Sempervivum

1891

Финикс, Уэлсли и Сэнд — три города на юго-востоке Аместриса, три вершины великого треугольника контрабандистов. Уилл знал эту местность с самой юности, когда загремел на полгода в «Жёлтую скорбь» за нелегальное пересечение границы. Власть военных в синих мундирах, или синяков, как их называли на всём юге, крепла из года в год, но никто не мог справиться с потоками опия, специй, оружия, алкоголя и отчаявшихся людей. Финикс был краем географической карты Аместриса, железнодорожным тупиком с песчаными бурями и перекати-поле вдоль дощатых тротуаров. Если бы не контрабандисты, половина населения умерла бы с голода. Если бы не проституция, Финикс засыпало бы песком — так шутили местные, но Уилл ненавидел воротил вроде Ла Саля, которые на три страны поставляли в бордели живой товар. Эти люди были ванджело, они присягнули на верность его отцу, являлись важным звеном в цепи грязных денег и смертей. Последний серен пытался избегать открытых столкновений с властями приграничных стран, но столетнюю историю кланов Красного дракона нельзя так просто переписать набело, кровь слишком хорошо впиталась в дорогие костюмы убийц ндрангетты и сафьяновые обложки казначейских книг. Уилл сжал лоснящийся лошадиный бок шенкелем, и Севери перешёл в лёгкий галоп. Уже припекало, Уилл хотел попасть в Финикс до полудня, пока сухая каменная земля не превратилась в раскалённое дно духовки. На горизонте показались водонапорные вышки и пара ветряков. Городок выглядел безлюдной дырой, но Уилл знал, насколько обманчиво это впечатление. Финикс был волком в овечьей шкуре и впускал в свой скрытый мир только по специальному приглашению, которое Уилл обрёл по факту своего проклятого появления на свет. Наконец, он доехал до заведения Шегги Монро, спешился и привязал Севери. Чумазый мальчишка спрыгнул с тюков сена и получил монетку. — Франко! Ты стал приезжать так скоро, как будто спешишь от нас к женщине, — хозяин стоял в дверях и попыхивал трубкой, — к медовой женщине. Уилл усмехнулся и снял шляпу: — Ты знаешь, Шегги, когда я последний раз был в борделе. — Знаю, касулло, и поэтому я заинтригован. Старик пожал ему руку, под клетчатой рубашкой мелькнул алый знак — Красный дракон, не такой большой, как у Уилла, просто метка в круге, как и подобало мелкому принци́пу, однажды ставшему ванджело. Они прошли через зал с механическим пианино и сальными свечами под потолком. За стойкой стоял Флайн и ещё один нахмуренный парень. Пару посетителей молча пили в углу. Из-за стены доносился шум и крики приказчиков, там находилась большая лавка Шегги — намного более оживлённое место в полдень. Лавка была центром заказов и торговли контрабандного спиртного без акцизов. — С таким пригожим личиком мне бы тоже не пригодились продажные девки, — ехидно заметил Шегги, пока рылся в бумагах, наваленных на столешнице маленькой конторки. — Я выбью тебе зубы, Шегги Монро, и затолкаю их обратно в твою задницу, — Уилл следил за руками старого контрабандиста. Когда в жёлтых, пропитанных никотином, пальцах появился знакомый конверт, он прикрыл глаза. — Только один? — Да, касулло, Совет никогда не торопится, — лицо Шегги, морщинистое как финик, с плохими зубами и оторванным ухом, растянулось в ухмылке, — ты можешь подождать здесь. Возможно, в следующей партии будет то, что ты ждёшь. — Я знаю, что ты первый бы сдал меня, — Уилл раскрыл плотную бумагу конверта и быстро пробежался глазами по одинаковым квадратным листам. Отец использовал тот же старый машинный шифр. — Серен рад, что ты вернулся в семью. — Я не вернулся. — Если дерево растёт против ветра, его засыплет песком. Уилл вспомнил колючие, упрямые, отчаянно зелёные листочки заячьей капусты на ржавых камнях. Когда она цвела, степь и валуны покрывались белым, звёздчатым ковром. — Я буду здесь до утра, Шегги. Надеюсь, твои ребята ездят на мулах всё так же быстро. — Можешь взять комнату наверху. Я ничего не могу обещать, касулло. Уилл не дослушал, он молча двинулся к выходу. Над Финиксом поднимался сладкий пар от сотен кустарных винокурен. Трубы для перегонки выпирали из-за заборов и деревянных крыш. По дороге вышагивали петухи. Уилл присел на коновязь и потрепал Севери за уши. Конь ласково фыркнул и тряхнул головой с рыжей чёлкой. — Что, приятель, придётся нам задержаться. Севери забил копытом и одобрительно заржал, здесь его часто баловали дроблёной кукурузой. Старик Монро, седой и лохматый, внимательно следил за касулло, младшим сыном серена, из заляпанного мухами окна. А потом сплюнул жевательный табак в миску.

