Sempervivum

1889

Раш-Вэлли — самый сумасшедший город Юга, думала Мэдди, глядя из окна бьюика на мчащиеся перед глазами отбойники шоссе N-7. Только здесь устраивали гонки, просто перекрывая федеральную трассу два раза в год. Асфальтовое покрытие дороги было испещрено чёрными штрихами тормозных путей, виражей и разворотов на предельной скорости. А ещё Долина Каньонов удивляла гильдией механиков. В Раш-Вэлли они так и назывались — мастера. Мэдди не могла с ходу придумать, чего же не найдёшь в Раш-Вэлли из того, что ездило, стреляло и скрежетало: автомобили, переделанные для гонок, которые разгонялись до сотни миль в час за десяток секунд; тысячи вариаций фантастической автоброни на любой вкус, со спрятанным оружием или тайниками для контрабандистов, с ускорителями, усилителями удара и просто разными ухищрениями на потеху любопытным. Фантастическими были и цены в мастерских известных механиков. Туристы стекались на Юг, чтобы поглазеть на сложнейшие механизмы, вживлённые в человеческое тело. Это были деловые выставки, маленькие витрины магазинчиков на окраине, или целые шоу с боями, армрестлингом и сверхдоходными букмекерскими ставками. Уилл когда-то жил в Раш-Вэлли и обещал познакомить Сюэна с одним из мастеров Долины. Сюэн на неделю впал в нехарактерное возбуждение и ажиотаж. Едва наступила весна, пришлось тащиться в Каньоны, иначе маленький синезиец становился кусачим шмелём-разведчиком: заденешь такого, неловко зашибёшь — и всё, тебе конец. Мэдди со вздохом повернула руль на съезд и въехала в знаменитый город. Она поправила солнечные очки и оглянулась — её спутники дрыхли вповалку. На прямом носу Уилла танцевал солнечный зайчик от зеркала. Сюэн, как всегда, похрапывал с приоткрытым ртом. Мэдди завертела головой, чтобы не пропустить нужный указатель улицы. Как и ожидалось, в Раш-Вэлли машин было в избытке. И каких машин! Глаза разбегались от совершенных произведений автомобильного искусства: длиннющие катраны, блестящие паккарды, седаны и кабриолеты, даже пару бьюиков регал, больше похожих на океанический лайнер, чем на машину. И ни одной лошади! Ни мулов, ни вьючных ослов, ни одной чёртовой кучи навоза. О, Мэдди уже обожала Долину, она выписывала ей авансом своё безмерное восхищение дочки фермера и глазела по сторонам. Мэдди включила тикающий поворотник бьюика, их деревянный старичок повернул на широкую улицу без единого деревца и без пешеходных тротуаров. Засушливый климат предполагал кактусы и другие суккуленты, но здесь не росло вообще ничего: только пыль, бетон, дизель и идеально ровное асфальтовое покрытие каждой пяди земли. Она наконец припарковала бьюик в тени бетонной коробки какого-то ультрасовременного здания и вытащила ключи зажигания. Нащупав в бардачке шляпу, Мэдди вылезла наружу. Она заглянула в боковое зеркало, чтобы поправить торчащие волосы. От асфальта волнами исходил обжигающий зной. Где-то воняла переполненная помойка. Мэдди огляделась, с силой постучала по капоту бьюика, чтобы разбудить Сю и Уилла, и отправилась к какому-то пабу, судя по выкрикам и взрывам хохота, там было многолюдно и весело, а ей хотелось пить. Неоновая вывеска в виде шара гласила: «Цепи и кости». Вывеска крутилась вокруг своей оси, ржавые цепи бренчали на ветру. Мэдди пересекла пустую дорогу и присвистнула: ну, и как это могло сравниться с Сэндом, Даблисом или с Саут-сити? Никакие пыльные южные дыры на границе, по ошибке отмеченные городами на карте, не могли сравниться даже с окраиной Раш-Вэлли, обманчиво тихой в заводские рабочие часы. Заведение с цепями на вывеске было двухэтажным. Наверху гости могли уединиться в отдельных кабинетах. На первом этаже во всю длину вытянулась барная стойка со спрятанными внутри тусклыми светильниками и декоративными шестерёнками. В полутьме виднелись круглые столики, чтобы поставить пару напитков, и огромная сцена полумесяцем. На ней, в центре, возвышался железный стол, оборудованный для армрестлинга, сверху тоже бряцали металлические цепи, а от зала сцену отделял заслон прочной сетки. Именно там кипело веселье. Два огромных мужика в трико и высоких замшевых сапогах мерялись силой. Они выглядели бы обычными ярмарочными силачами, если бы не одна деталь. Их правые руки полностью, от плечевого сустава до ногтя мизинца, заменяла автоброня. У одного автоброня напоминала крокодила с раскрытой пастью, у другого — изящное произведение искусства, инкрустированное вьющимися цветами, но Мэдди подозревала, что внутрь тоже спрятано какое-то оружие, возможно, аэруганский трёхгранный стилет или другое лезвие, край которого виднелся при каждом движении автоматической руки. Силач со стальными розами уверенно побеждал. Судья наклонился и три раза постучал по столу, зафиксировав полную победу любителя цветов и изящности. Поклонники руки-крокодила недовольно засвистели, на сцену полетели бутылки и объедки, и только тогда Мэдди поняла, зачем была натянута сеть. Всё быстро успокоилось, здоровяки попрощались со зрителями и под одобрительные крики слезли со сцены. Маклер раздавал сыгравшие ставки, а его помощник, мальчишка лет семи, стирал объявления с доски. Светловолосый бородач с розами на стальной автоброне шёл в её сторону, пожимая руки посетителям за столиками. Он увидел её и широко улыбнулся: — Какой прекрасный степной цветок в этой дыре! Я вижу тебя впервые, minha linda. «Минья линда» — моя красавица. Мэдди не сомневалась, что видит перед собой аэруганца. Его напевная манера речи и лёгкий акцент выдавали в нём уроженца соседней страны, а ещё прозвучали на редкость знакомо. — Поздравляю с победой, — пробормотала она, когда могучая, тщательно выбритая грудь встала вровень с её носом. Его кожа блестела от масла с блёстками и пахла карамельками. — Не желаешь ли потрогать мои мышцы, menina? — он склонился к ней, распространяя потрясающий запах стали, мужского пота и ванили. Он наверняка принял Мэдди за поклонницу кулачных боёв. — Красавицам, таким как ты, всегда можно меня погладить… — Бросила своего парня в машине и уже лапаешь других мужиков? — голос Уилла прозвучал исключительно весело. — Всевышний, это Раш-Вэлли! Женщину здесь невозможно оставить одну! — Франко! Meu querido rapaz! Мой дорогой мальчик! — огромный, как скала, бородач отодвинул Мэдди в сторону и полез обниматься с Уиллом, выдавая бурную смесь аместрийского с аэруганским. Мэдди ни слова не могла разобрать. Громила смеялся и плакал, пачкая размазанным гримом своё трико. — Энрике! — улыбался в ответ Уилл, и впервые на его лице проступило что-то другое, какие-то скоротечно ожившие чувства, которые проткнули Мэдди острым жалом ревности. — Это Энрике Ферра. Не смотри так, колючка, он мой давний друг. — Воспитатель! — сквозь слёзы пояснил Энрике, наминая Уиллу бока в объятиях. — Но куда ты пропал? Два года! Два года скупых писем старику! — Ты всё ещё живёшь у молитвенного дома? — спросил Уилл, потихоньку высвобождаясь. — Да, сам понимаешь, небольшая аренда, да ещё песнопения Ишваре отпугивают зевак и мух. Мэдди хихикнула и расслабилась, когда Уилл обнял её за талию и притянул с себе. — Пойдёмте, друзья мои, пойдёмте! Мне только надо забрать деньги из кассы за выигранный бой. Энрике поспешил в подсобку. Вскоре он вернулся в обычной одежде, но со следами грима на лице. Мэдди дала бы ему лет сорок, но, возможно, здоровяк был старше, ничего нельзя сказать наверняка с этими поклонниками ригонды. У аэруганца были светло-карие солнечные глаза с вкраплениями рыжины или ржавчины, как у Уилла, как и у всех южан за Хаттскими горами. Светлые волосы были коротко подстрижены, а бородка немного завита. Мэдди вспомнила, что волосы Уилла немного вились сами по себе, в Аэруго это считалось признаком аристократической породы. Когда они вышли из паба, солнце раскрасило крыши Раш-Вэлли оранжевым. Тут рано темнело из-за гор на западе, которые длинным шрамом проходили по всему континенту: от океана Оссин до Великой пустыни. Сначала — холмистые и пологие предгорья, поросшие влажным лесом, потом скалистые горы с редкими снежными шапками, изнутри начинённые сотней драгоценных и рудных жил, и, наконец, пустые доломитовые камни на востоке, среди белых песков и оазисов Святой земли. Мэдди зевнула: они ехали почти сутки, и последние часы порядком её измотали. Сюэн опасливо прятался у входа и присоединился к ним, с неподдельным восхищением разглядывая стальную руку Энрике под просторной рубашкой. Тот повёл их в свой дом, расположенный в трёх кварталах от «Цепей и костей». От радости он так часто сбивался и переходил на беглый аэруганский язык, что Мэдди не раз пожалела, что во время собственных занятий «Фасиль Аэругано» она чаще всего пялилась на задницу Уильяма Чёрча, а не на то, что он писал на грифельной доске.

