Джокер в зеленых очках и волк в овечьей шкуре

«В темпе вальса, в ритме скерцо, кажется, что бьётся сердце...»

      На лампу в прачечной накинута тряпка, жадно впитывающая в себя добрую часть света. Комнатка, в гладких и холодных, как лёд, стенах которой даже разномастные и яркие вещи жителей Дома будто покрывались морозной коркой, сейчас налилась жёлто-рыжим жаром. «Вот какие чудеса может сотворить даже оранжевый кусок ткани», — так сказал гордый Табаки, возводя указательный палец вверх.       И этот горячий свет сотворял чудеса не только со стенами и «апартаментами» прачечной, наполняя их жизнью, — он полыхал на Рыжем. На его икрах, жадно облизывая мышцы, играл в прятки в складках одежды, скрываясь под тканью небрежно закатанных рукавов и распахнутого мятого воротника, переливался на его очках, уже не таких зелёных.       Валет поёт какую-то танцевально-сексуальную песню, сливаясь с жаром окутавшего всю их компанию света, становясь безмолвным союзником атмосферы. Упрямо поёт, будто совсем для себя, и лицо такое... точно улетел куда-то в небеса. Подыгрывать то ему, то Рыжему, уже не разберёшь, пытается Волк на своей гитаре, однако ситуацию не спасает. Рыжий давно их не слушает, хотя вначале пытался попасть в ритм завываниям Валета или бренчаниям Волка. Сейчас же его руки, торс, бёдра (особенно бёдра) и ноги движутся словно сами по себе, отдельно от песни, от происходящего вокруг, едины только с пьяным весельем. Рыжего унесло следом за Валетом, и сейчас попытайся отыщи его меж горящих облаков. Ладони и пальцы ловко оглаживают грудь, пробегают по рёбрам, как по струнам, отводят ткань рубашки в сторону, опускаясь к животу. Кольцо на одном из пальцев с каким-то непонятным камнем сверкает чуть ли не в такт его танцу. Рыжий медленным движением расстёгивает пуговицу и ширинку длинных шорт, с игривой неторопливостью оттягивает резинку вниз и опускается на острые колени, широко разводя ноги. Делает волну торсом и, завершая, скользит рукой по внутренней части бедра, закусывая губу. В раскалённом лампой и тряпкой дурмане прачечной его лицо таит самодовольство и возбуждённость.       Домовцы аплодируют ему. Все, кроме хмурого и слишком гордого для подобного Лорда, восхищены, а сам Рыжий отдаёт честь и кокетливо подмигивает, приопуская очки. Валет прекращает петь чуть позже и тоже запоздало хлопает (его всё же унесло куда-то в неизведанные дали, хотя выпил он всего ничего). Пару настоек Табаки, запив соком. Хотя, что Шакал добавляет в свои выпивки, даже Хозяину Дома неизвестно. Лишь Богу... и самому Табаки.       Рыжему душно, окружённому густым дыханием других людей, лёгкие которых обрабатывают один и тот же воздух уже не первый час. А после танца, который тело хочет продолжить как-то само собой, ещё и жарко, однако он этого практически не замечает, поглощённый общим весельем и алкоголем. Рядом с этими спутниками он уже давно перестал что-либо замечать.       Рыжий тяжело плюхается на подушку рядом с Волком, заворачивает влажные от пота, немного отросшие волосы назад и, залпом проглотив настойку Стервятника из своего стакана, глубоко выдыхает горечь смеси растений ртом. Тут же опять расплывается в улыбке от уха до уха, и несколько складок собираются в уголках его губ. Тем временем остальные участники карточных посиделок раздают и смотрят на свои карты, что-то весело, сбивчиво обговаривая.       — Где ты успел научиться? — Волк неожиданно хлопает Рыжего по лопатке, улыбается пьяно и метает весёлыми искрами из глаз.       — Импровизация чистой воды, чувак, — досадливо жмёт плечами тот, разводя руки.       — А выглядит так, будто годами шлифовал, — звонко хохочет Волк, опуская локоть на согнутое колено и выжидающе глядя в стёкла очков.       — Такому нужно учиться на ходу, — острит Рыжий, соединяя большой и указательный пальцы в круг.       И после сразу хватает карты, лежащие перед ним, как приглашение к продолжению ночной вечеринки. Играют они банально в «дурака». Они — это Лорд, Табаки, Валет, Стервятник, Мертвец, ну и Рыжий с Волком. Впрочем, Валет больше тормозит, чем играет, но тем не менее. Сегодня ставят не на ценные вещи — на желания или поцелуи. Впервые так, и Рыжий порывался сбежать, когда Табаки предложил разнообразить быт таким образом. Возможно, он просто не хотел проигрывать какие-то свои побрякушки.       