Sempervivum

1892-1893

— Я скоро вернусь, колючка. Но Мэдди всё равно дулась, рассматривая медленный зимний рассвет за окном. Она перелезла через его ноги, уселась на краю кровати и закуталась в мягкую верблюжью шерсть своего пледа. Было горько, оттого что декабрь закончился неожиданно быстро: сегодня Уилл собирался достать билеты на поезд и свой старый потёртый саквояж. — Всего месяц. — Энрике говорит, тебя не будет до весны. Уилл улыбнулся: — Ты так сильно будешь по мне скучать? Мэдди фыркнула и склонилась к медной жаровне, чтобы скрыть слёзы. Угли полыхали малиновым, нагревая комнату. Мэдди разворошила их кочергой с приделанным рычажком. Искры сыпались на поддон и гасли на лету. Оставалась какая-то жалкая короткая праздничная неделя — и сразу после Последнего дня года Уилл уедет в Аэруго, чтобы присутствовать на Совете. Мэдди это пугало. Она была так счастлива последний год. Она не хотела думать о будущем, словно могла законсервировать время в жестяной банке: все эти дни, часы, минуты, проведённые под плоской крышей ишварского домика доброго великана Энрике. Разве можно её винить? Мэдди плюнула в жаровню, угли зашипели. Теперь всё закончилось. Уилл вздохнул, поднявшись с кровати. Красный дракон был как горящие угли на его плечах: малиновый, алый, бордовый с переливающейся чешуёй и раздвоенным языком. Уилл сел рядом. Он обнял её и погладил своевольные волосы Мэдди, заплетённые в две пушистые косы. Это Уилл их расплетал, переплетал, подшучивая над её школьной причёской. Мэдди не возражала. Сейчас он внимательно следил за её насупленным лицом. — Мэдди, — мягко позвал он, — хочешь, я опять надену бареттину и буду читать тебе аэруганские стихи? Мэдди улыбнулась, вспомнив синий рыбацкий колпак с помпоном-хвостиком, который оказался в одном из старых сундуков Энрике. Она покачала головой: — Почему ты ничего не расскажешь мне? — Потому что это опасно, дурочка. Она тряхнула головой и сбросила руки Уилла, подбирающиеся к её груди. Тонкие лямки сорочки упали с плеч, мурашки рассыпались по её телу, соски затвердели от холодного шёлка. Мэдди натянула на себя плед. — Уилл. Он высвободил её запястья, стал целовать голубоватые веточки вен, тонкие линии, едва различимые на нежной коже, которые вели к испуганному сердцу в её груди. — Если это опасно, зачем ты едешь? Уилл поднял на неё весёлый взгляд и усмехнулся: — Потому что я трус, милая. Всегда им был. Если я не успею появиться на Совете, то очень скоро я не опоздаю угомониться на кладбище. Она побледнела и выдернула свою руку. — Это ни черта не смешно. — Это чистая правда. Больше десяти лет я жду, что мой отец взорвётся в автомобиле, как мой дядя, будет отравлен, как мой дед, или просто переборщит с морфием, как мой прадед, — Уилл прислонился губами к плечу Мэдди и поцеловал скульптурную ямку над её ключицей. — Хотя моего прадеда, может быть, тоже отравили. Мэдди хмурилась и молчала. — Essa é a mais pura verdade! Мэдди пихнула его в бок: теперь, чтобы дразнить свою глупую подружку, он легко переходил на язык Аэруго, чёрт его подери. И уши Мэдди всегда розовели от удовольствия, хотя она почти ничего не понимала. — Я жду, милая, когда мой отец умрёт, и Совет выберет нынешнего эрдэйро сереном, мой семилетний племянник станет касулло, а я, наконец, смогу жить так, как хочу. Делать то, что я хочу, — Уилл уверенно скользнул ладонями вниз по шёлку, повторяя мягкую округлость её полной груди. Его руки умели быть настойчивыми. Мэдди пришлось дышать чаще. Нежность превращалась в тлеющее желание. Она откинулась назад, позволяя пальцам Уилла играть с возбуждёнными сосками, а его губам — исследовать плавные линии её плеч. — Изнутри ндрангета выглядит не так красиво, как в гангстерских романах, — шепнул он на ухо, прижимая Мэдди всё ближе к себе и проясняя свои намерения. Она опустила руку на пояс его пижамных штанов. Уилл недовольно шикнул: — Шшшш, здесь не будет самообслуживания. Мне нравится, когда ты сидишь смирно вот так и молчишь. — Я… Уилл… — Shh! Apenas nao fales, a minha pequena. — Уилл! — Невежественная девчонка, — он повалил её на кровать, всовывая колено между её ног, — совсем меня не понимает. Вы бездельничали на моих уроках, мисс Тодд? Я подумаю, что с этим можно сделать. Он поцеловал её в губы, и Мэдди обвила руками его шею. Солнце уже выкатилось и плыло над плоскими крышами, прогревая воздух до смехотворно низких для юга температур. Будет холодно и сухо до конца января, когда вернутся муссоны и потрескавшаяся земля получит свою скромную порцию влаги, чтобы в каньонах расцвели кактусы, разрослись полынь и арника. Чтобы корявые остистые дубы и горные пихты ярче зеленели на красных камнях. Чтобы заячья капуста смотрела в небо своими белыми звёздчатыми соцветиями. Мэдди закрыла глаза. Он целовал, и она сминала руками прохладные простыни, выгибаясь и тяжело дыша. Внизу загремела входная дверь. Сдвоенный топот босых ног прокатился по коридору. — Дагэ-гун! Дагэ-гун, пришёл человек с Юга. Тебя внизу ищет дагэ-цзы. Сюэн стоял на пороге, распахнув дверь. Гогглы с защитными пластинами съехали на выпачканный лоб, к ним крепилась увеличительная лупа. За плечом синезийца пряталась невысокая Мелита. Уилл запустил в них подушкой и громко засмеялся, поднимаясь с кровати. Мэдди поправила ночную сорочку. Она почувствовала парализующую тревогу. Ледяной страх сжал её грудь, и Мэдди натянула плед до подбородка.