***

Уиллу было десять, когда он впервые повстречал Энрике Ферра. Он был обозлённым, диким, невежественным существом, которого выдрали из любви и невинности бабушкиного дома в рыбацкой деревне, а потом швырнули прямо в пасть Красного дракона ндрангеты. Он говорил на смеси шипящих наречий прибрежного Аэруго, кусался, дрался, пытался бежать — за это его били в лицее, били дома, лишали еды и сажали в подвал с клеткой. Энрике не мог избавить Уилла от его судьбы, как и любой в мире человек, он не мог перечить серену Красного дракона, но он научил мальчишку драться, хитрить, управлять своим телом и пользоваться слабостями противника, пусть даже этим противником был родной отец. Уилл закурил ещё одну сигарету. Был ли сам Энрике ему приёмным отцом — он никогда не думал. Уилл в совершенстве научился убегать, скрываться, всё начинать сначала и вот теперь эта привычка вернула его в дом Энрике Ферра с ишварской крышей и зубчатым парапетом. Чёртов замкнутый круг. Ишварит в белых одеждах священника вышел на высокую башню соседнего, такого же плоского здания, расстелил коврик и речитативно запел. Голос разносился по улице при помощи электрического усилителя-ретранслятора. Со всех углов квартала ишвариты потянулись на молитву. В родном городке Уилла тоже была маленькая ишварская община — он не знал другого народа, жившего столь же кучно и обособленно. Тем временем беловолосые механики, ткачи, гончары, ювелиры рассаживались внизу, застелив всё обозримое пространство молитвенного дома ковриками. Женщины молились отдельно. Они сидели кругом в тени молочая. Замужние — с покрытыми головами и примотанными к груди спящими детьми. Священник пробил в бронзовый гонг, и молитва началась. Хоровое пение поднималось к небу, чтобы Ишвара услышал своих чад. Когда Уилл был совсем маленьким мальчиком, ему нравилось кормить священный огонь солью в доме беловолосого ишварита — старика Джама. Когда пламя меняло цвет, Джам объяснял, что самое могущественное существо в мире, Ишвара, слышит его молитву и принимает подношение. Это была неправда. Однажды перед двориком его бабушки, увитым розовой бугенвиллеей, выстроилось восемь роскошных городских автомобилей. Бабушка, заливаясь слезами, обняла мальчика в последний раз, Уилл кричал так, что в минуту охрип. Его затолкали в машину. В салоне его вырвало от страха, и незнакомые мужчины смеялись. Старик Джам прибежал на подмогу с вытащенной из земли древней сарисой. Звук выстрела и тело Джама, обмякшее на дороге, Уилл запомнил на всю жизнь. И бабушкин вой у калитки. А потом завелись моторы, и устрашающий кортеж выехал из деревни. Молчали бородатые рыбаки, молчали сбившиеся в круг ишвариты, молчали королевские теннеты, прискакавшие на лошадях из гарнизона соседней крепости. Все знали, что приехал серен. Ишвара никого не услышал. — Тебя зовёт нюйши, даге-гун, — голова Сюэна просунулась в чердачный люк, — большой лаовай принёс нам много еды. Уилл улыбнулся. Он потушил сигарету и спрыгнул с парапета. С недавнего времени Сюэн стал относится к нему по-другому. Мэдди говорила, что маленький синезиец присматривался к ней целый год, прежде чем стать её другом. — Пошли, Сю сяньшэн, после ужина надо пораньше лечь спать, если мы хотим завтра попасть в мастерскую Джона Зегнера, — сказал Уилл, спускаясь с крыши по лестнице. Сюэн просиял и заторопился. Но легко было сказать. Когда ужин и без того неимоверно затянулся, Энрике принёс ещё вина: настоящего, терпкого аэруганского, с пряным и древесным послевкусием. Пьяненькая Мэдди хихикала на плече Уилла и глупо вздыхала. Сюэн, решившейся отпить один глоток и следом ещё один под