Бог Лесного Стража Авидьи

***

Тигнари не привык посещать подобные места, где выпивка и веселье лилось рекой, но в связи с последними событиями было неудивительно, что многие решили собраться и просто отдохнуть вместе. Ведь за последние месяцы совместными усилиями было выполнено очень много работы по уничтожению плесенников и Зон Увядания, из-за чего многим приходилось отказывать себе во сне и часто в отдыхе. По этой причине, когда появилось столь необходимое время для передышки, даже самые трудолюбивые люди решили присоединиться к устроенному празднику, ведь, так или иначе, отдых был необходим каждому живому существу. Тигнари, который хоть и точно так же проводил в одиночестве бессонные ночи и входил в число этих «трудолюбивых», занимая в нем почетное первое место, все-таки не совсем горел желанием приходить, даже несмотря на действительно ставшее гораздо меньшим количество дел. Потому что, если честно признаться, подобные посиделки он не особо любил из-за шума для его чувствительного слуха, предпочитая более тихую обстановку. Особенно с подозрением Тигнари относился к различной выпивке, которая, хоть и расслаблялся в какой-то степени уставшие тела, все равно пагубно влияла на тех, кто плохо переносил крепкие напитки или же и вовсе не подходил возрастом к подобному… развлечению. Так что для малолетних нарушителей, желавший пропустить «по стаканчику» и существовали люди, которые бдительно следили за ними на различных праздниках, не давая совершить необдуманные поступки. Одним из них как раз и являлся сам Тигнари, как самый ответственный из присутствующих, ведь, помимо того, что пришел он сюда, на самом деле, не для того, чтобы расслабиться, его и алкоголь не интересовал от слова совсем. Однако так вышло, что он никогда не мог отказать в чем-либо своей ученице, которая имела определенное воздействие на своего наставника — особенно, когда причиной ее внимания было здоровье фенека, который как всегда пренебрегал им в угоду жизни и здоровья других. И все-таки Тигнари немного соврал, когда говорил об ответственности в одном числе, ведь Коллеи тоже не стала бы действовать необдуманно, и, честно признаться, фенек глубоко внутри очень гордился тем, насколько чудесной девушкой она выросла. Не замечая, как на его губах появилась теплая улыбка, прислонившись к деревянным перилам спиной, он ненадолго задержал взгляд на знакомой макушке смеющейся Коллеи, которая не так давно вновь предприняла попытку пригласить его присоединиться ко всем остальным, и Тигнари, будучи слабым к своей ученице, с трудом удалось отказаться, сославшись на то, что все еще ждет Сайно, но потом, возможно, подойдет. Сайно… Ветер, ласково коснувшийся слабо дернувшихся ушек, игриво дернул за свисающую серьгу и, засмеявшись звонким детским смехом, покидая, резко ударил в хрупкий барьер принятия неизвестного. И перед глазами мгновенно возникли воспоминания, спустя время ставшие куда сильнее в своих подробностях. Длинные аккуратные пальцы поверх полотенца осторожно вытирали шелковые влажные волосы, задевая тканью чувствительную кожу оголившейся шеи, покрывшуюся мурашками. Только лишь позже Тигнари понял, насколько близко к его телу стоял Сайно — его все еще влажная грудь, едва заметно отражающая свет лампы, прикасалась практически к его собственной, сквозь одежду посылая невыносимый жар. Грудная клетка поднималась и опускалась, при каждом спокойном вдохе и выдохе то опасно близко приближаясь к чужому телу, то отдаляясь от него. При каждом движении его рук, все так же аккуратно вытирающих темный шелк прядей, едва заметно прорисовывались мышцы, перекатывающиеся под кожей, которые невыносимо по абсолютно не имеющей смысла причине хотелось проследить собственными