***

Мэдди вернулась за столик с двумя высокими кружками тёмного пива. Мелита восторженно разглядывала битком набитый зал «Цепей и костей». Она впервые видела шоу «Могучих рук» и громко подбадривала борца с двумя полностью механическими руками. Стальные пластины на его спине скреплялись как крылья ангела, каждый винтик автоброни был отполирован до зеркального блеска. — Анджело Джошуа, дамы и господа, наш светлый ангел печали! Делайте ваши ставки! Ставки, господа! Мелита бойко засвистела, отхлебнув пива: — Ну, ангел, я поставила на тебя пять сотен. — Он проиграет, — Мэдди подкинула ей свой жетон и улыбнулась. Девушки из заведения мадам Фафа сидели на возвышении перед сценой — самое лучшее и безопасное место в зале. Они произвели настоящий фурор среди почитателей автоброни и армрестлинга. Дональд Маккой был готов заплатить им за каждый субботний визит, но Мэдди пришла в «Цепи и кости» не за этим. — Дамы и господа! Энрике Ферра, наш рыцарь прекрасной розы! Делайте ставки, господа! Ставки! Торопитесь, пока принимаются ставки! Энрике вышел на ринг, разминая огромные руки. Он играл мышцами, строил глазки, и толпа зрителей возбуждённо гудела. Его оскорбляли и подбадривали. Кто-то швырнул в сеть бутылку, вышибалы у дверей выскочили, как пружинки из детской игрушки. Противники заняли свои места, судья устроился позади железного стола, и бой начался. — Ставок больше нет! — заорал со сцены конферансье, но его голос потонул в нарастающем свисте и шуме. Мэдди много раз видела бои Энрике, он почти всегда побеждал, несмотря на свой возраст и благородную скромность эмигранта. Почти всегда ставки делались против него — этим Энрике крайне пригождался Донни Маккою, хозяину «Цепей и костей». Мэдди отхлебнула пива, она готова была поспорить, что ангела хватит на четыре глотка. Мелита кричала, соседние столики вибрировали всеми декоративными железками от барабанящих рук и ног. Даже в этом сумасшествии джентльмены отправляли хорошеньким девушкам столько выпивки, что скоро круглый столик оказался полностью заставлен пивными кружками, шотами коктейлей и бокалами белого вина. Мэдди смотрела на Энрике, он вспотел. Грим, подчеркнувший светло-карие глаза и высокие скулы, стекал ручейками пота по золотой бороде, но лицо гиганта-аэруганца сияло азартом боя. Через несколько минут он заметил Мэдди и тотчас расплылся в широкой улыбке. Он помахал ей свободной рукой и непринуждённо обрушил механическую руку противника на стол. Железные крылья ангела заскрежетали, словно несмазанные рессоры телеги. Зал обезумел. Судья ударил три раза по столу, зафиксировав победу Энрике. Ангел печали покраснел от ярости. На мускулистых телах атлетов крупными каплями блестел пот. В сетку прилетела пара стаканов, но зрители постепенно успокоились в ожидании следующих борцов. На сцену высыпали мальчишки-уборщики. А потом появились фокусники, выряженные синезийцами, захлопали шутихи, и началось факельное шоу. Мэдди поднесла к губам пиво: в самом деле, Энрике хватило трёх глотков. С его боёв Мэдди редко удавалось уйти пьяной. — Olá, minha bonequinha! — Энрике, как всегда жестикулируя и смешивая два языка, уселся за их столик. Он не успел переодеться, блестел от пота и масла, но выглядел на редкость довольным собой. — Ты давно не была! Но кто эта черноглазая сеньора по мою левую руку? Deus, я словно попал на твоё облако в райский сад! Мелита смущённо заулыбалась. — Энрике, это Мелита, моя подруга из «Хризалиды», — Мэдди нетерпеливо завертела кружкой. Ей хотелось рассказать совсем не это. — О! Я вижу, я вижу, ещё одна прекрасная бабочка впорхнула в мою жизнь, — аэруганец всплеснул своими огромными руками и сложил их перед собой на груди. Он умел потрясающе хлопать ресницами. Мелита зарделась как школьница. — Я принимаю тебя, милая путешественница! — Очень приятно познакомиться с вами, сэр, — сказала она. — Зови меня просто Энрике, дитя моё, хрупкая хризалида бетонных джунглей! Мелита снова захихикала, а Мэдди заёрзала на месте. Она допила пиво: настрой у неё был крайне решительный. — Я, пожалуй, пойду попрошу автограф у проигравшего ангела, — Мелита, чтобы не мешать важному разговору, легко подскочила со стула. — И у вас, разумеется, я позже тоже попрошу, сеньор Энрике. — Я готов отдать тебе всё, что имею, мeu docinho, — Энрике послал девушке воздушный поцелуй и проводил её взглядом, с задумчивым видом покручивая усы. — Твоя маленькая подружка слишком нежный для этого города цветок. Сколько ей лет? — Исполнилось семнадцать. Энрике покачал головой: — A pobre criança! Толпа снова пришла в движение, после оглушающих фанфар начался следующий бой, и на ринг вышли новые соперники, но Мэдди не следила за происходящим в «Цепях и костях». Она бросила взгляд на Мелиту, которая болтала у бара с окружившими её силачами, и придвинулась к стулу Энрике. — Летом Франко долго не было в городе, — печально заметил он, понюхав один из нетронутых бокалов вина на столике. — У сеньора Маккоя отвратительно кислый кретский мускат. Pelo amor de Deus! Que nojo! Годится только для маринада. Мэдди старалась унять своё скакнувшее сердце и подавить дрожь. Она взяла себе вина со столика и сделала несколько больших, жадных глотков. Голова затуманилась. — Я пришла из-за Сю. Я ищу Сю, — быстро сказала она. — Он всё ещё живёт у тебя? — О, я понял, понял, — Энрике тоже отпил немного вина и сразу поморщился, — маленький шифу приходит ко мне, это верно. Он здоров, живёт в Гилдхолле и в прошлом месяце получил патент. Он так радовался! Жаль, что тебя не было с нами, чтобы праздновать, querida. Мэдди впилась длинными, ухоженными и тщательно накрашенными ногтями в стол. Кровь прилила к лицу и шумела в голове, а ещё ей захотелось броситься ничком на пол и истошно зареветь, прямо здесь, среди плевков и осколков зелёного бутылочного стекла. — Я всегда знала, что Сю талантлив, — её губы дрожали, зубы ударились о край бокала. Вино и вправду оказалось отвратительно кислым, но Мэдди уже чувствовала надвигающуюся алкогольную пустоту. — Почему ты ушла из моего дома, — тихо продолжал Энрике, — чего ты так испугалась, minha linda? Мэдди молча принялась за ещё один бокал. Она сверлила взглядом стол, уставленный напитками. Чего она боялась? Чего? В доме, который каждый день рассказывал историю её короткого счастья, который был переполнен голосом и запахом проклятого Уилла Чёрча, до самых краёв, до белой зубчатой крыши? Мэдди знала, он нечасто объявлялся у Энрике — но как она могла остаться и просто жить, будто ничего не случилось? Как она могла встречаться с ним на кухне, шутить, дерзить, показывать новые, очень дорогие тряпки и бесчисленные охапки цветов, заказанных для прелестной Марты Аурелии? Когда её сердце разлетелось на осколки, она хотела сделать ему очень больно, чтобы он пожалел, чтобы он также расшибся вдребезги. Но Уилл Чёрч был Уиллом Чёрчем, и помоги ей небо, Ишвара, всевышний, если она хоть на йоту поняла его сердце за пять грёбаных лет. Мэдди затошнило. Зачем она сюда пришла? Зачем? Она и правда всего лишь безмозглая кукла! — Франко хороший человек, bonequinha, — Энрике покачал головой, — он часто расспрашивает о тебе. Бой кончился, и зал «Цепей» снова потонул в нарастающем гвалте. Мэдди хотелось завыть. Она стащила со стола сумочку, со звоном повалив тонконогие бокалы, рюмки, принесённые кем-то пожухлые цветы. Её голова кружилась, как ярмарочная карусель. Мэдди оступилась на своих шестидюймовых каблуках, тонкие ремешки босоножек впились в ногу. — Мелита! Пойдём, Мелита! — отчаянно позвала она. Мэдди пошатнулась, и пол устремился к её носу. Она словно падала в туман и уже видела перед глазами резиновый, как в больнице, линолеум, засохшие плевки, окурки, осколки бутылок и чёрные скрученные листья жевательного табака. Мэдди схватилась за стул и невидяще огляделась вокруг. Ей казалось, весь огромный зал «Цепей и костей» глазел на неё с откровенной похотью, с едва скрываемым презрением. Танцуй, куколка! Улыбайся, как куколка, пока тебя будут пожирать наглые, раздевающие взгляды пьяных мужиков. Мэдди затрясло, она и была, всегда была куском мяса, выставленном в грязной витрине. К горлу подступило кислое вино, злость внутри заклокотала. — Хватит, моя куколка, ты совсем пьяна… — кто-то положил руку на её талию. Мэдди развернулась на каблуках, чтобы заехать кулаком со всего замаха. Она попала в чью-то твёрдую, очень твёрдую, как чёртов гранит, скулу. Кисть пронзила острая боль. Мэдди по инерции полетела вниз, устремляясь по кривой собственного удара. Промелькнуло растерянное и взволнованное лицо Энрике с задранными на лоб бровями, Мелита стояла за его плечом, открыв рот и прижимая к груди сумочку. Мэдди, опрокинув стол, падала вперёд. Но на этот раз её поймали. Мэдди врезалась в чью-то грудь и уткнулась в пыльную рубашку со знакомым серебряным боло на замшевом шнурке. — Что за шакалье дерьмо! Мать твою, Уилл Чёрч! — и кислое кретское вино излилось из Мэдди на больничный пол «Цепей и костей», но такой грязной резине нечего было терять, а грёбаный Уилл Чёрч всегда умел уворачиваться.