бурное подбадривание Энрике, был непривычно оживлён, словно разбирал очередное автомобильное сердце с четырёхтактным двигателем. Когда на горизонте появилась серая полоска рассвета, Уилл затолкал Энрике в спальню, застеленную циновками и подушками с вышитыми ишварскими узорами. Он уложил Сюэна в спальник, принесённый из бьюика, несмотря на слёзные уверения Энрике, что в его доме достаточно полноценных кроватей. Сю привык засыпать по-походному. Мэдди посапывала в кресле, и её пришлось нести на руках до старой спальни Уилла, где Энрике сохранил всё по-прежнему. Мэдди раскраснелась от вина. Волосы разметались по подушке, она раскрыла один глаз и подозрительно уставилась на Уилла: — Почему он всё время зовёт тебя Франко? — Потом расскажу, куколка, — ответил Уилл, стянув с неё сапоги. Мэдди что-то прошептала в подушку и провалилась в крепкий, хмельной сон. Уилл разделся. Он долго не мог заснуть, потому что дом Энрике в ишварском квартале разбудил осиное гнездо воспоминаний. Возможно, ошибкой было сюда возвращаться, но Сюэн выглядел таким счастливым в последние дни. Да и Мэдди заслуживала чего-то получше змеи на вертеле или мяса кролика с дробью. Её одежда истрепалась и сносилась, из шляпы торчали нитки и солома, она никогда не жаловалась, но Уилл почему-то испытывал вину. Стоп, он думал о ней, как о своей жене или что-то в подобном роде? Уилл выругался, взбил подушку и, наконец, заснул. Утром их разбудили крики Сюэна во дворе. Энрике в обтягивающем трико совершал утренний моцион силача: растягивался, отжимался, повисал на специальных приспособлениях, подхватывал гантели и гири, вертел штангу, утяжелённую дисками, и заставлял Сюэна присоединиться. Тощий подросток убегал, прятался за глиняными горшками с кактусами и цветущей пиростегией, заползшей оранжевой лианой на ишварский дом Энрике. Мэдди выглянула из окна и захохотала. — Bom dia, minha querida! — пропел зычным басом Энрике. — Я вижу, ты тоже так худа и бледна, так нездорова! В три львиных прыжка он пересёк дворик и крошечную лужайку с поливными установками. Он подпрыгнул, блестя на солнце ослепительно начищенным протезом автоброни с шипами и розами. Вероятно, там было какое-то устройство в виде крюка, потому что Энрике легко оказался на балкончике второго этажа и выдернул визжащую Мэдди из окна, как морковку из грядки. — Уилл! — вопила она, отбрыкиваясь, — Уилл Чёрч, убери от меня своего циркового атлета! Но было поздно. Энрике выставил в ряд своих подопечных: Мэдди и нахохлившегося Сю, а потом прошёлся по ним ледяной водой из садового шланга. — Первое правило: закаливание, — прогремел он сквозь золотистую бороду и усы. — Второе правило: разминка. Франко! Разминка началась, я долго жду тебя, meu filho! Уилл, зевая, натянул штаны и рубашку. Он вылез из окна на цветочный балкончик и спрыгнул во двор. Энрике что-то быстро и гневно запричитал по-аэругански, без сомнений критикуя его физическую форму, Уиллу беспомощно усмехнулся. Он немного отвык от такого начала утра, но старые привычки отмирали с трудом. Он быстро поцеловал Мэдди в губы, проходя мимо неё: — Я просыпался так с девяти лет, тебе придётся потерпеть, куколка. Мэдди фыркнула, расправив намокшую длинную майку. Сюэн внимательно смотрел на Уилла, в итоге решив присоединиться. На их головы посыпались громогласные команды Энрике. Пот катился градом, кровь пульсировала в венах и поджигала невыносимый огонь в мышцах. Уилл, пыхтя и отжимаясь под весом стальной руки своего воспитателя, вдруг подумал, что всё складывается хорошо. В этом гимнастическом аду он почти не чувствовал похмелья и горечи детских воспоминаний.