пальцами, убедиться в их истинности, ощутить жар мужского тела. Взгляд темно-алых глаз, неведомо от другого, замечал будто бы радостно бьющийся позади хвост и каждое легкое дергание чувствительных ушек, дрожавших под мягкой тканью и заботливыми ладонями лучшего друга, ставшего в этот момент самым… … близким. Грудь Генерала Махаматры двигалась в унисон с его собственной, соприкасаясь, прижимаясь к влажной ткани, прилипающей к коже. Слишком близко. Интимно. Невозможно и необъяснимо. Кончик пальца Сайно задел свисающую серьгу Тигнари, словно потянув за собой. И Тигнари, сам того не ведая, практически подчинился. Вынырнув из воспоминаний, Тигнари с ужасом заметил, как, не замечая, прижал к голове ушки и практически сам потянулся, чтобы коснуться серьги. Да что же такое с ним происходит?! Вздохнув и на секунду прикрыв глаза, фенек, ощутив ставшую уже привычной щемящую боль в груди и непривычный жар без объяснимой причины потеплевшего лица, одернул руку, прежде чем, убедившись, что никто ничего не заметил, снова прислониться к перилам. Перед глазами до сих пор продолжали стоять сводящие с ума воспоминания. Тигнари просто устал бороться с самим с собой, потому что это было глупо, бесполезно, и безумно тяжело — пытаться победить в том, в чем заранее проиграл бесконечное множество раз по той простой причине, что вечный победитель обладал тем, чем он не обладал сам он — правдой, которую знало сердце, но не ведали мысли. Из него вырвался очередной вдох. Правда, которую он знал, но не был в силах понять… — Не по мне ли вздыхаешь, Тигнари? — за секунду до того, как он бы успел призвать лук, осознание того, что этот голос рядом был знакомым, остановил его, не дав атаковать того, кто прямо сейчас склонился к нему, обдавая обжигающим дыханием вмиг поднявшееся ушко, и выпустил легкий смешок. Ощутив, как сердце внезапно подскочило, Тигнари, обернувшись, замер на месте, стоило внезапно увидеть прямо перед своим лицом сидящего слева от него на корточках прямо на перилах Сайно, опершегося локтями об расставленные колени и внимательно наблюдавшего за его реакцией — как ушки резко вытянулись вверх от неожиданности, как в глазах забилась паника, а лицо внезапно потеплело от вида склонившегося к нему человека. В глазах будто что-то дрогнуло, задрожало, запылало, когда взгляд будто сам собой опустился с чужого лица все еще ожидавшего ответа, плавно обошел шею с выделявшимся кадыком, пока не остановился на одном месте. Собственное наваждение действительно способно свести с ума того, кто не в силах понять самого себя. Словно погружаешься глубоко-глубоко в темную глубину вод неизвестности чувств эфемерного последователя Бога, не имея понятия, когда удастся сделать хотя бы один вдох. Из-за позы Генерала Махаматра мышцы его живота слегка напряглись, казалось, еще больше очерчивая пресс, притягивающий к себе последние лучи вечернего заката; вид близко находящейся мерно опускающейся и поднимающейся груди послал по телу волну воспоминаний холодного дождя и обжигающе горячих ладоней; а в алых глазах темнейших песков Сумеру за смешинками пряталось что-то нехарактерно жадно-нежное, притягательное во всей своей сути иррационально теплой, голодной привязанности. Тигнари делает вдох. — Нари? — немного удивившись молчанию друга, спросил Сайно и, не меняя своей позы, склонился чуть ближе, пытаясь разглядеть в резко побледневшем лице причину внезапного ступора. Ткань одеяния на одной из согнутых ног, медленно очертив крепкое бедро, пала, обнажив гладкий участок кожи. И задыхается. — Ты снова за свое… — с какой-то крайней, щемящей усталостью удается с трудом выдохнуть, чувствуя, как бешено по вискам бьет пульс. Но все же, в конце концов, ему удается взять себя в