что тот сам всё поймёт и продолжит фразу. — Ага, — Осаму допил свой коктейль, открыл его полупрозрачную крышечку, сунул туда кофейный стаканчик Фёдора и вместе с трубочкой швырнул в тот же мусорный бак. — Я потому и пришёл, что ты мне поставил ультиматум. А то думал, что ещё немного тебя потерроризирую. Фёдор почувствовал, как у него дёрнулось нижнее веко. Он его всё это время намеренно терроризировал? Умно. Этот человек напротив него был одновременно самым отвратительным и самым прекрасным из всех людей, которых он когда-либо знал. Прекрасным он был с самого начала их тесного знакомства. Не то чтобы он потерял в своём очаровании, однако… Отвратительным он стал именно в этот момент. Но это легко можно было исправить. Достоевский не дал Дадзаю опомниться. Хотел террора? Будет ему террор. Теперь он взял его холодной ладонью за руку и потянул за собой, встав из-за столика и потащив через оставшиеся туннели Хаккэйдзимы. Осаму, может, и глазел на акул, черепах, пингвинов и других рыб, но Фёдору было абсолютно всё равно на этих проклятых медуз и карасей. Прошло полчаса, прежде чем они наконец вышли на свежий воздух, уже потемневший и клонящийся к ночи. Прошёл час, прежде чем они оказались во дворе университета, шагая к общежитию. В своей комнате Достоевский жил один. Как-то так ему повезло, что в новом учебном году к нему подселили всего одного первокурсника, да и тот уже через месяц съехал — и вот, Фёдор снова жил в полном одиночестве, как царь в своих хоромах. Именно в них и лежал путь Достоевского с Дадзаем, и, стоило Фёдору открыть ключом дверь, он раскрыл её настежь и кивнул, пропуская Дадзая вперёд. Стоило Дадзаю зайти внутрь, Достоевский повернул ключ в замочной скважине, глубоко вдыхая и выдыхая, расслабляясь и чувствуя себя наконец в этой комнате спокойным, ведь причина его беспокойства была прямо на его постели. Вернее, Дадзай на неё всего лишь сел, когда Достоевский стукнул ладонью с ключом о свой стол и посмотрел на Осаму сверху вниз, скрестив руки на груди. — Что? — Дадзай нервно усмехнулся, упёршись одной рукой в постель позади, а вторую руку заведя за свою спину. — Что можешь сказать? — Фёдор подался вперёд, упираясь руками в край постели и наклоняясь, смотря Дадзаю прямо в глаза. Тот отклонился назад. — О чём конкретно? — Осаму вскинул бровь, наблюдая, как холодная ладонь Фёдора легла на его живот, пробравшись пальцами под белую футболку. От такого контраста тепла и холода кожа Дадзая покрылась мурашками. — Что между нами, например, всё по-прежнему. Или нет? — Достоевский сдвинул брови к переносице, и под глазами его были видны тёмные тени больше обычного. — Хм… — Дадзай в своей привычной манере театрально приложил пальцы к подбородку, задумавшись и отведя взгляд в сторону. Достоевский, заметив это, почувствовал, как у него снова дёргается нижнее веко, а губы раздражённо поджимаются. — Наве-ерное… Наверное, я ещё не определился. Ты ведь подставил меня. — Я уже извинялся, — сквозь зубы прошипел Фёдор, стараясь держать себя в руках, и, сжав пальцы, царапнул короткими ногтями по животу Осаму. — И в письменной, и в устной, и в действенной форме. Что ещё ты хочешь от меня услышать? — Даже не знаю. Наве-ерное, — протянул Осаму снова в своей манере, — ничего… Их взгляды пересеклись. Лицо Дадзая было хитрым — уже неделю Достоевский не видел этого блеска в тёмных глазах Осаму, и от этого сердце глухо стукнулось в рёбра. А затем Дадзай, прекрасно видя, что Достоевский на него смотрит, перевёл взгляд куда-то ниже и тут же вернул его назад, словно указывая