***

Когда ему исполнилось десять, семья превратилась в самое абстрактное слово на свете. Сложное. Непонятное. Семья состояла из немногословных мужчин. Бабушкин дом под черепичной крышей с отсыревшими углами ничем не напоминал огромный замок серена в Белу. Анфилады комнат и крытых галерей, глухие внутренние дворики, ниши со статуями воинов — всё это было чужим и страшным. Когда-то «ндрангета» означала доблесть, но со временем доблесть забылась, остались только сила и власть. Власть страха. Предметы роскоши показывали статус, коллекция оружия служила традициям, скрытые ниши и тайные проходы потворствовали заговорам и убийствам. Уилл изучил всё: нет ничего проще, если ты худой и юркий, словно ящерица. Уилл лазил по стенам и башенкам, отделанным снаружи изразцами. Он знал, что в главный каминный зал ведёт два чёрных хода. Он быстро открыл, где находятся крепостные колодцы, цитадель, полуразрушенные воздуховодные шахты до самого океана и хранилище с сейфовой дверью. Он нашёл тайники в старых рыцарских доспехах и один пыльный клад: монеты в истлевшем парчовом мешочке и иссохший молитвенник. В девять лет он обрёл собственный мир, и мерцающий газовый фонарь освещал мальчишеские прогулки в запутанных коридорах, где можно прятаться несколько дней, украв еду на кухне. Его находили, наказывали, били и возвращали в правое крыло, к прислуге, а через месяц приставили к нему однорукого Энрике Ферра. Уилл был упрямым и очень смышлёным ребёнком, он быстро понял, что Энрике — изгой, возможно, не такой как он, чистейший террино, очутившийся на севере, но определённо изгой, отверженный всеми, лев-одиночка. Скоро Уилла определили в лицей: он редко сбегал в замок, ибо давно обследовал там каждый кирпич. Он слонялся по шумным портовым улицам Белу. Он дрался, воровал и отсыпался на городской крепостной стене, подкупив теннетов старинными серебряными монетами из тайника. У гиганта-воспитателя он научился ждать своего часа, а ещё привык выносить много одиночества. Он перестал скулить по ночам, вспоминая домик бабушки у обрыва и веревочный спуск на пляж. Уилл почти избавился от южного акцента, он стал злее и точнее бить. Он любил дурить людям голову, смешивая диалекты, и бросался дерзкими словами. Так он попал в самый дорогой бордель отца в Белу, и когда девушки в прозрачных платьях окружили касулло, причитая, какой он уже взрослый и прехорошенький, Уилл вышиб плечом бумажные ширмы и выкатился в сад, как тот самый террино, деревенский увалень-рыбак с прибрежного юга. Среди мраморных колонн, увитых виноградом, и подстриженных апельсиновых деревьев сидела Янь Чжэнь-цзэ — его Янь-Янь — тонкая и гибкая, как ивовая веточка, с тёмными девичьими косами до земли. Журчание фонтана, наверное, напоминало ей о родине, она перебирала струны сансина и тихо пела. Длинные рукава розовой шэньи развевались на ласковом ветру. Впервые в жизни Уилл понял человеческую красоту. Янь-Янь тоже оказалась изгоем, затворницей, отделённой от других девушек разрисованными ширмами. Они столкнулись с друг другом, как два шарика, пущенные по склону. Чёрные глаза Янь-Янь, нежно переплетённые пальцы рук, разговоры в ночном саду под хор цикад и журчание фонтана — те три года почти стёрлись из милосердной памяти. Ничего не осталось, кроме тупой боли, серого пепелища ярости и ненависти к клеймам на собственном теле, к Красному Дракону, под чьим стягом судили Янь-Янь, а его, полуживого и опухшего от крови, заставляли смотреть. Он обманул серена, он украл имущество серена, он предал серена. Беременную Янь-Янь, потерявшую невинность с касулло, приговорили выплатить долг за несостоявшийся Юфу Мидзяй. А сам касулло, как любой человек серена, нарушивший клятву и взявший без спроса его женщину, должен был понести наказание. Маленькая Янь-Янь не вынесла работы в самом дешёвом приграничном борделе. Её потяжелевшее тело больше не имело высокой ценности. Когда каменистая земля засыпала погребальный саван Янь-Янь с маленьким комочком, примотанным к мёртвым рукам, Уилл уже знал, что сделает: порох легко достать у синезийских торговцев, ещё легче — расставить по коридорам бочки, опутать всё фитилями и не задеть правое крыло с добрыми кухарками, конюхами и шофёром. Уилл хотел разнести по кирпичику большой каминный зал с рыцарскими доспехами и длинным столом, возле которого стояла Янь-Янь в шэньи с порванными рукавами и соглашалась на всё, что ей приказывали, потому что иначе они грозились казнить касулло на её глазах. Разумеется, гладиусы отца блефовали, но девушка поверила, Янь-Янь думала, что спасает его. И утром двадцатого марта тысяча восемьсот восьмидесятого года, восточная стена замка серена в Белу взлетела на воздух. Белые камни и изразцовые осколки плит усеивали два квартала. Замок серена пал — впервые за два века. Уилл приготовился к смерти. Он ждал смерть. Велел плачущему Энрике сбежать в Аместрис или в Крету. Но отцу понравилась жестокая выходка младшего сына, хотя серен потерял полтора десятка своих лучших гладиусов, а фамильный дом был раскурочен, как раздавленный телегой гранат. Серен позволил касулло скрыться до приговора Совета. Прошло