руки и сделать небольшой шаг назад, уходя прочь от раскаленного жара. — Сколько еще ты будешь вот так подкрадываться ко мне? Знаешь ли, однажды я могу случайно атаковать тебя, Сайно. Наблюдая за тем, как его друг, поднявшись в полный рост, плавно и бесшумно спрыгивает с перил, внешне абсолютно спокойный Тигнари, скрестив руки на груди, мысленно в который раз проклял собственный хвост за то, что выдает его за головой — с самого начала появления Генерала Махаматра то бьется в странном восторге позади, то прямо по икрам и бедрам. — А мне казалось, ты хотел сделать что-то иное, — почти прошептал внезапно в ответ Сайно с необычной серьезностью, и если бы не четкий слух фенека, он бы не уловил в чужом голосе нотки непонятной тяжести, надежды. Но прежде чем он бы успел прислушаться и понять что-либо, стоящий закончил: — Ты вновь выглядишь уставшим. Не понимая, когда и где Сайно так искусно научился переводить тему, да еще и всегда именно на самочувствие лучшего друга, Тигнари, внимательно пройдясь взглядом по стоявшими за широкими плечами Генерала Махаматра молодым людям на наличие в их руках крепкого, слегка дернув кисточкой длинного ушка, все-таки признался: — И все же это не помешает мне исполнять свои обязанности. Ты же сам не раз говорил мне, Сайно, что всегда нужно быть начеку, — голос приобрел тяжесть Лесного Стража Авидьи, привыкшего всегда и везде нести ответственность в большей степени за жизни других существ, и не посмел дрогнуть даже тогда, когда нахмурившийся Сайно вдруг сделал шаг ближе к нему, а сам он, еще не отойдя от сумасшедшего наваждения, сделал шаг назад и неожиданно осознал, что позволил чужому телу практически прижать себя к перилам. Только было успокоившийся хвост, будто без ведома своего хозяина, вновь всполошился от неясной радости настолько ярко, что на этот раз не мог не привлечь к себе внимание своей игривой настойчивостью. И в этот самый момент Тигнари с ужасом осознал, что собственная часть себя практически двинулась навстречу Сайно с жаждой обвиться вокруг крепких бедер довольным пушистым кольцом. Прижаться к обжигающему жару мужского тела обнаженных частей кожи, потереться мягкостью шерсти об твердость прятавшихся за тканью Генерала мышц, потянуть свое же тело до запретного столкновения с чужим пахом… Понять… — Сейчас, несмотря на наше обещание проследить за тем, чтобы никто не натворил глупостей, твоей обязанностью является отдых, — как и было всегда, Сайно всегда твердо стоял на своем, особенно если дело касалось лучшего друга. Глаза Генерала Махаматра цвета багряного заката зыбучих песков, для которого не существовало никаких преград, для любого противника несли в себе тяжесть нерушимой воли, но самые близкие видели в них горящую клятву и что-то бесценно нежное. — Идем. … что чувствуешь… — Куда?.. Погоди, Сайно, а как же!.. — Нари. … Когда твой Бог берет тебя за руку и, переплетая пальцы, тянет за собой.

***

— Солнце уже давно зашло, — произнес Сайно, слегка приподняв голову и устремив взгляд вдаль, прямиком на сгущенную тьму ночного небосвода, среди которого зависла иррационально яркая луна. За его спиной, тихо смеясь, уходили домой последние люди, довольно уставшие после праздника, а Коллеи и вовсе давно ушла вместе с подругой. Тигнари, чье длинное ушко слегка дернулось от довольно громкого чужого смеха, вдохнул, едва сдержав желание закатить глаза, но, несмотря на легкое раздражение, внутри заклубилось тепло. — Я знаю, что ты хочешь сказать, — ответил он, — Но я уже давно не тот юный студент Сумеру, терявший сознание от всего лишь нескольких бессонных ночей в библиотеке. Мы оба уже не дети. Конечно же, Тигнари сразу понял, на что намекал — и уже далеко не в первый раз — его друг, довольно