направление. Фёдор шумно выдохнул носом, понимая, к чему Осаму клонит. Не то чтобы этой же мысли не было у Фёдора в голове, но раз уж звёзды, взгляды и похотливые идеи сегодня сошлись, то так тому и быть. Дадзай приподнялся на локте, шире расставив ноги, чтобы Достоевскому было удобнее опуститься между его колен на пол. Фёдор огладил ладонями Осаму ноги, подобравшись пальцами к ширинке и вынимая из петли сначала пуговицу, взглянув на Дадзая снизу вверх, а потом взявшись за замок молнии зубами и медленно расстёгивая её книзу. Дадзай выпрямился, наблюдая за тем, как Достоевский цепляет ногтями край исподнего и намеревается уже стянуть его вниз, как вдруг Осаму протянул руку к лицу Фёдора, подцепил его подбородок, приподнимая чуть выше и вынуждая отвлечься на себя, провёл большим пальцем по его щеке и скуле и завёл одну из чёрных его прядей за ухо. — Федь, — негромко позвал он, улыбаясь, — тебе так больше идёт. Фёдор цокнул языком. Учитывая, что Дадзай мог бы и сказать, что Достоевский лучше смотрится сидя у него между ног, это отзеркаливание было не таким уж и плохим. Он держит член одной рукой, обхватив его пальцами и чувствуя, как под ладонью и подушечками набухают вены, а ртом обхватывает головку, коснувшись её языком и прижимая его к нижним зубам, двинув головой вперёд и взяв член за щеку. Осаму напряг ноги — он чувствует нежной кожей, что внутренняя сторона щеки Фёдора искусана. Меньше всего он ожидал это прочувствовать… Но странные ощущения очень быстро исчезают, стоит Фёдору обвести языком одну из проступивших вен и вынуть член изо рта, растянув между губами и головкой белёсую нить густой слюны. Достоевский смотрит вверх из-под полуприкрытых глаз и крепче на секунду сжимает член Дадзая рукой, желая вызвать больше эмоций, и тот на эту секунду широко раскрыл глаза, покрасневший и удивлённый, словно чего-то опасающийся. Фёдор бесшумно хмыкнул, прежде чем закрыть глаза и снова раскрыть рот, пройдясь по влажной головке языком и обхватив её губами, двинувшись головой вперёд. Если бы в комнате Феди было холодно, прерывистые выдохи Дадзая вылетали бы из его рта густым белым паром. Осаму совсем слегка сжимал длинными пальцами тёмные пряди, глядя на Фёдора сверху вниз, и в какой-то момент, когда тот взял в рот больше, он скользнул пальцами в чёрных волосах к резинке его хвоста, стягивая её вниз и сбрасывая на пол, а сам с удовольствием сжал отросшие чёрные пряди на затылке в кулаке. Достоевский нахмурился, когда его оттянули за волосы назад, но не дали вынуть член изо рта полностью и снова двинули его головой вперёд. За это Дадзай получил щипок за ногу через его джинсы и тут же разжал пальцы, в извиняющемся жесте погладив Достоевского по голове и отпустив. Фёдор знал, что делал, когда, проведя языком по головке, прошёлся губами по всей длине, очерчивая ими, слегка приоткрытыми, проступившие вены, касаясь их языком и снова возвращаясь к головке. Осаму краснел и шумно дышал носом, но ни звука не издавал. Ему, конечно же, нравилось. Достоевскому, может, нравилось тоже, но покамест о его чувствах и ощущениях никто не спрашивал. Вопросы будут потом… А пока Фёдор двигал рукой по стволу, убирая руки на раздвинутые ноги Дадзая и двигая одной головой. Свет в комнате никто не включал, он оставался только в коридоре за дверью и периодически разбавлялся проходящими мимо тенями; но Фёдор не беспокоился на их счёт — он ведь не зря закрывал дверь. Для собственного, блядь, спокойствия! Которого у него в последнее время было крайне мало по известным причинам. Дадзай всё равно слегка сжал