***

Они сидели в гостиной полукругом. Сюэн принёс немного льда и ворчал по-синезийски. Энрике витиевато обсуждал последние городские новости с худенькой черноволосой девушкой, которая была с Мэдди в «Цепях и Костях». После того, как Мэдди отключилась, её подружка всерьёз испугалась, хотя и пыталась это скрыть. Энрике называл её сеньорита Мелита и всячески смущал. Уилл присмотрелся: она выглядела немногим старше, чем Мэдди, когда он впервые повстречал её в красной пыли Де Сото. Мелита заметила его взгляд и густо покраснела. Как она работала у этой живой мумии, мадам Фафа? Без косметики она была сущим ребёнком, вчерашней школьницей. Энрике что-то живо объяснял про такси и ишварскую общину, вероятно, уговаривая девушку остаться на ночь. Он прикладывал руки к груди, сбивался и сыпал иностранными словами, которые Мелита не понимала. Она сидела на диване совершенно прямо, не шевелясь и не мигая. Уилл зевнул и закинул свою шляпу на пузатую глиняную вазу из коллекции Энрике. Хотелось спать и курить. По правде говоря, он был в дороге несколько суток, потом долго не мог заснуть в пустом доме Энрике, отправился к нему на работу и в первый же вечер в Раш-Вэлли Мэделин Тодд неплохо врезала ему с правой, повалилась на руки и в финале едва не испортила новые сапоги. Когда он нёс Мэдди домой через весь ишварский квартал, она притворялась спящей, и Уилл принял эту игру. Она лежала на его постели тихая и присмиревшая, будто бы спящая, прекрасная даже с частичками рвоты в расстрёпанных волосах. Сюэн вошёл через садовую дверь и бросил на пол их старые походные спальники с тесёмками. Уилл узнал свой, знакомого болотного цвета, и горло перехватило. — Нюйши спит в комнате дагэ-гуна, большой дагэ-цзы в своей спальне, сяоцзе пусть спит в моей комнате. Я и дагэ-гун будем спать здесь, — распорядился Сюэн и стал готовиться ко сну. Он бережно снял тёмно-синее дапао с чёрным поясом. Уилл знал, что Сю очень гордился им, он долго копил деньги и искал нужный отрез шёлка. В Империи Син такое дапао носили шифу, городские мастера, получившие золотую бирку от наместника. Когда Сюэн остался в одних шароварах, юная Мелита снова удушливо покраснела. Энрике всплеснул руками: — É hora de descansar! Я провожу тебя, прекрасная сеньора, в твою спальню. Уборную ты найдёшь наверху. Наш маленький шифу хранит в своей комнате много странных железных вещей, но, если их не трогать, спать вполне возможно. Девчонка спрыгнула с дивана и поспешила за Энрике, который теперь объяснял устройство ватерклозетов в ишварских религиозных общинах. Она даже не попрощалась, не пожелала спокойной ночи — просто вспорхнула вверх, как испуганная птичка. Сюэн устроил себе спальное место в центре комнаты, он долго возился на ковре, когда, наконец, он деловито улёгся, долго что-то бубнил себе под нос. Уилл задул лампу, вышел покурить в сад. Через несколько он вернулся, заметив, что теперь синезиец сидит в темноте, поджав под себя ноги. — Нюйши страдает, — сказал Сюэн, сдвинув брови. — Нюйши падает. — Что я должен сделать, Сю сяньшэн? — Говори правду, дагэ-гун. Скажи, что нюйши тебе нужна. Уилл молчал. Наверху топал ногами Энрике. Неслышная черноглазая Мелита защёлкнула замок в свою комнату. В саду было очень тихо. Отцветающие лианы пиростегии напоминали ржавые цепи на погасшем костре. На зелёную лужайку брызгал поливальный аппарат, придуманный Сюэном этим летом. Он едва слышно гудел в тишине. — Ты стал совсем взрослым, Сю сяньшэн. — Ты тоже взрослый, дагэ-гун. Уилл усмехнулся. Он залез в свой старый спальник, в котором они сотни раз засыпали с Мэдди после долгих исступлённых ласк, или уставшие и невинные, как дети. Он помнил, как она целовалась своим горячим и голодным ртом, как переплетала их пальцы, смеясь. — Нюйши падает, — угрюмо повторил Сюэн. Уилл молчал. Воздух снова пах дымом, красной железистой пылью южных степей, машинным маслом из разобранного карбюратора. — Нюйши кажется твёрдой, но она как стекло. Ты разбил её, дагэ-гун. Это была правда. Это была грёбаная правда. Уилл потянулся за сигаретами, но Сюэн неумолимо продолжал: — Нюйши самая красивая. Она всегда была самой красивой. Ечжу был хорошим хозяином, но потом его тайтай умерла, работать стало тяжело. Ечжу много пил. Овцы дохли. Колодцы забились. Есть было нечего, батраки голодали и ушли. Тогда приехал лаожэнь с сыном. Плохие люди, дагэ-гун, очень плохие. Нюйши всем нравилась, и они захотели взять нюйши себе. Сначала ечжу не согласился, но год был самый плохой, а-могуй дал денег, очень много денег за нюйши. Уилл слушал, затаив дыхание. Впервые за шесть лет, которые он знал синезийца, тот называл других людей исключительно оскорбительными кличками: хозяин, старик, бесёнок — без единого намёка на многоэтажные вежливые иероглифы, которыми так славился родной язык Сюэна. — Нюйши убегала, но летом без лошадей в каньоне далеко не уйдёшь. А-могуй хотел сразу увезти нюйши, не ждать конца школы. Ечжу говорил, что нюйши ещё мала, но он много пил тогда, много спал, ничего не видел. Батраки поймали нюйши за овечьим затоном, им дали деньги, и нюйши заперли в сарае с хлопком. Нюйши кричала внутри. Ечжу спал, батраки боялись. Я заполз под дверь, нюйши сильно кричала, дагэ-гун. Но они держали её и продолжали делать своё. И я поджёг хлопок для нюйши. Сюэн замолчал, вспоминая. Едва ли не впервые он так много говорил с Уиллом и с кем бы то ни было ещё. Он выглядел совсем взрослым. Сюэн сжал кулаки, и несколько складок расщепили его переносицу. Он вспоминал. Уилл прислонился к дивану, обитому ишварским шерстяным ковром с переплетающимися узорами. Золотой и чёрный. Свет и тьма. Рай и ад, до которого легко добраться, переходя от плохих мыслей к плохим делам. Уилл закурил, наплевав на все правила, действовавшие в доме его воспитателя. Он курил и ждал, когда Сюэн продолжит. — Много овец от дыма полегло, хлопок испортился, — Сюэн покачал головой. — Мы с нюйши долго кашляли после пожара. А-могуй обгорел лицом, лаожэнь пропал, когда крыша упала. Мы нашли его голову в чёрных углях и золотые зубы. Хватало на дилижанс для нюйши, но нюйши хотела ехать со мной. Мы копили деньги весь год. А потом к весне пришёл ты, дагэ-гун. Уилл закрыл глаза, выдыхая дым. Забытая сигарета