ещё несколько лет. Когда у серена осталось всего двое сыновей, он превратился в сухопарого старика, слишком немощного для попыток зачатия от молоденьких проституток — и Совет Девятерых словно забыл выходку сбежавшего касулло. Династия была важнее взорванных кирпичей и жизней гладиусов. Семья нынешнего эрдэйро, Диего Катальдо, состояла из двух сыновей. Эти мальчишки и девятый касулло, Франко Катальдо, были единственной преградой на пути новой войны, кризиса передачи денег, власти и новых рек крови девяти семей Совета. Уилл много лет не видел ни одного гладиуса — теперь один из них воочию стоял перед ним: в чёрной рубашке, расстёгнутой до груди, чтобы танец Красного дракона на шее и плечах был заметен всем, как и безупречно пошитый костюм лучшего головореза серена. Сколько оружия скрывали ярды тончайшей шерсти, атласа и хлопка? Сколько отравленных пуль было спрятано в плечевой кобуре? Сколько смертей причинили его холёные руки? — Em nome do Sereno, dou-te as suas saudações. — Привет, Рикардо. Много чести для одного меня. — Ты забыл свой родной язык у чужестранцев, касулло? — Рикардо Вердино окинул взглядом комнату, больше всего напоминавшую жилище благочестивого ишварита. В дверях застыл полуголый синезиец в комбинезоне механика и юная девушка с вьющемися волосами кретянки. Сюэн и Мелита глядели во все глаза. Уилл боялся, что сейчас спустится Мэдди, но Энрике всё понял правильно, и затолкал своих crianças, как он их называл, обратно на кухню. — Когда-то ты делал всё, чтобы я забывал с трудом, Рикардо, — спокойно произнёс Уилл, выходя вперёд. Он больше не хотел чувствовать себя уязвимым перед людьми серена. — Я вижу, однорукий виаду до сих пор неплохо тебя тренирует. Ты стал крупнее с нашей последней встречи. — А ты постарел, Рикардо Вердино. — Я выглядел бы лучше, если бы в моей спине не застрял осколок от взорвавшейся стены, касулло. — Лихие были времена, гладиус. Тебе повезло. Рикардо рассмеялся и спрятал прядь кудрявых волос за ухо с блестевшей золотой серьгой. — Ты до сих пор дерзишь старшим, — сказал он после паузы, — и выбираешь общество визжащих баб с размалёванным виаду. — Не могу сказать, что мне нравятся вооружённые до зубов мужики. Я вижу, у тебя есть ко мне дело, Рикардо, и ты пришёл в мой дом не болтать. — Совет послал меня, — Рикардо Вердино, по прозвищу Бык, протянул конверт, и Уилл побледнел. Он знал, что внутри. Гладиус надел шляпу и усмехнулся: — Теперь будет труднее сбежать, Франко Катальдо, девятый касулло. Мой долг исполнен. Совет Девятерых официально ждёт тебя. Он развернулся и направился к двери, поскрипывая идеально начищенными ботинками. Плотное кашемировое пальто небрежно обрамляло плечи. Уилл помнил Рикардо очень хорошо. Он не был среди гладиусов, приходивших к Янь-Янь, когда её бросили в придорожный бордель, где через пару месяцев она повесилась. Поэтому Рикардо выжил, он спал в общей казарме, а Уилл не закатил под его кровать отдельный бочонок пороха. — Я приду, гладиус. — Разумеется, касулло, — Рикардо остановился у порога и, обернувшись, добавил: — Твой отец совсем плох. Эрдэйро давно готов принять Дракона. Все твои ванджело должны об этом знать. Уилл кивнул. Он забрал со стола сигареты и спустился вслед за ним, ступая босыми ногами мраморным плитам дома Энрике. Он вышел на крыльцо. Облетевшие ветки пиростегии дрожали на ветру, похожие на спутанную сеть или верёвку. Гладиус сел в машину, длинный пятидверный катран тронулся с места и поехал. Уилл увидел ещё несколько машин, и представительство серена покинуло ишварский квартал Раш-Вэлли. Интересно, что на это скажет Лаки Лучано и его молодой набирающий силу Синдикат? У Уилла никогда не было своих ванджело, от денег ндрангеты всегда за милю несло болью и смертью. Всё изменилось, когда в его жизни появились Мэдди и Сюэн. Они проели его небольшие запасы, и скоро вся компания оказалась на грани голодной нищеты. Уилл ничего не имел против, но два подростка, забравшиеся в деревянный кузов Бьюика, всё изменили. Ему пришлось вернуться к Энрике, занять у него денег и начать собственное дело. Он никогда бы не стал держать бордель, заниматься вымогательством или опийными караванами из Империи Син. Уилл сделал ставку на лучший алкоголь без акциз для всех заведений востока и юга Аместриса. Сеть быстро разрасталась и стала процветать. Тогда Совет заметил успехи касулло в чужой стране. И это было очень вовремя, Уиллу совсем не хотелось драться с Лаки и всеми дикими гангстерскими бандами Аместриса. По иронии судьбы, имя отца защитило его спустя столько лет. Уилл услышал позади шум. Он потушил сигарету и обернулся. За дверью стояла Мэдди в длинном свитере и домашних штанах. Сюэн вертел в руках какой-то инструмент. Мелита, как всегда, молчала, а Энрике хмуро ему кивнул. — Скоро намечается праздник, не так ли? Где девушки ставят на подоконники свечи и вешают венки остролиста? И пир на несколько дней? — спросил Уилл и зашёл в дом. Мэдди смотрела на него долго и очень серьёзно. Мелита несмело улыбнулась, Сюэн кивнул и закрыл за ним дверь. — Feliz ano novo, que quer que fosse, — пробормотал Энрике и вздохнул.