его волосы, но больше не хватал и на кулак не наматывал; сжимал он пальцами покрывало, на котором сидел, и вниз больше не смотрел, откинув голову назад. От его периодических шумных сглатываний густой слюны двигался вверх-вниз его острый кадык под бинтовыми повязками; если бы он этого не делал, слюна показалась бы на уголке рта. Именно поэтому, когда тёплый рот там, внизу, перестал ощущаться и сменился рукой с мерными движениями, чтобы Дадзай не терял своего состояния, Осаму меньше всего ожидал подохрипшего голоса снизу: — Так как ты в итоге сдал экзамен? — Я? — Дадзай чересчур дёрнулся для такого, казалось бы, обыкновенного вопроса, и посмотрел Достоевскому в глаза — закрытые глаза привыкли к темноте и не ожидали теперь, что сумерки в комнате настанут настолько быстро. — Я… Хорошо сдал. — Какая оценка? — Фёдор, видимо, ожидал ответа поточнее, потому прищурился и остановил руку. Осаму прикусил губу и хныкнул. — Отлично. — Ты же плохо знал предмет и не хотел готовиться. Как так вышло? — Да там… такая ситуация интересная произошла, — Осаму, всё ещё покрасневший, завёл свободную руку за шею и посмотрел в сторону. — Представляешь, вытянул счастливый билет! — парень неловко хихикнул, постепенно наблюдая, как лицо Фёдора медленно меняет милость на гнев. — И я в три минуты девятого уже был свободен… Забавно, да? Фёдор молчал. Его рука медленно разжала пальцы, прежде чем он начал подниматься на ноги, утерев ладонь о джинсовую штанину Дадзая. Достоевский склонялся к Дадзаю — Дадзай отклонялся от него и ложился спиной на кровать, стараясь держать улыбку на лице. — Я хотел к тебе зайти. И я зашёл, — Дадзай дружелюбно прищурился, — но увидел, что ты спишь за столом, укрыл тебя и ушёл. — Куда ты ушёл? — низким голосом спросил Достоевский, глядя Дадзаю в глаза и, кажется, снова забыв про то, что нужно моргать. — Тебя не было в комнате. — Праздновать автомат. Дадзай окончательно лёг на спину, показав руки раскрытыми ладонями вверх в сдающемся жесте, и сломил брови «домиком», надеясь, что его пощадят. Врать в его положении, когда самое драгоценное на виду и в чужих руках, лучше не стоит. Так, по крайней мере, самое драгоценное было сохранено… На эти несколько минут признания. — То есть, — Достоевский заговорил медленно, с расстановкой, упираясь коленом в свою постель и жутко, в сумерках, нависая над Дадзаем со своими свисающими прямыми волосами чёрного цвета, — ты терроризировал меня всё это время… просто так? — Вообще-то, нет, — Дадзай, почувствовав, что всё ещё может всё-всё вывернуть в свою пользу, попытался приподняться на локте и уже даже вскинул кверху указательный палец, но Достоевский надавил ладонью на его грудь и вынудил лечь обратно. — А если бы мне не попался счастливый билет? Я мог бы и завалить. И вообще, никакой благодарности за то, что я позаботился о том, чтобы ты не замёрз, пока спал! Дадзай нахмурился, но долго быть таким не вышло хотя бы потому, что воззвать к голосу разума Достоевского тоже не вышло. Тот медленно моргнул, смотря на Осаму своими большими и покрасневшими глазами — единственными видными вещами из-за своего блеска в темноте, — и низким голосом произнёс: — Я вытрахаю из тебя всё твоё блядское желание мне мстить, — он склонился к уху Осаму: — Точно, блядь, не замёрзнешь. …Дадзай оказался вжат лицом в подушку, когда его подняли за бёдра на уровень других бёдер. Единственной одеждой, что на нём осталась, была футболка, и ту Достоевский задрал до самых Дадзаевых плеч, чтобы можно было склониться и укусить. Смазка всегда была под рукой, хотя Фёдор