часто при подобных ситуациях напоминая о прошлом, тем самым пытаясь подтолкнуть его к благоразумию. Ведь так уж вышло, что при обучении в Академии Сайно приходились не единожды быть свидетелем того, как совсем еще юнец, с решимостью рвущийся к знаниям, погружался в книги и научные работы с головой, забывая не только о сне, но и даже о еде. А любил напоминать Генерал Махаматра об этом по той простой причине, что именно ему приходилось ловить терявшего сознание друга, а потом насильно кормить, и порой даже со свойственной спокойной угрозой обещать спрятать от него все книги и не допустить к библиотеке, если тот не направится спать в положенном месте. Ранее Тигнари с ужасом вспоминал столь постыдные моменты, но не так давно стыд сменился чем-то более… ужасающим в совершенно ином смысле этого слова. Ведь моменты, которые ранее несли лишь теплоту привязанности… Теплая и такая знакомая рука осторожно смахивает со лба пряди волос, прежде чем прислониться ладонью и остаться там приятным теплом солнечных лучей. Тигнари довольно жмурится в усталом полусне, где-то на периферии ощущая под головой мягкость чужих коленей. Грудь практически вибрирует от готового вырваться урчания от осторожных прикосновений нежных пальцев в волосах, от которых подергиваются во сне кончики ушек, которые аккуратно обходят стороной, зная об их чувствительности. Сайно снова удалось уложить его спать после очередной потери сознания от усталого истощения. Сайно снова стал его личной и единственной колыбельной. … стали самым настоящим пламенем чувств. — Ты человек, который во вред себе с невиданной упорством продолжает не обращать внимание на самого себя, да еще и, пытаясь это скрыть, ведет себя не лучше ребенка. И далеко не впервые, — голос Генерала Махаматра крайне серьезен, но от последних слов по телу пробегают мурашки, когда слух улавливает нотки тепла. — Ты тот, о ком я всегда буду беспокоиться. И в этот самый момент Тигнари чувствует, как все то, что скапливалось долгое время внутри, сводя с ума неизвестностью, мгновенно вырывается наружу беспощадной волной. — Ты всегда это делаешь. Беспокоишься обо мне, напоминаешь думать о себе, при этом забываешь, что ты и сам всего лишь человек. Ты тоже устаешь, но никому стараешься не показывать это. Даже мне, — вырывается с щемящей нежностью. Тигнари, уже не думая ни о чем, делает шаг вперед, вторгаясь в чужое пространство и, сделав вдох, приближается лицом к другому, — в алых глазах проходит трепетная рябь — прежде чем выдохнуть: — Но что же ты делаешь со мной, Сайно? Его руки точно под наваждением поднимаются и ложатся на чужие плечи — кончики пальцев, ощущающих жар другого тела даже под одеждой, сводит приятной взволнованной болью, а пульсация сердца в ушах настолько громка, что кажется невозможной. Кажется невозможной эфемерностью момент, когда Сайно, слегка склонив голову, вдруг медленно приближается и, прислонив лоб к его собственному, выдыхает, опалив дыханием губы: — То же самое, что и ты со мной. Ты пробуждаешь во мне всё то, что я прежде никогда не чувствовал. — Сайно… — лишь одними губами, практически ощущающими собой мягкость и тепло других. Оба их тела соприкасаются грудью друг с другом, будто наяву ощущая сердцебиение напротив. Ты и есть… — Ты действительно… — обжигающий выдох вновь опаляет его губы хриплым голосом Сайно, рука которого медленно поднимается и, лишь на секунду остановившись, проникает за чужую спину, чтобы прижаться позади практически у бока ладонью, будто поддерживая на весу. Задрожавшие на чужих плечах кончики пальцев, сомкнувшись крепкой хваткой, зарываются глубже, словно пытаясь проникнуть через слой одеяний, а затем расслабляются, неожиданно потеряв все силы. … мое все.