Музыка, приглушённо играющая из магнитофона, приятно растягивала процесс игры, на которой даже пьяные пытались сосредоточиться или же хотя бы притвориться таковыми. Как, например, Шакал... да и сам Рыжий. В конце концов, вход на такие посиделки лишь для избранных, и стоило хоть как-то поддерживать изначально задуманную серьёзность, дабы это не превращалось в нечто нелепое и бессмысленное.       Над проигравшим в этот раз Лордом смиловались (хотя, скорее всего, просто побоялись) — целоваться не заставили, а желание он мог выполнить лишь на следующий день. Ральф вряд ли будет в восторге от бумажки на своей спине с парадоксально постыдным и смешным стихом авторства Шакала, посвящённым ему. Лорду же геморрой сделать это быстро и незаметно, чтобы в тот же день не искать себе гроб и место под него во дворе Дома.       В следующем раунде опять проигрывает Рыжий. Хотя ему плевать, он всегда играет от балды и, честно сказать, не совсем понимает всей серьёзности данного мероприятия. Он с поражённой ухмылкой, которая ничуть не кажется разочарованной или грустной, вскрывает веер своих карт и хлопает в ладоши.       — Ну что, братья мои, как заставите мучаться? — и, поправив немного съехавшие очки, подпирает щёку рукой, стреляя весёлыми искрами из глаз то в одного, то в другого.       — Ну, желание уже было... — задумчиво и еле слышно говорит Мертвец, крутя один из своих дредов в пальцах.       На несколько секунд повисает относительная тишина, даже песня заканчивается утихающей игрой инструментов. Все, включая Рыжего, знают, что будет дальше, но паузу всё равно выдерживают, застывая, как стиральные машинки и гладильные доски с утюгами. Молчат, скорее всего, интриги ради, хотя, возможно, уже смиряются с окончанием славы Рыжего, как «натуральнее всех натуралов». Тот уже мысленно хоронит эту славу со всеми почестями, услужливо ей кланяется.       — Ответ же ясен, друзья. Рыжик, значит целуйся с кем-нибудь! — лыбится Табаки. В его слишком широко для маленького худого лица растянутых губах играет ехидство вместе с ангельской невинностью.       — С кем? Не с Р Первым же, бедняга и так натерпится в скором времени, — хихикает Рыжий, игнорируя молнии из глаз Лорда в свою сторону.       Во время очередной паузы, по смысловой нагрузке превосходящей любые слова, Рыжий прячет напряжение в глотках газировки, которую пьёт, чтобы не слишком перебрать с настойками. Даже взгляд ни на ком из присутствующих не задерживает, в завывания вокалиста из магнитофона не вслушивается, пока глубоко задумавшийся Табаки не изрекает праведным тоном:       — Тот, кто ещё не проигрывал сегодня, заберёт первый гей-поцелуй вожака Крысиного.       — Так ты же и не проигрывал, идиот, — пихает его в бок Лорд.       — Волк ещё, забыл? — обиженно дуется Шакал, и лицо его, до этого худое, каким-то невообразимым образом сразу же начинает напоминать неправильной формы воздушный шарик. — А так как я зачинщик всего этого и в процессе поучаствовал побольше Волчьего, то доверяю это ответственное дело, — Шакал оборачивается на заждавшегося Волка, — тебе, — и усмехается, наводя палец с несколькими кольцами и обкусанным ногтем на него.       Рыжий усмехается криво. Очень иронично вышло: однажды Волком он восхищался и обожал его, а сейчас, спустя столько лет, поцелуется с ним. Рыжий, конечно, знал, что Дом маленький и все дороги тут переплетены, но не настолько же! Смешок улетает в стакан.       Он морально готовит себя к новому и неизведанному, однако хлопки Валета, Шакала и даже, чтоб его, Стервятника заставляют усомниться в правильности траура в честь ещё немного и почившей гетеро славы. Реакция окружающих подзадоривает Рыжего, и ухмыляется он уже совершенно по-другому — хитро, даже вульгарно, будто сам и задумал этот поцелуй, и вообще всё идёт по его плану.       — Ой бли-ин, ну и повезло же мне, — пьяно тянет Волк, хлопая в ладони, и, смеясь себе под нос, качает головой, однако в его голосе ни грамма огорчения.       — Да, поцеловаться со мной хотят многие, — скалится Рыжий в ответ, приопуская подбородок и вздёргивая бровь, — может быть, даже и парни, кто знает, — он разводит руками, качая головой, — возможно, и ты, амиго!       — А если я не хочу целоваться с Рыжим? Если мне нужен настоящий ты?       Рыжий чуть ли не отпрыгивает, сердце заходится в быстром болезненном гуле. Он чувствует что-то влажное на своей щеке и лишь после этого понимает, что Волк успел приблизиться к нему за долю секунды, но как только собирается спросить, что за хрень тот несёт, ему закрывают глаза, а очки уползают на лоб.       — Так интереснее, не дёргайся. Сделаем зрелище?       Внутри Рыжего разгорается пламя азарта, чужая дерзость его заводит.       Последние слова Волка, настолько тихие, что едва долетают до ушей, утопают в горячей шее. После по коже Рыжего разливается кипяток, от места поцелуя-укуса до щёк, ушей и груди, заставляя рвано выдохнуть. Вскоре Волк уже натурально зализывает кожу, обжигая её, будто кипятком, и немедля впивается в губы. Рыжий ощущает его довольный оскал.       Весь внешний мир для Рыжего на первые несколько секунд закручивается в спираль, теряя форму, материальность. Остаётся лишь духота и лёгкое возбуждение, накатывающее несмелыми волнами. Улюлюканье и хмыканья ребят, как зрителей гладиаторского боя, подстрекают его перетянуть инициативу на себя. Рыжий целует Волка в ответ жадно, кусая нижнюю губу, и тот без промедления подхватывает его ритм. Будто им не нужно слов, чтобы понять друг друга, — достаточно и движений. Они разделяют одно наслаждение на двоих, чувства руководят ими, как дирижёр оркестром, заставляя утопать во внимании. Оно подпитывает Рыжего с Волком так же, как удобрения Стервятника питают его растения. Заводит, подстёгивает продолжать, заставляя не отрываться друг от друга дольше, чем если бы это было простым поцелуем из-за карточного проигрыша.       Волк полностью заполняет собою всё пространство возле Рыжего, каждый миллиметр между их телами, каждую молекулу воздуха, которым они дышат, и в то же время ускользает сквозь пальцы как нечто, что ещё не до конца изучено. Волчья парадоксальность поджигает фитиль животного любопытства внутри Рыжего, и он, чтобы ощутить материальность человека возле себя, опускает руку на его горячую шею, чувствуя движение крепкой острой челюсти под ладонью.       Шакал свистит крайне довольный тем, что его идея с поцелуем этих двоих спровоцировала столько внимания. Для Рыжего его свист — сигнал к возвращению во внешний мир и звонок, что пора свернуть зрелище, Домовцам и так можно слишком многое. Однако для Волка это, похоже, очередное побуждение к чему-то новому, поэтому он смело заводит руку под практически распахнутую рубашку Рыжего, скользя удивительно холодными пальцами по его животу, задевая резинку шорт. И собственнечески гладит внутреннюю часть его бедра. Волк переходит невидимую, но ощутимую грань между ними, и Рыжий, никак не ожидавший подобного, безуспешно пытается распахнуть глаза под его ладонью. Не сумев этого сделать, остервенело кусается до крови, ощущает её вкус на кончике языка. Отстраняется рывком, очки со лба падают на кончик носа.       — Какого хера? — скалится он, облизываясь. Смотрит в серо-туманные из-за алкоголя глаза Волка, пытаясь прочесть в них мотив.       — Подсыпаю веселья, — ухмыляется в ответ Волк, переливаясь огненным светом на коже, — ты ведь этого хотел, став Джокером, Смерть?       И Рыжий поправляет очки, пряча глаза. Персональный душевный стриптиз окончен. **       На следующее утро у Рыжего всё плывёт. Даже время, хотя назвать обед утром достаточно легко, если ты только-только проснулся. Особенно из-за странного сна с мелькающим волчьим оскалом, однако воспоминание прыгает в памяти, как попрыгунчик, и через несколько секунд забывается.       Смешивать в желудке настойки Табаки и Стервятника точно не стоило, они всё ещё стоят поперёк горла и кислят во рту. Рыжий, кое-как выбравшись из спальника, сплёвывает в умывальник и делает несколько больших глотков воды оттуда же. Потом решает, что ледяная вода приведёт его в порядочный, как полагается вожаку Крыс, вид, и плескает ею прямо в лицо, но, как только прикасается к себе ладонями, понимает, что забыл снять очки. Зато рефлексы поражают — надел оптику сразу после пробуждения и даже не заметил.       