готов признаться — очень хотелось воспользоваться ею только для себя, а Осаму пусть страдает. Ну не зверь же Достоевский какой, в конце концов? В отличие от некоторых. Вот только если Дадзай уже был разгорячён, то Достоевский только начинал. Руки Дадзая были перехвачены за его спиной ремнём с Фёдоровых чёрных брюк, чтобы не взмахивал ими и не мешал. Не то чтобы Осаму не высвободился, если бы действительно хотел, но только с этим ремнём на чужих запястьях Достоевский был уверен, что его нижнее веко перестанет дёргаться. Одной рукой он держал Осаму за бедро, нарочно царапая короткими ногтями бледную кожу, а второй давил Дадзаю на голову — тот уткнулся щекой в подушку и жмурил один из глаз. — Только рискни издать звук, — негромким и спокойным голосом произнёс Фёдор, проводя влажным и блестящим от смазки членом между ягодиц. — Это несправедливо! — Осаму вытянул одну из ног назад, поставив её коленом на постель чуть удобнее. Достоевский, поморщившись, пошевелил влажными от смазки пальцами и надавил двумя на кольцо мышц, вводя их по мере того, как сам склонился к вздрогнувшему Дадзаю и подтянул его голову к себе за волосы, вынуждая прогнуться в спине. — Я тебя немного потерроризирую, хорошо? — Нгх! — Осаму зажмурился, приоткрыв рот, и его голову уронили на подушку обратно, огладив по макушке и снова сжав пальцами его пушистые волосы. — Все претензии — туда, — ладонью Достоевский слегка вдавил Осаму лицом в подушку и отпустил, выпрямившись. Дадзай — большая умница. Он действительно тихо поскуливал, когда Достоевский растягивал его пальцами, двигая внутри средним и безымянным и касаясь подушечками мягких стенок кишечника, ладонью вжимаясь в ложбинку ягодицы, когда вгонял пальцы на всю длину. Дадзай поджимал пальцы на ногах и, когда пальцы из него наконец вынули, качнул бёдрами в попытке потереться о бёдра Достоевского, о ногу, о член — да хоть обо что-нибудь! Но Достоевский обладал чудесной выдержкой, потому что лишь слегка надавил влажной головкой на растянутое кольцо мышц и произнёс: — Наверное, террор стоит начать с этого момента. Дадзай так и не дождался, что в него войдут, и попытался двинуться назад сам, но Достоевский крепко держал его за бёдра. — Эй! — Осаму шмыгнул носом и поглядел на Фёдора через плечо. — Знаешь, — Фёдор одну руку приложил к своей голой груди — голой, исключая крестик на верёвочке. — Я так виноват перед тобой. Мне стоит извиниться. — К-какого… Федь! — Дадзай снова хныкнул и попытался двинуться назад, но Достоевский не дурак, поэтому сам сдвинулся вбок. — Я о-очень виноват перед тобой, — Достоевский потёрся влажным членом о Дадзаево бедро. — Простишь ли ты меня? — Да, да, прощаю! — Осаму старался не повышать голоса, но в такой ситуации очень хотелось. Он повозил связанными руками по своей спине. — Мне кажется, я недостаточно извинился. Думаю, ты прощаешь меня исключительно из своего великодушия, — Достоевский поймал момент, когда Дадзай взглянет на него затуманенным взглядом, и приложил в задумчивом жесте пальцы к подбородку. — Даже не знаю, достоин ли я твоего прощения. — Федя, пожалуйста! — Дадзай шипит сквозь зубы, со всей силы утыкаясь лбом в подушку. — Пожалуйста что? Пожалуйста, будь прощён? Как грубо, — Фёдор пожал плечами. — Мне кажется, я недостаточно хорошо попросил извинений. Так вот… — Федя, Федюша! — Дадзай рыкнул, приподнял голову и ударил лбом в подушку снова, перемявшись с колена на колено и будучи в максимально просящей позе. — Я прощаю тебя, только давай уже! Фёдор хмыкнул. В темноте не было видно его покрасневшего лица, но он