***

То, чего Тигнари так долго не понимал, всего лишь в один момент стало для него ворвавшимся в голову осознанием, долгое время таившимся в сердце. Как же, ну как же он был глуп. — Я и правда… — вырывается с прерывистым вздохом едва слышимо. Его пальцы зарываются в белоснежные волосы, погружаясь в мягкость длинных прядей, когда обжигающее жаром пустыни тело прижимает его к закрывшейся двери дома. Он не заканчивает фразу, выпустив тихий полу стон и чуть склонив голову вбок, когда теплые губы касаются его шеи, прижимаясь к бешено пульсирующей вене, чтобы, словно впитав в себя с секунду пульсацию жизни, провести дорожку поцелуев до самой ключицы. Прижавшиеся к голове ушки, чуть глуша слух, будто погружают его в пустынный океан, через который пробивается лишь шуршание падающей на пол одежды и тяжелые выдохи обоих. Как же он был слеп к своим собственным чувствам. Пушистый хвост, до этого интенсивно бьющийся позади до характерного постукивания об деревянную дверь, скользнув игривым кончиком по чужим бедрам, проникает за спину, чтобы обвиться вокруг талии настолько, насколько позволяет его длина, будто стараясь пригреться. Заметивший это Сайно, оторвавшись от его шеи — рубиновые взгляд его глаз, от которых перехватывает дыхание, горит впервые яркими эмоциями всегда сдержанного Генерала Махаматра — чуть приподняв голову, оставляет ласковый поцелуй на нежном ушке прямо у свисающей серьги, которое, мгновенно вздрогнув из-за чувствительности, поднимаются вверх, в то время как второе ушко продолжает прижиматься к голове. И Тигнари не имеет возможности прийти в себя от щемящей внутри привязанности, готовой поглотить Сайно целиком силой своего тепла каждый раз, когда тот спрашивает разрешения на свои действия и всегда останавливается, чтобы убедиться в том, что не причиняет никакого дискомфорта или боли. Он действительно так сильно беспокоится о нем. — Архонты, Сайно… — тяжело дыша, произносит фенек, едва ли не скатываясь спиной по двери чувствительной лужей, стоило чужой ладони проникнуть под одежду, обойти поджавшийся в себя живот и прикоснуться к ореолам сосков, то чуть сжимая один из них пальцами, то слегка оттягивая. — Нет, это всего лишь я, — намеренно серьезный, пускай даже охрипший голос действует на него настолько, что Тигнари даже не осознает, что тихо прыснул от смеха, а затем охнул, когда Сайно, явно решив, что ослышался, приподнимая голову, на какое-то мгновение прижался кончиком носа к выемке у шеи. Но фенек не дает ему усомниться в чем-либо, и, обхватив обеими руками такие же горячие, как у него щеки, начинает оставлять неловкие, слегка смазанные поцелуи по всему лицу Сайно — губы, веки, щеки и даже едва заметно влажные от пота виски у самых корней волос он не оставляет без внимания. С каждым новым прикосновением губ Сайно расслабляется, а затем, как только его прекратят осыпать поцелуями, вновь возвращается на одно из самых чувствительных мест Тигнари. В паху начинает невыносимо тяжелеть — ведь единственный человек столь постыдно снова обнаружил с безумной легкостью его слабое место — и тот факт, что к другому ушку вновь припадают с поцелуем, а чужая нога и вовсе, раздвинув ноги, прижимается коленом к болезненно-сладкому месту, не помогает унять слишком заметную дрожь реагирующего тела и остановить собственный хвост от позорного трения об крепкие бедра и обнаженный живот. Легкий и полный тепла смешок, раздавшийся после этого, свидетельствует о том, что Сайно очень хотел пошутить, но сдержался, особенно когда, решив действовать в отместку, Тигнари с горячими от смущения щеками, схватившись за чужие обнаженные плечи, опускается чуть ниже до самых лопаток, чтобы игриво, вновь поднимаясь выше, провести чуть заострившимися ногтями по спине до появления покрасневших дорожек. — Нари… — стон, вырвавшийся из чужих губ, фенек захватывает своими, случайно столкнувшись с зубами, однако обоим все равно на отсутствие опыта в том, что один из них долгие годы хранил как тайну, а другой не