***

— Тебе стоит оттопырить зад и отрастить волосы, — заявила Фабьен Жаме, мадам Фафа, в кольцах ментолового дыма. Длинный мундштук с тлеющей сигаретой почти упирался в плечо Мэдди, и она отводила его указательным пальцем, на что мадам не обращала никакого внимания. — Ну, цыпа, давай, продай мне выпивку, — хохотнул Джерри и ухмыльнулся. — Желаете в этот вторник сдать свою печень в утиль, сэр? — Мэдди поставила острый мысок туфли на его стул и толкнула. Джерри чудом удержал равновесие под смех других девушек с подносами. Они были подобраны по росту и телосложению, разных мастей, но в одинаковых коротеньких платьях с корсажем и передником. На голове каждой красовался венок с цветами из воска и атласными бабочками. Хризалиды. Хрусталь на столике зазвенел. — Сегодня работаешь без чаевых, Тодд, — мадам Фафа выпустила дым из ноздрей и достала часы на цепочке. — Через двадцать минут открытие. — Послать вашего сына в задницу, мадам, всегда бесценно, — улыбнулась Мэдди и вернулась к барной стойке, покачивая бёдрами и бабочками на подоле короткой юбки. За первые четыре недели она возненавидела эту работу. В основном, за сальные рожи клиентов, даже в сумраке выглядевших ужасно, за вспотевшие руки и мятые купюры, которые они совали в её нагрудный кармашек с гадкой ухмылкой. Да, дома было скучно. Сю пропадал в мастерской Зегнера, Уилл и Энрике пропадали неизвестно где, а она кисла под ежедневные песнопения ишваритов. Она готовила, прибиралась в холостяцком доме, но это совсем не спасало от внезапно обрушившегося одиночества. Она скучала по Уиллу, скучала по Сю, скучала по их пыльной кочевой жизни, которая, как подозревала Мэдди, больше никогда не вернётся. У них появились деньги. Уилл купил ей много новой одежды: безделушки, шляпы, несколько модных летних платьев из тончайшего муслина. Но Мэдди, выпроводив всех из дома, лежала в постели, потерявшей запах Уилла, прижимала к груди свои старые парусиновые шорты и отчего-то глотала слёзы. Через два месяца она убедила Уилла, что ей нужна работа. По правде говоря, Мэдди взяли только в джазовой клуб мадам Фабиан, который назывался «Хризалида» и располагался на центральной улице города. Он был огромный, с оркестровой сценой, танцовщицами и десятифутовой вывеской-бабочкой. Когда врубали электричество, неоновые бабочки порхали над Раш-Вэлли, приглашая джентльменов зайти на огонёк. За день Мэдди зарабатывала больше, чем её пьяный отец в Де Сото за месяц. Потом она приходила домой, вставала под душ и ненавидела, отчаянно ненавидела бабочек. Этот вечер был длинным, летняя ночь казалась бесконечной. Мэдди смахивала чужие руки со своей задницы, подливала виски, гремела льдом, с восторгом открывала шампанское. Два раза она танцевала с Мелитой на столе под свист и аплодисменты публики. Когда она спрыгнула с барной стойки, кто-то попытался схватить её за локоть. — За приватный разговор с леди необходимо заплатить, сэр, — предупредил Джерри и оттащил человека в старомодном котелке и потёртом костюме. Мэдди натянула улыбку. — Сколько? — Двадцатка. — Это феноменальный грабёж! Мэдди продолжала улыбаться, как учила мадам. У неё задёргалась скула. Человек отошёл к сцене, зло одёрнув костюм. — Плохо стараешься, цыпа. — Наш гость просто выбрал тебя, Джерри. Мэдди вернулась за барную стойку, оглядывая столики. Было почти три утра, «Хризалида» всегда работала до последнего клиента. Она присела за шкаф-холодильник, пересчитала чаевые и спрятала половину купюр в туфлю. Мадам стояла у входа, кутаясь в шаль с длинной бахромой. Наконец, последние клиенты со столиков Элис и Джейн, шатаясь, поднялись с угловых диванов. Девушки со смехом помогали им надеть пиджаки. Когда уличные фонари погасли, а неоновые бабочки перестали порхать по бетону, другие бабочки «Хризалиды» выстроились