обожгла пальцы. На соседней крыше затянулось заунывное песнопение. Шахин-гах. Одинокая полночная молитва священника. Ночное небо Раш-Вэлли, оскоплённое расточительным электрическим светом, уплывало в луковичном проёме центрального окна. Аскетичные капители белели в сумраке уютной гостиной Энрике. Уилл всегда это знал. Он давно нащупал чёрное, как вакса, пятно — её страх, удушающий и тяжёлый, как вылитый из бочек дорожный гудрон. Демоны её ада таились везде: в благочинных фермерских общинах, в тихих пригородах, в неоне на широких улицах больших городов. Уилл знал: все респектабельные люди в костюмах с белыми воротничками, рабочие в суконных куртках, офицеры с армейской выправкой, очень важные учёные в белых халатах — все они заходили в заведения его отца, прячась за дверьми и портьерами, за натянутыми бархатными масками. Уилл догадался, с той самой ночи, тёплой и звёздной, когда почувствовал осколки страха, навсегда застрявшие под кожей Мэдди. Она носила в себе осквернённый мир, чужой и больше небезопасный для маленькой девочки в отцовском доме. Он помнил самую красивую и смелую девушку на свете, которая сжималась в тугой комок от прикосновений мужской руки. Она привыкла к нему только из-за смазливого лица, настолько смазливого, что Уиллу приходилось драться насмерть, до кровавой мочи и соплей, чтобы в «Жёлтой скорби» ему не испортили задницу. Поэтому Уилл всегда знал. В то время он начал часто сбегать от Энрике — не потому, что они перестали быть семьёй или друзьями — он словно надеялся найти что-то на пыльном юге этой странной круглой страны. Однажды ему повезло в Сейшеле: он выиграл в карты молодого коня и кредитный долг молодой семьи Уилсон. Все лето он жил в домике врачей, наблюдая, как маленький человек Джек Уилсон делает первые шаги. Так у Уилла появились первые друзья без татуировок на шее и бестолковый конь. Севери, рыжий мерин с чёрным хвостом, недолго стоял без дела. Уилл съехал от Уилсонов в начале зимы. Он больше не ставил и не играл. Они бродили с Севери по восточным городам около Великой Пустыни, забредали в древние храмы-оазисы невесть какого божества. А потом на его модные ботинки легла красная пыль. Дороги вились между кукурузными полями и хлопчатником. Дикие края, изрезанные красными каньонами, проплывали мимо как сновидения. Он запомнил пыльную ночную бурю, разбитый дилижанс, окружённый шакалами, вздувшуюся кобылу в чёрной крови и других лошадей, носящихся по слоистому дну каньона. Семь окоченевших трупов лежали навзничь, раздетые и ограбленные, в костре тлели письма, документы из почтового сейфа и пассажирские билеты. Он забрал опалённый паспорт Уильяма Эллиота Чёрча. Это имя понравилось ему. У Уилла Чёрча не было никаких отметин на теле, не было неотданных долгов, не было отца с раздвоенным шрамом на щеке. У профессора Чёрча были рекомендательные письма из столицы и скромное место школьного учителя в шахтёрской глуши. Так Севери поскакал ленивой рысцой по дну каньона Мёртвых, и скоро рассветные лучи позолотили пирамидальные тополя в окрестностях городка Де Сото. Настоящему профессору Чёрчу, проживавшему в Централе, на улице Эйч-стрит, минуло тридцать пять, он умер грузным и близоруким, начинающим лысеть холостяком. Новый Уильям Эллиот Чёрч выглядел очень молодо, он отлично смотрелся верхом, с саквояжем и дорожной пылью на дорогой шляпе. Мистер Чёрч, родившийся в каньоне Мёртвых, был изящно сложен для своего роста, имел вьющиеся светлые волосы и карие, золотистые глаза, точь-в-точь как у уроженца южного Аэруго — это очень удобно, если собираешься преподавать «Фасиль Аэругано», ботанику, математику и что-то там ещё. Это было очень занятно — превратиться в учителя диковатых шахтёрских детей, чья жизнь предопределена железной рудой и углём. На второй день в Де Сото он встретил Мэдди на школьном дворе в поразительной пропорции юной красоты и отчаянной ярости. Уилл очнулся. Он вскочил на ноги и смял тлеющую сигарету. Сюэн медленно поднялся и сделал у-тоу, сложив ладони на бледной груди. Когда-нибудь он догонит Уилла по росту, но сейчас был такой же худой и угловатый. — Что мне делать, Сю сяньшэн? Ты сказал, что я разбил нюйши, — хрипло произнёс Уилл, тоже чувствуя себя надтреснутым стеклом. — Переплавь, — сказал Сюэн серьёзно, — переплавь стекло. Я делал это много раз в мастерской, я добавлял железо и кобальт для крепости. Нюйши падает без тебя, дагэ-гун, она упадёт ниже, чем её отец, мой несчастливый ечжу. Уилл улыбнулся, он хотел обнять Сю, но помнил, что Сюэн Юн Лэй не терпит непрошеных прикосновений. — А что же ты, Сю сяньшэн? Сюэн хитро наклонил голову: — Через две весны мне будет двадцать, дагэ-гун. Время Гуань Ли. Время искать жену и начать дело. Когда я женюсь, я накоплю денег и уеду в Син, в город моей матери Цюйфу. Нюйши мне госпожа и цзы-мэй, но, ты знаешь, она не поедет со мной в Син. Уилл не мог сдержать улыбку. Мэдди была кем угодно, только не цзы-мэй, скромной старшей сестрой и благовоспитанной девой, бренчащей на сансине. Он увидел их перед своими глазами ярко и отчётливо: двое подростков, забравшихся в багажник бьюика мисс Тэтчер, который Уилл купил и отремонтировал, когда жизнь среди красной пыли и шахт Де Сото постепенно превращалась в обузу, в ненужную остановку на пути от самого себя. Мэдди исполнилось шестнадцать, Сю был на четыре года моложе. Они выследили охотника и поймали его в собственный капкан. Волна сокрушительной нежности, странной боли захлестнула его с головой, как на песчаном пляже в бабушкиной Лейрии. Он сжал кулаки и почувствовал обжигающую слезу на щеке, застывшую в трёхдневной щетине. — Не плачь, дагэ-гун. От тебя воняет рвотой. Иди помойся, а утром вернёшь себе нюйши. Сюэн повозился со спальником и улёгся, а через десять минут до Уилла долетело характерное успокаивающее сопение. Уилл долго стоял под душем, смывая тяжесть невысказанных слов. В доме Энрике было тихо и спокойно. Он побрился, почти засыпая, и залез в свой спальник. Сюэн крепко спал, его тщательно расправленное и подвешенное дапао темнело на фоне белых стен, как чёрная кружащая над каньоном птица. Дерзкий смех Мэдди звенел в голове. Уилл закрыл глаза, усталость валила с ног, и пришёл сон, добрый, без сновидений.