***

Последний день года в Раш-Вэлли отмечался невероятно шумным праздником с фейерверками, карнавалами и весёлыми пирушками. Мэдди знала, что в других городах обычно дело ограничивалось семейными ужинами и символическими подарками, оставленными под окном или под дверью того, кого хочешь одарить. На подоконники ставили зажжённые свечи, чтобы счастье и добро из следующего года не разминулись, не прошли мимо. Вокруг дома Энрике было темно и тихо. Ишварский священник затянул призыв на зарен-гах, и верующие потянулись к молитвенному дому за белым забором. Где-то далеко в городе гремели шутихи и хлопушки. Мэдди не знала много о религиозных праздниках ишваритов, но в большом храме дымился алтарь с зажжённым священным огнём, и мужчины в накидках, с покрытыми ртами, торжественно входили в святилище, чтобы не осквернить дух Ишвары собственным дыханием. Мэдди выглянула из окна, декабрьский вечер освежал голову морозной прохладой, но сегодня никто не ждал снега. Энрике вытащил на террасу стол, несколько стульев и раскалённые жаровни с углём для обогрева. Мелита развешивала на голых лианах пиростегии синезийские фонарики. Сюэн мастерил какую-то круглую штуку в углу. Уилл расстилал пледы и подушки. Погасший солнечный свет всё ещё отливал золотом в его вьющихся волосах, и Мэдди долго изучала его лицо, словно видела впервые. Она отмечала лучи морщинок на скулах от слишком широкой улыбки, горизонтальную складку на переносице, когда он, хмурясь, звал Сю или залезал на стремянку с гирляндой фонарей, помогая Мелите. Она запоминала его странные карие глаза, которые поразили её ещё тогда, на школьном дворе в пыльном Де Сото. Мэдди была не в силах не смотреть на него, не разгадывать каждое движение рук, мимолётный наклон головы, улыбку. Она жадно ловила любой разговор, доносившийся смех, его мальчишеские препирательства с Энрике. Она хотела сохранить навсегда всё, что видела, слышала и знала. — Querida, venha cá e me dê um beijo! — крикнул Уилл. Энрике, стоящий рядом со скатертью в руках, растроганно заулыбался. — Что он сказал, Энрике? — спросила Мэдди, высунувшись из окна. — Minha cara senhora, — прогремел в ответ Энрике и блеснул непрошеной слезой, — Франко зовёт тебя, красавица. — Уилл, я не приду на ваш детский праздник, если ты будешь валять дурака! Уилл что-то воскликнул по-аэругански и схватился за сердце, как театральный любовник. Мелита прыснула со смеху, а Сюэн включил свой цилиндрический механизм, который оказался самодельным патефоном, с крутящимися боками. Жестяные бока крутились, и цилиндры разбрасывали звёздчатый свет на лужайку, как тысяча маленьких кружащихся бабочек или снежинок, или чего-то ещё, столь же праздничного и волшебного. Мелита взвизгнула и захлопала в ладоши. Сейчас она выглядела совсем девчонкой, очень далёкой от сигаретного дыма «Хризалиды», от оглушающей музыки и звона дорогого хрусталя. Сюэн важно поправил рукава дапао, и смеющаяся девушка поцеловала в его щёку. Он не отшатнулся. Сюэн прикоснулся к своей щеке, на его лице медленно появилась улыбка. А потом он вернулся к своему изобретению, нажал на несколько кнопок — и патефон заиграл. Мэдди узнала музыку: первые такты ригонды, мягкие переливы аэруганской гайты, флейты и виолы. Тамбурины задавали мелодии ритм, от которого хотелось кружиться и притоптывать. Она словно очутилась на каком-нибудь ярком фестивале в большом приграничном городе или услышала иностранную радиопередачу, когда была одинокой фермерской девчонкой. Её сердце сжалось от нежности. Это Уилл его попросил. Мэдди все уши прожужжала ему про дурацкую ригонду. — Иди сюда, любимая, Сю сяньшэн утверждает, что ты совсем не умеешь танцевать. Мэдди вылетела из комнаты, на ходу застёгивая туфлю: — Сю! Ты получишь у меня! Она вправду не умела танцевать в паре. Когда Уилл подал ей руку и поклонился, кивнув подбородком, как какой-то грёбаный аэруганский принц, Мэдди перепутала все танцевальные фигуры и мешала ему, сбиваясь со счёта. Даже у Мелиты, которую пригласил Энрике, выходило лучше. Сюэн посмеивался над провалами своей нюйши, но не забывал следить за другой красивой молодой девушкой, послушно следующей за великаном Энрике. Сю нравилась Мелита, теперь это стало очевидно. — Милая, ты в самом деле ужасна, — улыбнулся Уилл, проводя Мэдди вокруг себя и показывая взглядом, куда ставить непослушные ноги. Она отдавила мысок его домашней туфли и коварно оскалилась. Уилл поцеловал кончики её пальцев в своей руке. — Ты думаешь, я испугался, колючка? Меня учил танцевать сам Энрике. Он подхватил её за талию. Мэдди положила руку ему на плечо и закрыла в глаза. Кажется, он догадался, о чём она думает. Уилл оставил попытки станцевать с Мэдди настоящую ригонду, о которой она мечтала совсем