в очередь у конторки мадам Фабиан. — Где остальное? — мадам нахмурилась. — Сегодня был плохой день. — В следующий раз я тебя выгоню за неустойку, а долг продам Лаки Лучано, — сказала мадам спокойно. Мэдди заметила, как потекла подводка с седых бровей старухи, и криво съехала с губ её алая помада. Мадам Фафа уже давно не была красавицей, но теперь что-то серое и мёртвое проступало на тщательно напудренном лице. Мэдди отвесила непонятный реверанс, словно мисс Тэтчер опять грозилась отодрать её за ухо: — Как вам будет угодно, мадам, — ответила Мэдди так же спокойно и отправилась в узкую раздевалку, на ходу расшнуривая корсаж. — Зря ты так, — Мелита заняла столик рядом, — не надо её злить. Мэдди пожала плечами, ожесточённо стирая косметику: — Она ограбит меня в любом случае. Я получаю двадцать процентов от того, что зарабатываю её бару, пока по мне пытаются ползать слизняки. Мэдди отодрала венок с цветами и бабочками от волос и посмотрела в зеркало, обрамлённое лампочками. На глазах блестели слёзы, лицо похудело, щёки лихорадочно горели. Хотелось вина и сигарету. Она скомкала бумажные салфетки и бросила их в урну. А потом быстро переоделась, пока остальные девушки не нагрянули в гримёрку, Мэдди знала, что сейчас на кухне все пьют традиционный утренний кофе и лебезят перед мадам Фафа. В соседней комнате шумели музыканты, в коридоре воняло смесью пота, духов, сигарет и канифоли. Мэдди столкнулась с молодым скрипачом, и он послал ей воздушный поцелуй. Она выбежала из чёрного входа, быстро пересекла Седьмую улицу и уселась на бордюр рядом с маленькой ювелирной лавкой. Уже рассвело. Седьмая улица с погасшим неоном и мусорными кучами выглядела не раем для мужских развлечений, а жалкой театральной бутафорией. Мэдди достала свёрнутые купюры из туфли, пересчитала, спрятала в карман юбки и закурила. Восемь тысяч. Грёбаная мадам Фафа со своим грёбаным чернявым сыночком. — Доброе утро, мисс. Мэдди отбросила сигарету и подняла голову. На дороге стоял тот круглый мужик с котелком, в нелепом засаленном костюме. Позади него возвышался новенький чёрный катран последней модели с плавными линиями крыльев, овальными каплями фар и бегущим оленем на капоте — лучшая машина на континенте, ну, и самая дорогая, разумеется. — Простите, сэр, мне нельзя общаться с гостями клуба вне работы. — О, как жаль. Значит вы не позавтракаете со мной, мисс? Мэдди покачала головой, изображая улыбку. — Как жаль! — повторил человек с котелком. — Как жаль! Мэдди поднялась и приготовилась идти, пока он не выдумал какой-нибудь повод задержать её или подвезти до дома. До ишварского квартала было около сорока минут ходьбы, и Мэдди нравилось бродить по пустому городу, постепенно просыпавшемуся в первых лучах солнца. Иногда она брала на работу их пыльный бьюик, но парковка на Седьмой всегда была адом, и Мэдди не решалась бросать старичка на милость гангстерских разборок и жандармов. — Могу я узнать ваше имя, мисс? Мэдди напряглась, вспоминая: — Марта, Марта Аурелия, сэр. У мадам Фафа был ужасный вкус на псевдонимы: она выбирала имена по телефонному справочнику, а фамилии — по толстому учебнику энтомологии. — Возьмите мою визитку, мисс Аурелия, — не отставал человек в котелке. Мэдди взяла кусочек белого картона с золотым типографским тиснением. Потом положила визитку в карман и зашагала к переулку. Она зря боялась — чёрный катран и человек в котелке не сдвинулись с места. Мэдди шла быстро, звук её каблуков отдавался эхом посреди пустых улиц. Город, залитый утренним светом, показался ей зловещим, как капкан, как ловушка для бабочек с сахарной водой. Мэдди с облегчением услышала далёкий призыв на молитву. Она почти бегом припустила на непонятный, монотонный речитатив ишварского священника. Когда дом Энрике вырос перед