мог понять свои же чувства. Когда Тигнари ощущает сильные руки на своих бедрах, которые приподняли его и вынудили обвиться вокруг талии, он не в силах оторваться от губ Сайно и языка, творившего с его собственным бесстыдные вещи, и потому не сразу обнаруживает себя на кровати с нависшим над ним Генералом, чьи белоснежные волосы, касаясь красной кожи щек, вызывают небольшую щекотку. На целый миг время вокруг них, смотрящих друг другу в глаза — сила ответных чувств сводит с ума своей нереальностью происходящего — будто бы замирает, давая в полной мере осознать, как они хватают стоны друг у друга губами, делятся своим тяжелым обжигающим дыханием и оставляют на коже покрасневшие следы засосов. На целый миг время бежит с невыносимой скоростью. Каждое прикосновение рук и губ по изгибам тела Тигнари разжигает невыносимое пламя в его сердце, которое возгорается с новой силой, когда Сайно, опустившись ртом на его истекающий смазкой член, убирает за ухо мешающую прядь белых волос и открывает вид на свои покрасневшие щеки с опьяненной дымкой рубиновых глаз. От этого зрелища поджавшиеся пальцы ног скребутся об простыни, а изо рта вырывается такой громкий стон, что от смущения он поспешно закрывает рот двумя руками и выгибается спиной до хруста, простанывая уже прямо в ладони, когда Сайно внезапно с постыдным хлюпом отрывается от влажного от слюны члена, чтобы затем точно нарочно явно прикоснуться языком прямо к уздечке, слизывая оттуда белесую вязкую жидкость. Его сердце просто переполнено эмоциями, сводящими с ума. Его тело пылает, изгибается от прикосновений обжигающих и скользких от масла длинных пальцев прямо внутри него, а губы покалывает сладостной болью слегка кусачих поцелуев. Но по-настоящему Тигнари сходит с ума, когда оказывается поверх чужих коленей с разведенными в сторону ногами, оседлав пульсирующий изнутри член, при каждом случайном движении раскрывающий горячие стенки все шире и головкой задевающий сладостную точку. — Тигнари, — пальцы на его бедрах скользнули выше, прикосновениями подушечек просчитывая ребра и собирая капельки пота. — Нари, посмотри на меня. Выдохнув ртом и постаравшись унять сладкую дрожь тела, которое умоляло его двигаться прямо сейчас, Тигнари практически по-настоящему проскулил, когда ствол проник еще глубже — хвост завилял как сумасшедший, ударяя по чужим коленям, а ушки поджались как можно сильнее к слегка влажным от пота волосам, но фенек, даже превращаясь лишь в одно сплошное удовольствие, не дал себе совсем потеряться в абсолютно новых для себя ощущениях и чувствах. То, что Тигнари чувствовал к лучшему другу, было не только восхищением. Слегка приподнявшись на коленях при помощи лежавших на животе Генерала Махаматра рук — кончики пальцев рук закололо от того, как же безумно приятно ощущались крепкие натренированные мышцы — Тигнари, медленно опустившись на член обратно, поцарапал ногтями кожу чужого живота, когда головка вновь попала по нужному месту, а собственное тело сжалось вокруг ствола еще теснее, и только после смог поднять голову. То, с чем Тигнари сравнивал свои чувства, было не только поклонением почитателей своему Богу. Сайно лежал на спине, распластавшись под ним, с абсолютно красными щеками и затуманенным взором, и смотрел прямо на него, не отрывая завороженного, полного нежной любви взгляда, как будто не существовало ничего другого в его мире. Как будто сам Тигнари был его миром. — Сайно, — сорвавшийся голос лишь из-за одного произнесенного имени послал волну невыносимой привязанности, греющей в груди. Глубокий толчок в нем из-за поднявшихся вверх бедер, упавшее на чужую грудь тяжело дышащее тело, руки на его взмокшей спине, прослеживающие линию позвонка — это все было лишь из-за одного человека, которого Тигнари вот просто и безумно сильно… — Я… — Я знаю, — мокрый, нежный поцелуй в висок и прижавшийся к горячей щеке кончик носа. … любил. Сайно не был Богом в прямом смысле этого слова. — Я тоже, мой Нари. Но для Тигнари он был всем.

***