по-детски. В весёлом танце множество пар кружились друг напротив друга, вставали в одну линию, передвигаясь со сложностью шахматных фигур, вели хороводы, перетекая весёлыми ручейками и меняясь партнёрами на каждый четвёртый счёт, пока, наконец, снова не оказываются друг напротив друга, рука в руке. Уилл просто кружил Мэдди по лужайке крошечного садика Энрике, и отблески демонической музыкальной машины Сюэна скользили по их коже россыпью тысячи звёзд. Потом музыка кончилась. Свет в музыкальной машине потух. Энрике подвёл свою юную даму к синезийцу и начал рассыпаться в комплиментах на двух языках. Уилл не отпускал руки Мэдди. — Не говори мне, что ты приготовил жареную треску. — Я думал, это ты. — Уилл! — Идём, милая. Он потянул её за руку и усадил за стол. Мэдди закуталась в плед, хотя было не очень холодно. Днём она приготовила жареную треску с Энрике, а ещё они наделали две дюжины кругленьких слоёных пирожных с заварным кремом. Мелита испекла маковый хлеб, у них оставалось рагу в горшочках, козий сыр и густой соус из сладкого перца с томатами. И молодое вино в толстостенной бутылке красовалось на горе льда. Пока все пили, ели, пробовали и нахваливали поваров, Мэдди смотрела на Уилла. Энрике рассказывал милые истории из детства своего doce rapazinho: казалось, он вот-вот принесёт старый семейный альбом, которого нет, и покажет фотографии крошечного Уилла в подгузниках с безопасной булавкой. У Мэдди было несколько общих фотографий с отцом. Она всё порвала, когда ей исполнилось четырнадцать. — Мэдди! Она вздрогнула. — Ты с нами? — Мелита немного раскраснелась от вина и осмелела. — Уилл сказал, что был твоим учителем арэруганского языка? Это правда? Мэдди кивнула и откусила слоёное пирожное. Вдалеке фейерверки расцветали целыми гроздьями, пора было ставить свечи на окно и ждать чудо. — О небо! Такой горячий учитель, — Мелита хихикнула, — теперь я понимаю, почему ты так мало понимаешь. Кто может тебя винить? Мэдди улыбнулась, рассеянно наматывая на палец прядь волос: — После уроков мы делали ставки, какого цвета у него бельё. — Мисс Тодд! — Уилл бросил в неё оливку. Она поймала и положила упругую оливку в рот, а потом швырнула в ответ косточку. — Понимаешь, Мел, я всегда выигрывала. — Мэдди подождала, пока разрумянившаяся девушка прекратит смеяться, а Сюэн доест палочками остывшую треску. — Только я знала, где он сушит свои трусы, кальсоны и подтяжки. Уилл иронически скривил лицо и молча отпил вина. — Ещё я следила за мисс Тэтчер и ждала, когда директриса набросится, выпрыгивая из всех своих юбок, на нового учителя. Но этого не случилось, он удрал раньше, оседлав вместо старой леди её бьюик-универсал. Мелита растерянно захлопала ресницами. — Простите, мне надо отойти, — Мэдди поднялась из-за стола. Её слепили слёзы, вот-вот готовые пролиться. Тысячи людей сейчас зажгут тысячи свечей на своих подоконниках. Тысяча желаний приготовились сбыться. Но не её, никогда не её. До полуночи оставалось совсем ничего: декабрь закончился и этот год закончился. В прошлые праздники она работала, прятала чаевые в передник, надевала колышущиеся крылья бабочки и смеялась сальным шуткам, лавировала, виляя бёдрами, чтобы чужие руки не пытались забраться к ней под юбку и не щипали за задницу, пока она расставляла на столе пепельницы и выдирала пробки из бутылок. — Céus! — сказал Энрике. Особенно яркий фейерверк разлетелся над небом Раш-Вэлли. Дюжина расширяющихся шаров на секунду осветила их лица. Огненные шары фейерверка, похожие на огромные пионы, распускались и гасли один за другим. Мэдди вбежала в дом и поднялась на крышу. Наверху был ветер. Дома ишваритов по-прежнему казались тёмными и безмятежными оазисами спокойствия. Весь остальной город только начинал веселиться. Мэдди нашла сигареты Уилла и закурила, усевшись на парапет. Небо затянуло пороховыми тучами от синезийских фейерверков. Грохотали шутихи. Через две улицы от ишварского квартала проезжали огромные фанерные платформы, утыканные пиротехническими снарядами и макетами популярных гоночных машин. Парад растянулся на весь ликующий город, обычно самодвижущихся исполинов сжигали на самой первой гонке в году. Прошлой зимой Мэдди была на одном из сумасшедших предрассветных ралли в каньоне: её сразу затошнило от разодетых гангстеров с подружками, напудренных певичек с хищными глазами, мошенников и аферистов всех мастей, слетевшихся со всего света в Раш-Вэлли. Вокруг трибун бродили толпы обывателей в карнавальных масках, с мелкими фишками для ставок. Может быть, Мэдди тошнило потому что к утру она обычно бывала пьяна, а Мелита искала такси на парковке. Гонки в каньоне заканчивались на рассвете: раскуроченные автомобили неудачников в горели в чёрном дыму, пятна крови на темнели