ней на холме, Мэдди задыхалась от бега, бок пронзали иглы. Она отперла калитку и вошла внутрь дворика. Сюэн забрал свой спальный мешок в мастерскую Зегнера. Спортивные снаряды Энрике простаивали без дела. За каменным забором ишварская молитва возносилась к небу. Мэдди вошла в пустой дом, спрятала деньги в жестяной банке на кухне. Она немного посидела у окна в сад, сдерживая слёзы. Она быстро заморгала и оттёрла непрошеную влагу рукавом блузки. Всё её тело пропиталось алчными парами неоновой «Хризалиды». А в саду Энрике цвели кактусы, оранжевые трубочки пиростегии оплетали окно и лезли на подоконник. Кружились бабочки, жужжали шмели. Лужайка зеленела. Мэдди размазала остатки косметики по лицу. Она быстро приняла душ, надела длинное домашнее платье из расшитого батиста, которое подарил ей Уилл. Она была зла на него, но все другие вещи были в прачечной. Мэдди рухнула в кровать под последние монотонные слова молитвы хаван-гах и крепко уснула. Она проснулась, когда солнце давно пересекло зенит и начало спускаться к закату. Мэдди хотелось пить. Высохшие кое-как волосы растрепались непослушной копной, но по крайней мере от неё больше не воняло коридорами «Хризалиды». Мэдди выглянула в окно, там было пусто: послеполуденная ленивая жара и стрёкот цикад. Где-то шумели автомобили и предупредительно гудели курьеры на мотороллерах. Мэдди спустилась вниз, шлёпая босыми ногами по деревянному полу из широких досок тропической вишни, кордии. На выбеленных стенах заплетались ишварские узоры, керамические чаши и огромные вазы застыли в нишах. Энрике жил скромно, вместе с тем, с каким-то нездешним шиком, ощущавшимся даже в этом маленьком ишварском домике. Мэдди пробралась на кухню, залезла в новенький холодильник, налила воду из кувшина и жадно выпила, пролив большую часть на грудь и шею. От холода приятно заломило затылок. — Доброе утро, куколка. Ты так сладко спала наверху. Уилл сидел у задней двери, на пороге в цветущий дворик, и наблюдал за ней с улыбкой. Мэдди переборола желание броситься ему на шею и расплакаться. Она поправила платье и облокотилась на кухонную стойку, где перевёрнутыми вверх донышками торчали бутылки из винных запасов Энрике. — Будешь яичницу, милый? Кофе? Уилл выбросил сигарету и переместился на соседний стул. Он был одет в бриджи и льняную рубашку. Красный дракон обхватывал его шею перламутровыми чешуйчатыми крыльями и длинным, свернувшимся в кольца, хвостом. Цвета татуировки приглушил дневной свет. Улыбка Уилла лукаво подёрнулась уголками рта: — Я голоден, но хочу не яичницу. Мэдди проплыла мимо, поднялась на мыски и насыпала молотый кофе в медный кофейник на спиртовке. Она фыркнула, как следует оттопырив зад, и принялась за готовку яичницы. Уилл мигом оказался рядом. Он склонился, убирая спутанные волосы с шеи Мэдди и впился в неё поцелуем. Она откинула назад голову, чувствуя, как его руки задирают и сминают подол платья. — Только без засосов на шее, мистер Чёрч. Меня снова оштрафует мадам Фафа. — Ты не пожалеешь, — дьявольски пообещал он. Уилл с глухим стуком прижал её к столу, из миски выкатилось яйцо и шлёпнулось на пол. На плите дымилась сковорода. Его руки задрали платье наверх, к груди, и поглаживали её голую задницу. Потом он просунул руку между бёдер Мэдди, и она невольно раздвинула ноги, простонав его имя сквозь зубы. Она развернулась, и Уилл поцеловал её в губы. У Мэдди задрожали колени, но она смогла оттолкнуть его и разбить пару яиц на шипящее в сковороде масло. — Мистер Чёрч, я должна закончить со своим поздним завтраком. — Тогда я тебя съем, ты слишком хорошо пахнешь, моя куколка, — он обнюхал свои пальцы и облизал их. Мэдди чувствовала непрерывно сочащуюся влагу между собственных ног. Тёплый ветер овевал возбуждённую и ждущую кожу. Она была такой