***

Мэдди приоткрыла один глаз. Голова трещала и раскалывалась, во рту пересыхала Великая пустыня, а зубы отпечатались на руке, которую она положила под голову. Давно рассвело. Она прислушалась: так и есть, священник заунывно выводил равен-гах, значит, был уже полдень. Мэдди подскочила. Грёбаное дерьмо! Низкое зимнее солнце проглядывало из-за занавесок. В углу, на письменном столе, высилась стопочка одинаковых квадратных листов с рядами букв и цифр. Несколько щегольских фетровых шляп, дорожные сапоги, саквояж — она находилась в старой комнате Уилла! Её собственные босоножки валялись у постели, а плащ был аккуратно сложен на стуле. Дерьмо! Она быстро слезла с кровати и стала обуваться. В зеркало можно даже не заглядывать — от одного запаха собственного платья Мэдди выворачивало наизнанку. Золотой браслет порвался, на правой руке сломались два ногтя… Шакалье дерьмо! Да что она вытворяла вчера?! Она услышала внизу шум, кажется, на кухне, и метнулась к двери. В коридоре звук шагов усилился, кто-то поднимался по лестнице. Мэдди влетела в ванную комнату и заперла дверь. Она уселась на медную ванну, огромную как сам Энрике, и замерла. Шаги затихли. Из маленького окошка доносилась дневная молитва. Мэдди отвыкла жить под эти песнопения и несколько секунд пыталась вычленить знакомые слова, чтобы успокоиться. Потом она повернула голову и уставилась в чёртово зеркало. Её волосы выглядели ужасно. Кажется, в них застряли кусочки солёных орешков, которые подаются к пиву в «Цепях и костях», а ещё они слиплись впереди целыми прядями. Сколько она успела выпить, пока ждала бой Энрике? Сцены вчерашнего вечера крутились в её голове, собирались и рассыпались, как в детском калейдоскопе. Грёбаный Уилл… Из всех людей в этом мире… Он видел, видел её пьяную вдребезги, пока тащил сюда, и ей было плохо, её тошнило у каждого угла, а голова кружилась в отдельной от тела центрифуге. Тошнота снова подкатила к горлу, и Мэдди включила воду. Она стала жадно пить, как в школе у фонтанчика. «Дерьмо, дерьмо, дерьмо!» — повторяла про себя Мэдди и быстро наполняла ванну. Если она не вымоет голову, не почистит зубы, она просто сойдёт с ума и взорвётся, детонирует, как подожжённая динамитная шашка. Она умылась, нашла мятный зубной порошок, свою старую щётку и тщательно водила ей по зубам, чтобы перебить привычный привкус лишних возлияний. Мэдди нужна была какая-то передышка. Она сплюнула в раковину и наклонилась понюхать расставленные туалетные принадлежности, пытаясь угадать, которые из них могут принадлежать Уиллу. Она скучала по его запаху. — Я так и думал, ты здесь! В дверь постучали, и Мэдди с грохотом съехала вниз, вылив добрую половину воды за борт. Её ноги в босоножках торчали каблуками вверх, а пузырь вздувшегося платья медленно намокал, как парус опрокинутого корабля. — Я захожу, — сообщил Уилл Чёрч, и замок щёлкнул. Мэдди выругалась, пытаясь расстегнуть босоножки. Она старалась не смотреть на открывшуюся дверь — вообще никуда не смотреть. В медной ванне Энрике на неспокойных волнах покачивались флакончики с шампунями и спиртовыми растирками. Вода быстро набиралась и пенилась. Было горячо. — Позволь мне, — Уилл приблизился и осторожно присел на край. Он принёс её старые вещи и запотевший стакан с неизвестной бурдой, пахнувшей томатным соком и уксусом. Он улыбался с такой редкой нежностью, что у Мэдди заныло внизу живота, сразу захотелось опуститься на дно, чтобы толща мыльной воды стала хоть какой-то преградой между ними. Она тряхнула мокрой головой и безуспешно дёрнула ремешок. Уилл не уходил. Он взял её лодыжку обеими руками, поставил её стопу на свои колени и легко справился с первой застёжкой. Затем аккуратно убрал босоножку вниз и принялся за вторую, продолжая держать ступни Мэдди на себе. Она отвернула голову к маленькому окошку, чтобы не видеть босого Уилла Чёрча в запахнутой синезийской шэньи и шёлковых шароварах. Грёбаный красавчик. — Мэдди, — сказал он, и её сердце забилось. Но она молчала. Заговорить с ним сейчас — повторить ту же глупость, снова попасться на тот же крючок, разлететься на сотни осколков, а Мэдди не была уверена, что сможет собрать и склеить себя ещё раз. Он бережно приподнял её ноги, она со всех сил упиралась ступнями в его живот и пыталась оттолкнуть от себя. Небрежно подпоясанная домашняя шэньи Уилла расходилась, показывая его сухие, твёрдые мышцы и несколько маленьких шрамов, по которым Мэдди так давно не проводила рукой. Она хотела бы забыть об этом, но не могла. — Ты сейчас утонешь, — он наклонился и