камнях, а вытекшее масло поджигали под всеобщий хохот. Шоу всегда продолжалось. Передовицы газет писали о победителе и сыгравших ставках. Мэдди поёжилась, её платье трепал ветер. Внизу, в саду, горели гирлянды оранжевых фонариков, тускло мерцали раскалённые угли жаровни и слышался приглушённый разговор. Мэдди отвернулась и уставилась на горы, ожидая увидеть очередную серию разноцветных огней и вспышек. Грёбаные фейерверки. — Что это было, милая? — Уилл вылез из люка. Он принёс ей шерстяной плед Энрике. — Ты напугала малышку Мелиту. — Утешь её. Уилл задрал бровь, забирая у Мэдди тлеющую сигарету. — Милая… — Всё как в последний раз. Ты же не вернёшься, да? Поэтому вы всё это устроили? Прощальная вечеринка, — Мэдди усмехнулась, — спасибо, что пригласили. Уилл вздохнул. Он уселся рядом и накрыл её пледом. — Я просто хотел развлечь тебя. — Я не хочу, чтобы ты уезжал. Он ничего не сказал. Где-то далеко в динамиках гремела музыка, запахло гарью. Гонка в Долине вот-вот начнётся, а сумасшедший город до утра не будет спать. По сотне одновременно вспыхнувших фейерверков Мэдди поняла, что настала первая полночь наступившего года. В саду Энрике громко произносил какой-то тост. Она куталась в плед, из последних сил сдерживая слёзы. Уилл вскочил на ноги. — Пойдём со мной, только возьми свитер и куртку. И туфли, Мэдди, ради бесконечных небес Ишвары не надевай каблуки. Через десять минут Уилл сидел на пассажирском месте и загадочно показывал Мэдди дорогу чёрт знает куда. Они ехали в объезд, по окраинам Раш-Вэлли: мимо закрытых ателье автоброни, мимо решетчатых витрин ювелирных лавок и тёмных ангаров мастерских. Мэдди резко сбрасывала скорость, когда под колёса высыпала очередная веселящаяся компания, а Уилл серьёзно заявлял, что его укачивает. Он не говорил, куда именно они едут, хотя Мэдди даже в свете придорожных фонарей узнала приближающийся каньон. Они свернули, не доезжая до шоссе N-7. Бьюик тарахтел по разбитой дороге, распугивая серых степных сов и облезлых лис. Они были гораздо западнее от места проведения гонок и выехали из города. Слева тянулись вспаханные поля, уже готовые под рапс и кукурузу. На горизонте торчали ветряки и силосные башни. Большой каньон был справа, и Мэдди видела на отвесных стенах всполохи далёкой иллюминации от стартовавшей гонки. — Почти приехали, милая, — сказал Уилл и щёлкнул по ветровому стеклу, отпугивая ночную бабочку. Мэдди пожала плечами. Она следила за неровной, петляющей дорогой, за колдобинами и ямами — только бы никуда не влететь и не потерять колесо, а то и целый мост: Сю проклял бы её навеки. — Ты можешь ехать медленнее, — начал было Уилл, но замолчал. Мэдди видела, что он тоже нервничает, едва ли не впервые за этот вечер. Она переключила скорость, и бьюик рванул вперёд, выбрасывая щебень из-под колёс. До них долетали отдалённые звуки со дна каньона. Внизу визжали тормоза и на пределе гудели гоночные моторы, но всё растворялось в шорохах и шёпоте зимней степи. Вокруг бурлила своя ночная жизнь: птицы взлетали со вспаханной земли, шакалы выли в острых скалах, а ветер раздирал облака, и проглядывала жёлтая горбатая луна, как апельсин, лишённый половинки. Над Раш-Вэлли снова взмыли фейерверки. Мэдди поняла, где нужно остановиться. Дорога привела их к одному из рукавов каньона и разворачивалась над отвесной пропастью. Вздыбленные красные камни вокруг походили на хребет чудовищного зверя, они спускались вниз, в самую бездну, как свернувшийся, закольцованный хвост, и прямо по центру образовывали идеально круглые ворота — это была рамка для потрясающего пейзажа, весь Большой каньон Раш-Вэлли простирался впереди как на ладони. И больше всего на свете это напоминало спящего дракона. Мэдди охнула и затормозила. Она припарковала бьюик рядом с засохшим поливным каналом, возведённым когда-то для примитивной ирригации. Теперь трубы автоматической поливальной машины тянулись сквозь соседние поля и дребезжали от ветра. Мэдди заглушила двигатель. Уилл взглянул на неё и надолго замолчал. — Ну, если это сюрприз на мой день рождения, милый, он давно прошёл, — наконец произнесла Мэдди, поразившись, как фальшиво звучит её голос. — Я знаю, — Уилл коснулся её щеки и убрал прядь волос за ухо. — Это больше подарок для меня, Мэдди. Она силилась ответить что-то дерзкое и насмешливое, но опять приходилось смотреть на самый верх, на деревянную обшивку Бьюика, чтобы горячие слёзы не полились из глаз. Уилл больше ничего не сказал. Он перелез в кузов и долго там копался, а потом спрыгнул на землю с какими-то вещами и канистрой топлива. Мэдди уронила голову на руль. Она пыталась успокоиться, но слёзы душили её в настоящей истерике, детской и обречённой. Уилл открыл дверь и стащил её с водительского кресла. Он