предательски мокрой и жаждущей внутри. Низ живота сводило в предвкушении. Она отодвинулась от плиты, провела рукой по непослушным волнистым волосам Уилла и сказала прямо ему в рот: — Что же, проверим, мистер Чёрч, насколько хорошо подвешен твой язык. Уилл ничего не ответил, он быстро сгрёб её и усадил на кухонную стойку, закинув ноги Мэдди себе на плечи. От его напора звякнули бутылки. Язык Уилла оказался настойчивым и умелым. О, Мэдди подумала, что это была лучшая на свете вещь, которую он умел делать своим языком. Он скользил им вверх и вниз, раскрывал и поглаживал, описывая нежные восьмёрки вокруг её клитора. Он всасывал её складки, прикусывал, поддерживал руками её бёдра, наклонял к своему рту, почти поедая натянутую и набухшую плоть. Дрожь сбегала вниз по её бёдрам, коленям, скрючивала пальцы ног, болтающихся над головой Уилла. Удовольствие распирало, оно невыносимо давило изнутри. Она была такой мокрой, слишком мокрой: Уилл был обмазан ею от скул до подбородка, но он не останавливался. Он просунул пальцы, согнув их внутри. Разрядка выплеснулась наружу быстрой, пульсирующей вспышкой. Уилл прислонился губами к глянцевой тёмно-розовой коже, чтобы почувствовать каскад плавных мышечных спазмов её тела. Мэдди громко застонала. Слёзы потекли по лицу, внутри всё сокращалось и коллапсировало в долгой кульминации. Вместе с освобождением Мэдди почувствовала щемящую нежность и ноющую пустоту. Она сползла с кухонной стойки и обхватила ладонями загорелое лицо Уилла Чёрча. Он довольно улыбался, готовый продолжить их привычную словесную перепалку, но заметил слёзы на её лице и остановился. — Что с тобой, моя колючка? Я был слишком хорош? — Уилл поцеловал её в лоб и поправил смявшееся платье. — Я люблю тебя, — Мэдди задыхалась сквозь рыдания. — Я так сильно люблю тебя, Уилл Чёрч, или сколько там у тебя имён на самом деле. Улыбка исчезла. Он просто молчал и долго стоял, не двигаясь и не шевелясь. Он смотрел на Мэдди как на глупого ребёнка, нарушившего правила игры и спутавшего все карты. Как будто она всё разбила, испортила. Мэдди плакала и не могла остановиться. — Что это горит, нюйши? В окне дым, — Сюэн вошёл с улицы, он втащил на кухню целый мешок какого-то железного барахла и деревянный ящик с инструментами. А потом склонился над сковородой: — Тут остались одни угли. Вы опять сделали с дагэ-гуном несъедобную еду? Мэдди вылетела пулей из кухни и побежала наверх. Сюэн удивлённо хлопал глазами: — Где большой лаовай, дагэ-гун? Он приготовит много вкусной еды для нюйши. Уилл очнулся от оцепенения. Он сощурился и побил себя по карманам, разыскивая сигареты. Потом бросил сковороду в мойку и выругался, обжёгшись. Кофейник выкипел, было слышно, как Мэдди рыдает наверху. — У Энрике вечерний бой, Сю сяньшэн. Уилл больше ничего не мог произнести. Он просидел до ночи на крыше, пока Мэдди не ушла на смену в «Хризалиду». Когда он спустился, внизу все молчали, даже Энрике задумчиво ковырял салатные листья вилкой и переворачивал нарезанные куски стейка. Никто ни о чём не говорил. На рассвете он ждал её у белой калитки, но Мэдди прошла мимо, от неё пахло чужими духами, дымом и вином. Уилл молча курил, ишвариты возносили утреннюю молитву. На следующий день она перенесла свои вещи в одну из маленьких комнатушек под самой крышей и оставила подарки Уилла в одной из чашеобразных ваз внизу. Сюэн ничего не понимал, Джон Зегнер взял его в ученики, и синезиец пропадал в мастерской дни и ночи. Потом Уилл уехал. Энрике грустно сказал, что на неделю, но прошло несколько месяцев, а от Уилла не было вестей. Мэдди не стригла волосы, она накупила себе новой одежды и подводила глаза тонкой антрацитовой линией. В выходные она легко брала чаевыми сотню, и к осени стала самой прекрасной и дорогостоящей бабочкой «Хризалиды».