Судьбы

      Легко ли девушке – потомку самураев в Париже? Не то чтобы Кагами была японкой до мозга костей. Нет, кимоно она не носила, хотя была уверена, что мать прячет парочку в гардеробной размером со среднестатистическую квартиру. Визуально юная мадемуазель Цуруги легко вписывалась в разношёрстное французское общество, но вот душа... Как проникнуться увлечениями других, не растеряв при этом собственных ценностей, она не знала. Да и были ли у неё свои ценности? Свои, не навязанные.       Здешние девчонки носили дреды, перехватывали ленточками хвостики, красили пряди у лица в яркий цвет. Да что уж там, местные парни не брезговали ни краской для волос, ни лаком для ногтей, ни, на худой конец, тоннами геля для укладки. Кагами уже много лет не расставались с одной причёской. Той, что посоветовала незрячая мать. Женщина была уверена, что строгая стрижка без излишеств красит дочь. И сложно её упрекать. Она без зрения видела больше, чем многие из её окружения с «единицей» на оба глаза. Кагами была красавицей. Изящной, строгой, опасной. Шпага – ни дать ни взять.       Томоэ Цуруги с детства растила девочку разносторонним ребёнком. Кагами уверенно стояла на коньках и на раз-два могла прыгнуть какой-нибудь аксель. Кагами фехтовала лучше десятка мальчишек-ровесников и не боялась бросать вызов новым, более сильным соперникам. Кагами брала в руки акварель с кистью и играючи создавала шедевр, да такой, которой оживал в глазах смотрящего.       Казалось, этой девушке было подвластно всё. Не умела она лишь одного – проигрывать. Вселенной не нужно повторять дважды. Видимо поэтому юной Кагами был послан тяжелейший урок. Учитель – сама жизнь – принял обличье зеленоглазого блондина с очаровательной улыбкой. И Кагами вновь доказала, что может всё. Шутка ли – стать девушкой едва ли не самого завидного жениха во всём Париже, суметь очаровать юношу, воспитывающегося в ещё большей строгости, чем она сама? Попутно она обзавелась подругой, коих не было с детства, и познакомилась с карманным драконом, наделяющим невиданной силой.       Путь был тернист. Кагами боролась за свою любовь, точно онна-бугэйся за господина – самоотверженно и рьяно. Но уступила, проиграла, осталась ни с чем.       – Возьми себя в руки, дочь самурая, – расползался ядом под кожей внутренний голос.       – Возьми себя в руки, дочь самурая! – отчитывала мать, ругая за оплошности на тренировках.       – Возьми себя в руки, дочь самурая!!! – в панике кричал Адриан, пока Бражник аки дьявол искушал и нашёптывал свои приказания.       Хотелось схватить синай, но не для очередной тренировки с матерью, а чтобы разрушить им весь мир. Хотелось преподать урок каждому, кто помешал её счастью. Хотелось поквитаться с врагами, а затем и с самой собой, но что-то щёлкнуло внутри, что-то сломалось. Несгибаемая Кагами позволила себе неслыханную роскошь – слёзы. Хорошо, что мать не видела. Но чем больше капель падало из раскрасневшихся глаз на идеально отглаженные складки юбки, тем тише вели себя внутренние демоны. И Кагами открылась простая вещь – она имеет полное право быть слабой.       Она уступила победу, но впервые в жизни приняла проигрыш с достоинством. Она нашла в себе силы подняться с колен, вновь заговорить с теперь уже бывшим парнем, не отводя взгляда, и даже подтолкнуть его к той, кто действительно был его половинкой. Прежде Кагами не верила в эту любовную чепуху. Она вообще скептически относилась к приметам, поверьям и предсказаниям. Не складывала бумажных журавликов, не мечтала о любви с первого взгляда. Она умела ставить цели и достигать их, а теперь научилась проигрывать, научилась отступать с гордо поднятой головой.       Жизнь жестока, но справедлива. Вслед за горечью разочарования всегда идёт сладость новых открытий. Кагами увидела его – Феликса. Точь-в-точь Адриан, но иной внутри. И это чувствовалось даже на приличном расстоянии. Дерзкий, смелый, прямолинейный. Взгляд хищной птицы, манеры лондонского аристократа. Увидела и забылась, потерялась в зелени глаз, растаяла словно снежинка на ладони. Все постулаты, законы, правила – всё, чему учила строгая мать, полетело к чертям.       Хотелось соглашаться на все авантюры, что предлагал неугомонный Феликс: вложить тонкие пальцы в его приветливо протянутую ладонь и бежать следом за ним по стремительно темнеющим улицам куда-нибудь далеко-далеко, расталкивать плечами нерасторопных прохожих и даже не извиняться за непозволительную грубость, сбросить каблуки и шагать по тротуару босиком, упасть в его руки и осторожно коснуться губ, целоваться до умопомрачения и знать, что никто не запретит, не упрекнёт, не осудит.       И если бы мир делился на чёрное и белое, Кагами именно так бы и поступила. Но она затерялась, запуталась в полутонах реальности, так и не осознав, что хорошо, а что плохо. И допустимо ли делить поступки на до тошноты опостылевшее «хорошо – плохо». Повиноваться матери хорошо? А заглушать собственные мечты тоже хорошо? Для кого? Кто вообще это придумал?       – Ты должна быть дома через пятнадцать минут, – холодно отчеканивает в телефонную трубку мать.       – Ты не обязана во всём с ней соглашаться. Ты её дочь, но не её собственность, не её часть. Ты лишь продолжатель династии, новое поколение, – горячо шепчет парень, не отрывая от лица девушки проницательного взгляда.       И Кагами с непривычно мягкой улыбкой на лице позволяет Феликсу взять её за руку.