разжёг костёр, расстелил на земле несколько одеял и их старые спальники. Там был даже тент, в котором Мэдди знала каждую дырочку и потёртость, каждое выцветшее от солнца пятно. Он усадил её на колени и очень быстро зашептал в её ухо. Мэдди ни черта не понимала, она подозревала, что это новая порция аэруганских стихов, которыми он дразнил её в последнее время. Поэтому она шмыгала носом и смотрела на огонь, поглощающий скрюченные серые остовы дубов и сосен. — Обещай мне, что вернёшься. — Мэдди, — Уилл сжал зубы, его скулы напряглись: на слишком красивом, бледном лице танцевали отсветы пламени. — Я не могу тебе ничего обещать. Он опять замолк и крепче прижал её к себе. Мэдди смотрела на огонь. В нескольких милях на дне каньона продолжали грохотать дизельные моторы и визжали выжатые до предела тормоза, это был самый разгар гонки. Потом до утра будет праздник, бесконечные вечеринки и шумный карнавал. Она с детства мечтала надеть на себя маску и никогда не снимать. Разбитый кокон неоновой хризалиды, лёгкие крылья бабочки. Если у тебя ничего нет — нельзя ничего забрать. — Я не могу ничего обещать, Мэдди, — повторил Уилл. — Из восьми моих единокровных братьев в живых остались только двое. Самый старший, Диего, стал эрдэйро в три года, он пережил десятки покушений и прячет собственных детей даже от их матерей. Моя собственная мать когда-то очень хорошо меня спрятала, но она умерла, а её родители были слишком доверчивы. Я не знаю, что хочет Совет, но всё, что я всегда хотел и хочу сейчас — это вернуться к тебе. Я хочу этого больше всего на свете. Мэдди сдержала судорожный вздох. Она уткнулась в его плечо, в толстый свитер, связанный для Уилла Энрике. На ней был надет такой же, только с другими узорами. Энрике искусно копировал божественный танец Ишвары и пляску злых демонов, стремящихся разрушить шар мироздания. Ишвара всегда побеждал, поэтому священный огонь в храмах никогда не должен погаснуть. Языки пламени и длинные тени. Золотой и чёрный на белом полотне, как всегда. — Я не смогу без тебя, Уилл. Иногда мне кажется, что без тебя меня никогда не существовало. Он прикоснулся губами к её лбу и улыбнулся: — Конечно, ты всегда существовала, Мэделин Тодд, ты настолько прекрасна, что я рад быть просто ещё одной страницей в твоей недописанной книге. Мэдди закрыла глаза и заплакала. Она хотела на него закричать, но он целовал её виски и кутал в одеяло. Где-то внизу скоростные болиды ревели на повороте, прямо под ними трасса разворачивалась петлёй и выстреливала к финишу. Фары и прожектора изрезали дно каньона, от сигнальных шашек поднимались столбы разноцветного дыма. А потом всё стихло вдалеке, словно главная гонка Раш-Вэлли, сумасшедшее ралли на выживание, было всего лишь галлюцинацией, миражом, иллюзией среди красных камней каньона, древних и безучастных. Мэдди задремала на руках Уилла, его старый спальный мешок всё так же легко умещал двоих и приятно пах костром.

***

Уилл дунул в её нос, когда невидимые солнечные лучи раззолотили длинные перья облаков на востоке. Острые красные камни были припорошены снегом, по дну каньона стелились языки густого молочного тумана. Мэдди приоткрыла один глаз и потянулась. Пока солнце не встало, от тёплого дыхания шёл пар. Уилл не ждал от первого января хорошей погоды, но за ночь ветер стих, и они не замёрзли, несмотря на выпавший снег. — Просыпайся, милая. Нам пора. Мэдди поёжилась и привстала. Она взяла протянутую куртку Уилла, надела её и застегнулась на все пуговицы. Где-то внизу прокричала птица. — Пойдём, — он торопил, и Мэдди полезла за ним по насыпи, ойкая от колючек и сухих веток, застрявших в камнях. Он подал руку и они оказались на плоской скале у самого обрыва. Мэдди оглянулась — громадный спящий дракон был как раз напротив них и прятал хвост в бездну. Оранжевое солнце вставало, лучи заглядывали везде, рассыпались по вечнозелёным пихтам и соснам внизу, по красным скалам и слоистым камням, блестящим от недолговечного инея. Наконец, Мэдди увидела: на рассвете дракон оживал, всего на несколько коротких мгновений его глаз открывался и вспыхивал расплавленным солнцем. А потом золотой диск поднимался всё выше, теряя свои тёплые переливы, и становился белым, как холодная ртуть, в прозрачном бирюзовом небе. — Это первое, что я полюбил, в твоей стране, Мэдди, — сказал Уилл и притянул её к себе. — Как ты нашёл это место? — Мы пытались участвовать в гонках с Энрике. Много лет назад. Она недоверчиво посмотрела на него. — У него была хорошая машина, но не было руки, чтобы ей управлять. — Ты ужасно водишь, Уилл. Он засмеялся и эхо покатилось по камням, припорошенным снегом. — Поэтому я оказался на этой скале, я хотел срезать путь перед финишем, но не смог спуститься вниз, — Уилл