наклонился над Дадзаем, шепча: — Давай что? — Трахни меня, — Дадзай как будто сдался, выдохнув и уронив голову на подушку, перестав ёрзать. Он подумал, что это всё. Но Достоевский так и не выпрямился. — А конкретнее? Дадзай распахнул глаза и, крепко сжав челюсти, заговорил: — Вытрахай из меня всё… Всё моё желание тебе мстить. — Так-то лучше. Осаму охнул, когда Федя, проведя ладонью по его позвоночнику, размял ладонью одну из его ягодиц и надавил наконец членом на пульсирующее и покрасневшее кольцо мышц, входя внутрь. Дадзай кусал губы, и каждый звук неосторожного шлепка бёдер о ягодицы — Фёдор всё-таки плохо себя держал в руках рядом с Осаму — вызывал у него мурашки и желание громко выстонать хотя бы звук, слог, имя. Правда, нарушение просьбы о том, что нужно быть тихим, могло быть чревато, поэтому Дадзай держался изо всех сил, пачкая подушку слюной и кусая её, но постанывая очень тихо, больше поскуливая. Ему, разгорячённому, хватило совсем немногих движений, чтобы кончить — и вот тут уже он не сдержал стона, уткнувшись лицом в подушку и издав его, длинный и полный расслабления. Внутри он сжимался, тепло пульсировал, пока кончал, но Достоевский только начал, и эта пульсация вынудила его закусить губу, ненадолго остановившись и низко выдохнув. Члену было приятно до самой последней волны дрожи, прежде чем Осаму шевельнулся и попытался вытянуть ноги, чтобы лечь на постели, но Фёдор подтянул его за бёдра и никуда не отпустил. Не думает же Дадзай, что, если кончил он, то Достоевский его отпустит? Он сам не отказался днём от того, что Фёдор ему бойфренд. Парень, друг, мужчина, да хоть любовник или жених — всё лучше русскому слуху, нежели иностранизм в виде бойфренда, но смысл-то не менялся. А раз не отказался, значит, в отношениях всё должно быть поровну. Как минимум, кончить должны оба. Дадзай был абсолютно молчалив какое-то время, пока Достоевский двигался позади, а потом вдруг его начали переворачивать на спину; Осаму поджал одну из ног, чтобы не пнуть случайно Фёдора, и лёг на свои руки — было неудобно; зато наконец он увидел лицо Достоевского, склонившегося над ним и держащего его за одну из ног под коленом. — Можешь освободить руки, — негромко произнёс он, замерев, и Дадзаю понадобились считанные секунды, чтобы сбросить ремень на пол и взять Достоевского за плечи. Их взгляды пересеклись, и свободной рукой Фёдор вновь заправил прядь за ухо Осаму — лицо у него было мокрым, а глаза блестели. — Так тебе больше идёт. — А тебе больше идёт на моём члене, но я молчу, — коротко бросил Дадзай, притянув Достоевского к себе за шею, влажно целуя по скуле, щеке и переходя на губы. Фёдор прикрыл глаза. От поцелуев стало тепло. Он гладил Осаму по голени, пока двигался, и в какой-то момент несколько раз шлёпнулся бёдрами о мокрые и тёплые ягодицы, прежде чем прикусить Дадзая за губу и кончить внутрь. Дадзай замычал, чувствуя, что презерватива на Достоевском не было, и тот лишь ухмыльнулся, когда выпрямился на руках над ним и взглянул в глаза. — Твою мать, — Дадзай выругался, морщась, когда Достоевский выскользнул из него и неожиданно лёг рядом, вместо того чтобы по обыкновению своему пойти в душ. — И что ты можешь сказать в своё, блядь, оправдание? — Выпрашивать у тебя прощение не так уж и унизительно, знаешь ли, — проговорил Достоевский с ухмылкой на лице и закинул на Дадзая руку. — Хочешь, ещё раз попрошу? — Нет уж. На хуй твои извинения, — Осаму фыркнул, но остался лежать, вытягивая ноги наверх и потягиваясь. В комнате царила полная темнота. — Невероятно в точку. Именно туда.