перекрыл кран, вода заливала её уши и доставала до подбородка. Уилл со вздохом начал гладить её ноги, от щиколоток до коленей, и это заставляло Мэдди покачиваться на поверхности, будто она была разбитым в шторм кораблём. — Ты думаешь, стоит меня трахнуть, и всё будет по-прежнему. — Мэдди, — он потянулся к её руке, и полы длинных рукавов его шэньи заскользили по воде, — прости меня. — Вот почему чёртова дверь была заперта, Уилл Чёрч! — выпалила Мэдди, отодвигаясь и брыкаясь, её ноги поочерёдно бухнусь в воду, и ванна снова вышла из берегов. Она нырнула под воду и погрузилась в мягкое медное свечение стен, голос Уилла шумел над её головой, как беспокойный ветер. — Мэдди! — он вытащил её из воды и встряхнул за плечи. — Нам надо, наконец, поговорить! Ты ведешь себя как ребёнок! — Убери свои руки! — она взвилась пружиной и лягнула его в бок. Уилл на секунду потерял равновесие и плавно съехал вниз, по краю ванны, спровоцировав очередное наводнение на полу. Он оказался на ней, в остывающей воде и чахлой пене. — Я тебя ненавижу! — выкрикнула Мэдди и впилась в его губы. Она забралась на него верхом, едва не утопив, и жадно целовала, шарила языком по его зубам, сражалась и опустошала. Уилл приподнялся, прижимая её к себе, он тоже пил её губы, только нежнее и мягче. — Мэдди, — повторял он, снимая её мокрое, прилипшее к телу платье. Она помогала, нетерпеливо вертясь и задирая руки. Она цеплялась за его плечи, стаскивая с него потяжелевшую шэньи, и не могла насытится его присутствием, запахом его кожи, проступающим рельефом мышц и грёбаным красным драконом, который по-прежнему танцевал вокруг его шеи. Это потом, потом, думала Мэдди. И её руки спускались к его паху. Уилл застонал. Она, мурлыча, поглаживала его растущую эрекцию и чувствовала, как он сжимает её бёдра. Она стремилась соединиться, как раньше, в единое целое. И это было важнее всего, это было сейчас самое главное. — Притормози, мы перевернём ванну. Мэдди закрыла его рот рукой. В её голый живот упирался член Уилла, большой и пульсирующий от возбуждения, восхитительно горячий в медленно остывающей воде. Она подняла ногу, сдвигая своё бельё, и наконец-то заполучила Уилла Чёрча полностью. Они заглушили губами одновременный стон друг друга и задвигались с отчаяньем обречённых. Львиные лапы ванны ходили ходуном, пена расползалась, вода перекатывалась назад и вперёд, ведомая амплитудой движений их тел, бешеными восьмёрками, которые выписывала Мэдди своим задом. — Милая, так меня надолго не хватит, — прохрипел Уилл, разводя её ноги, и тогда их тела сцепились как ножницы, сталкивались в воде с громкими, беззастенчивыми шлепками. Он прикоснулся к её клитору, и Мэдди зашипела от нетерпения. Она дёрнулась и продолжила свою пляску. Он быстро скользил внутри неё, безупречно растягивая её тело, создавая совершенное и необходимое трение. Под её лобком копилось невероятное, невыносимое тепло, от которого она так приятно содрогалась, так жалобно стонала. Почувствовав первый всплеск освобождения, Мэдди заскользила губами по его шее, пока концентрированное удовольствие разрушало её тело и собирало заново. Она вскрикнула и, стихая, обмякла. — Моя девочка, — прошептал он, ритм его движений стал рваным и беспорядочным. Ванна накренилась и дала течь, но Мэдди плавала на нежных волнах своего затихающего оргазма. Она видела, как Уилл шумно кончает внутри неё, он был весь её, до самой последней капли. Она нежно покусывала его шею, водила губами по красному дракону на его татуировке, а потом положила голову на его плечо. Он прижал Мэдди к себе и поцеловал в мокрый затылок. — Моя глупая маленькая девочка. Они просидели в ванной какое-то время, пока вода не стала совсем ледяной, а потом, хихикая, намыливали друг друга и кутали в полотенца. Они долго валясь в кровати Уилла, словно узнавали друг друга заново, словно весь мир умещался теперь в его комнате. В саду пели цикады, солнце заливало плоские крыши. Полдень давно миновал, но Мэдди больше никуда не спешила по вечерам. Она твёрдо знала, что не вернётся в «Хризалиду», под крылья неоновой бабочки. Она водила рукой по мускулистой спине Уилла, а он лежал на животе, перебирая её высохшие волосы. — Говори, колючка. Я вижу, ты хочешь поговорить. Мэдди растерялась. Она не знала с чего начать. Было столько всего, что она не знала о человеке, который появился в её жизни под именем Уильяма Чёрча. Она помнила школьный двор, залитый розовым утренним светом, разросшиеся розетки заячьей капусты и ржавые остовы конных косилок со сгнившими железными