поймал ещё один скептический взгляд. — Не здесь, конечно, колючка. Дальше есть не такой отвесный спуск. Я почти перевернулся, и мы выбросили на ветер последние двадцать тысяч Энрике за регистрацию в гонке. Мэдди фыркнула, скрывая улыбку. Он подал ей руку, и они вернулись назад, к потухшему костру и старому тенту. У них был термос с едва тёплым кофе и пара одеял, иногда, по утрам их кочевой жизни, дела обстояли намного хуже. Она уселась, скрестив ноги, и задумчиво пила из жестяной кружки. Солнце всё ещё было мягким и оранжевым. — Энрике слишком любит тебя, — пробормотала она, — и всё тебе прощает. Уилл серьёзно кивнул: — Наверное, он единственный человек, кто искренне и честно пытался стать мне отцом. Он прикурил сигарету и улыбнулся. В этом была невероятная ирония: серен и Совет хотели унизить дикого мальчишку, кое-как ставшего касулло, но вместо этого подарили ему настоящего отца. — Почему у Энрике нет Красного дракона на плече? — вдруг спросила Мэдди, зевнув. Уилл вспомнил, что она тоже разглядывала Рикардо Вердино в окошко кухонной двери. — Татуировка была у того человека в чёрном, почти такая же большая, как у тебя. — В ндрангете людям, похожим на Энрике, никогда не было места, милая. Энрике Ферра мог бы стать лучшим гладиусом, но он выбрал не скрывать того, кто он есть. Мэдди наморщила лоб и уставилась в свою кружку с кофе. Она надолго задумалась. Уилл засмеялся: — Santo Deus, mulher, как выразился бы Энрике: женщина, ты ничего не поняла? — Им не нравится, что он выступает на сцене? Сигарета покатилась по камням. Уилл смеялся, и это был совсем мальчишеский, звонкий смех, словно Мэдди только что придумала лучшую в мире шутку. — Моя невинная маргаритка, Энрике нравятся мужчины. Нравились все те двадцать лет, что я его знаю. Мэдди покраснела. Она покраснела ещё сильнее от прямого, всё ещё смеющегося взгляда Уилла. — В иерархии ндрангеты такое невозможно представить, Мэдди. Энрике дорого заплатил за свою честность. — Но вы… Он щёлкнул её по носу, взял печенье и налил себе кофе. — Что за порочные мысли, любимая. Энрике мне заменил отца и много раз меня спасал от самого себя. Он мой воспитатель. Мэдди шумно глотнула кофе. Уилл подумал, что едва ли не впервые ей нечего сказать, и она выглядит настоящей смущённой дочкой фермера, южной провинциалкой. Это было забавно. За последний год в Мэделин Тодд так мало осталось от той девчонки из Де Сото, так много маскировалось дорогой тканью модных платьев, флёром терпких духов. Иногда он скучал по ней прежней, в смешных солнечных очках, купленных на заправочной станции, в шортах и выцветшей льняной блузе. — Джон Зегнер, если ты понимаешь, о чём я. Она снова заалела румянцем и наконец посмотрела ему в глаза. — Сю об этом знает? Уилл кивнул, допивая кофе: — Я уверен, тайну Энрике знает даже твоя милая кретская малышка. Но по законам Аместриса это пока не преступление. Он присел к ней поближе и обнял за плечо. Он хотел снова пошутить, но Мэдди перебила: — Энрике должен поехать с тобой в Аэруго, Уилл. Я знаю, он хочет сопровождать тебя. И я знаю, ты планируешь оставить его здесь, чтобы защитить нас. — Мэдди ненадолго замолчала. — Я знаю, Уилл. Энрике рассказал про Лаки Лучано и твоих ванджело, которые стали самым лучшим алкогольным бизнесом на юге. Я знаю, ты искал деньги для нас. Но теперь ничего не случится, я не вернусь в «Хризалиду», Сю занят в мастерской. С нами всё будет в порядке. Обещай, что возьмёшь Энрике с собой. Уилл молчал. Он пожалел, что у него больше не осталось сигарет, чтобы занять руки. — Обещай мне, — голос Мэдди охрип, — обещай мне хотя бы это… Она что-то прошептала себе под нос и подняла на него глаза, полные слёз: — Promete-me que vais pensar nisso, ao menos. Por favor, Franco. Их поцелуй, полный кофейной горечи и вчерашнего дыма костра, был долгий и отчаянный. Опустошающий и наотмашь близкий. Он не знал, чьи слёзы смешались на горячих щеках и чья боль задыхалась в горле. — Хорошо, дурочка. Уилл прикусил губу. Мэдди прислонилась лбом к его подбородку. Солнце поднималось всё выше, растапливая снег и прогревая камни. — Я хотел отдать тебе завтра, Мэдди, но лучше сейчас, пока есть время, — в его руке лежали два кольца. Не очень дорогих, но очень старых. Белое золото с красными прожилками меди. Как пыльные южные степи, изрезанные каньонами. — Это вместо моего обещания. Твоё будет у меня. Мэдди кивнула. Через четыре дня она встречала зимний рассвет одна в комнате Уилла. Было очень тихо. На садовой лужайке Энрике не гонял сонного Сю, не заставлял всех отжиматься, поднимать гантели и растягивать мышцы спины на турнике. Мэдди сжала кольцо, висящее на длинной цепочке, под свитером, а потом сбежала вниз варить кофе и готовить завтрак для Сю и Мелиты.