сёдлами. Она целовалась там с Диком Чейзом и чувствовала себя очень взрослой. — Твоё имя. Ты ни разу не назвал своё настоящее имя. — Дома меня звали Шику, — он перевернулся на бок и гладил её щёки, от переносицы к виску. Он стирал её слёзы, но Мэдди не понимала. — Бабушка звала меня Шику. — Кто такой Франко? — Это я. Мама назвала меня Франсишку. Франсишку Луиш. Когда меня забрал отец, он переделал моё имя на северный манер и дал свою фамилию. Так я стал Франко Катальдо, признанным младшим сыном серена, касулло девяти семей ндрангеты. И таким образом я получил своего Красного дракона, Мэдди. В семнадцать я сбежал, перешёл границу и шатался по твоей стране один или с Энрике. Потом я нашёл чужие документы, и мне показалось забавным побыть учителем в сельской школе. Уилл замолчал. Он напрягся под её рукой. Он внимательно смотрел на неё, и Мэдди не шевелилась под этим взглядом. Она всегда знала, что Уилл не такой, как большинство людей, окружавших её в Де Сото. С того дня, когда она увидела разноцветную татуировку на его шее, она ощущала исходящую от него — нет, не опасность — давнюю боль, тёмный колодец боли, в который никто не заглядывал, потому что никому не позволяли заглянуть. Из-за этой боли в Де Сото появился новый учитель, мистер Чёрч, которого она так сильно, невозможно сильно полюбила. Она никогда не могла противиться своей любви, неодолимому влечению к нему, к его силе, риску и тайне, словно всё было предопределено, словно у настырной и задиристой Мэделин Тодд никогда не было выбора. Он был не просто её билетом на свободу, в другой мир, они словно говорили на одном языке, были разорванной половинкой одного целого. — Но почему, — вдруг воскликнула она, как капризный ребёнок, — почему ты никогда не говорил со мной, как Энрике? Почему ты никогда не давал мне понять, что ты иностранец?! Я чувствую себя полной дурой. Уилл тихо рассмеялся, играя с кончиками её отросших волос: — Ты хочешь, чтобы я говорил, как Энрике, meu amor? Ena! Eu te amo, mas tu és louca. Всё, что поняла Мэдди, это слово «любимая», сказанное Уиллом с такой теплотой в голосе, что её собственное сердце остановилось, дрогнув, и долго не решалось снова забиться в груди: он её любит. Мэдди почувствовала, как краснеет и улыбается. Уилл перевернулся, обхватил руками её плечи и притянул к себе, уткнувшись подбородком в её затылок. Он стал читать. По темпу его аэруганской речи и напевным интонациям голоса, можно было догадаться, что он декламирует стихотворение — какой-то очень старый любовный сонет забытого поэта своей родины:

Amor é um fogo que arde sem se ver; É ferida que dói, e não se sente; É um contentamento descontente; É dor que desatina sem doer. É um não querer mais que bem querer; É um andar solitário entre a gente; É nunca contentar-se e contente; É um cuidar que ganha em se perder; É querer estar preso por vontade; É servir a quem vence, o vencedor; É ter com quem nos mata, lealdade. Mas como causar pode seu favor Nos corações humanos amizade, Se tão contrário a si é o mesmo Amor?

Когда он закончил, снова обнял её и поцеловал в макушку. — Не плачь, колючка, — сказал он, — если ты захочешь, я научу тебя танцевать ригонду, пить молодое вино в декабре и жарить треску сотней разных способов. Но мне больше нравится быть просто Уиллом, потому что Уилл Чёрч встретил тебя и того шустрого синезийского механика, который сейчас внизу наверняка заваривает нам чай. Мэдди закрыла глаза. Слёзы высохли. Она не вернётся назад, в «Хризалиду», она найдёт другой путь, как Уилл, как Энрике, как Сю, с которым в последний год она обращалась ужасно. Она задремала, чувствуя сквозь сон, что Уилл встал с постели и курит у открытого окна. В соседнем доме священник вышел на крышу и затянул зарен-гах. Вечерняя молитва обрастала множеством голосов и тихо плыла над присмиревшим городом с зажигающимися электрическими огнями. Тёплый летний дождь моросил по земле. Мэдди крепко спала.

***

Энрике разложил по тарелкам нарезанные куски жаренной рыбы и прислушался. — Что они там делают, маленький шифу? Уже можно им принести еды? Сюэн ловкими руками заваривал чай. Он хитро посмотрел на золотоволосого великана и неожиданно засмеялся: — Переплавляют осколки, дагэ-цзы. Нюйши и дагэ-гун собрали слишком много осколков. Он продолжал посмеиваться, бормоча себе под нос по-синезийски. А когда обед был завершён, он пошёл в маленькую каморку, служившую ему мастерской. Энрике был готов спорить на свою лучшую бутылку креплёного байраду, что Сюэн Юн Лэй впервые в жизни что-то напевал.