Зато, пока Рыжий проделывает всё это, события прошедшей ночи возобновляются в памяти из образов и очертаний. Словно кто-то подложил под лист бумаги монетку и призрачной рукой закрашивает участок карандашом. Белый цвет заполняется серым, обрастает узорами. Предложение Табаки сыграть на желания или поцелуи. Первый поцелуй принадлежит Лорду и Стервятнику...       Рыжий неуклюжими, нетвёрдыми шагами идёт по направлению к ванной, растирая лицо. Ему самому первым выпало желание. Что ж, стриптиз перед узким кругом лиц совершенно не является чем-то постыдным, Рыжий делал вещи и более вызывающе-развратные.       Он резко отодвигает занавеску с грязными рисунками бабочек и смотрит на размазанную по бортику узкой ванны кровь. Опять кто-то из Крысят попытался покончить с собой. Только вот режут вены они поперёк. Рыжий качает головой, вытирает след туалетной бумагой. А потом... потом он снова проиграл. И на этот раз...       Рыжий стоит под струями прохладной воды, одной рукой упираясь в скользкую настенную плитку. Капли стекают с коротких локонов чёлки, липнущей ко лбу, и с ресниц норовят попасть в глаза. И на этот раз... Боже мой...       Рыжий смеётся тихо, под нос, немного истерически. Трёт руками лицо до румянца, а чёлка теперь торчит в разные стороны, как у мокрого уличного кота. Он поцеловался с Волком! Интересно, тот это запомнил? А остальные? Как он вообще, чёрт возьми, позволил себе докатиться до такого?!       Рыжего окутывает и колет страх, он пошатывается на ватных ногах. Пальцы скользят по противно-холодному кафелю, глаза распахнуты. Период отторжения происходит достаточно зримо и не проходит всё то время, которое он стоит в ванной. Минут пять. Нужно пережить всплеск эмоций, подавить панику, а уже потом думать, что делать дальше. И Рыжий даёт себе время, проделывает этот выверенный путь так же, как крыса, идущая по знакомым канализациям, чтобы выбраться к свету. К выходу.       К более-менее понятным выводам он приходит, когда уже шлёпает босыми ногами по полу и стоит перед зеркалом, оценивая степень собственной заросшести. Пожалуй, можно не бриться и отмести вероятность того, что кто-то в Доме, помимо присутствующих вчера на карточных посиделках, узнает о произошедшем. Всё-таки игры в карты в прачечной не просто так окутаны запретом входа для посторонних, другим приходится лишь ГАДАТЬ, что там творится, а привилегированные отобраны не от балды. Там только «свои», и Рыжий надеется, что и в этот раз ребята не станут молоть языками о том, о чём нельзя, на трезвую или по пьяни.       И он в этом убеждается, не успев даже выйти за пределы стайной комнаты. На него не косятся, не шепчутся, Гибрид не угрожает жестокой расправой, ни вообще, ни конкретно из-за произошедшего вчера. Уже в коридорах за Рыжим не следуют Логи, прыгая из угла в угол, а обиженные, ибо обделены вниманием, девушки не затевают драк.       Вокруг всё так, как прежде, и дрожь волнения уплывает и капает с пальцев.       С Волком Рыжий пересекается в тот же день в Кофейнике. В первую очередь замечая белёсую челку, контрастную на чёрных волосах, он застывает в дверях на какой-то миг. Хочется уйти и подойти одновременно, голова превращается в пустую картонную коробку, Рыжий теряется. Однако, придя в чувство, переступает порог. Волк зовёт его ещё с места и машет рукой.       — Хай. Можно нам к вам? — он салютует и кричит на полпути к столику, за которым сидит ещё и Сфинкс.       Шагает вразвалочку, даже не дожидаясь ответа. Весёлый оскал, одежда потрёпанная даже для Крыс, наполовину целое алоэ в руке, пальцы испачканы в земле и соке растения.       — От своей же стаи удирал? — интересуется Сфинкс, приподнимая бровь, хотя вопроса в его словах куда меньше, чем утверждения.       Рыжий плюхается на стул, ставит цветок на край стола, тот, что ближе к стене. На лицо полотном опускается ало-розовый свет китайской лампы, атмосфера сразу становится несколько интимной. Волк наклоняется к нему, складывая пальцы в замок и подпирая подбородок. Пинает Рыжего под столом и подмигивает в ответ на растерянный взгляд.       — Не удирал, а благоразумно ретировался, — говорит он, многозначительно поправляя очки за дужку, — должен же вожак выжить, в конце концов.       — А этот, — Волк машет рукой в сторону алоэ, а после едва ли не ложится на стол послушным псом, ожидая слов человека, готовый понимать настроение только через интонацию. Однако для Рыжего его голос скорее звучит как будто незнакомо, а лицо с игривым выражением приковывает взгляд быстрее, чем ожидалось, — пал смертью храбрых?       Тот кивает с серьёзным видом.       — Зачем Стервятник тебе их только дарит?       — Из большой любви, — наигранно удивляется Рыжий, вскидывая брови выше линз очков.       — Видимо, любовь Стервятника настолько же безгранична, как и чёрные тени, — тонко усмехается Сфинкс, отпивая свой кофе с молоком.       — Нет других способов проявить свою «большую любовь»? — с усмешкой язвит Волк, откидываясь назад, и, ожидая ответа, берёт свою сигарету из пепельницы. Делает глубокую тягу и крутит её в пальцах, будто маленькую изысканную трость.       Тот молчит пару секунд, расплываясь в сладостной улыбке и радуясь тому, что его настоящего выражения не видно из-за зелени стёкол. Нагло рассматривает выжидающий взгляд напротив, спрятанный, запутанный меж локонов челки.       — Ну почему же?! — он раскидывает руки в разные стороны, закидывая ногу на ногу, случайно задевая при этом колено Волка. Тот даже не дрогнул. — Если постараться, подключить фантазию, можно не только проявить, но и завоевать большую любовь, — смеётся он, понижая голос до полушёпота. — Ну, а ты бы как это сделал на месте Стервятника?       В хищном оскале черты Рыжего заостряются сильнее.       — Более решительными действиями, приносящими более ощутимые плоды, — Волк наклоняется к нему с торжественной полуусмешкой, водя носком кед по его ноге. Не смотря, стучит длинным пальцем по сигарете, стряхивая пепел. Тот задирает подбородок, глядя сверху вниз, идя на поводу у этой игры. — Чем-то, что не заставит меня ждать.       Рыжий неотрывно наблюдает за тем, как кончик языка Волка, подобный хвостику пламени зажигалки, скользит по сухой нижней губе, и такие же огоньки танцуют в его глазах. Плечи пробирает дрожь, и Рыжий рад тому, что успел накинуть свитер.       — М-м-м... Хочешь проверить, насколько твои методы лучше методов Птицы? — воркует Рыжий под нос себе и Волку, который оказывается слишком близко к его лицу. — Иначе это будет трёп на ветер.       Он вздёргивает один уголок губ и не глядя достаёт из кармана штанов пачку сигарет, выуживает одну. Под ответную усмешку Волка сжимает её губами, лопает фильтр и подносит к кончику его сигареты. Тот вкрадчиво сжимает запястье Рыжего в своих пальцах, а второй ладонью накрывает татуированную розу, притягивая к себе. Волк наклоняет голову к плечу, приопуская веки, и делает тягу, помогая подкурить. Вскоре сигарета Рыжего загорается так же, как и чужие глаза напротив. На какую-то долю секунды он даже находит и видит в них нечто опасное, будто сверкающее острие ножа, но это ощущение пропадает так же, как ток под кожей, идущий вдоль вен, когда Волк отпускает запястье.       — Хочу, — глубоко, низко тянет Волк, играя всполохами в глазах из-под выжидающе приопущенных век. Весь шарм рассеивается, как только он резко откидывается на спинку стула и выдыхает дым через нос, запрокидывая голову. Кадык заманчиво перекатывается под кожей, и Рыжий не может не зацепиться взглядом как крючком. — И обязательно как-нибудь проверю, Рыжик, — его пальцы паучьими лапками скачут по столу в одном месте.       Переводя диалог в другое русло, переключаясь на Сфинкса, несколько удивлённого происходящему в непосредственной близости флирту, Рыжий к собственному изумлению понимает, что будет ждать этого момента от Волка. **       Рыжий стоит на носочках, сжимает женские руки с покусанными ногтями в своих. Чувствует жирную помаду на губах, от обильно вылитых на женскую кожу духов мутит, и он, чтобы насладиться хоть чем-то, жмёт чужую ляжку. Его пальцы через ещё одно движение губами пробираются под трусы, и Габи с причмокиванием отстраняется от него.       — Ну ты чего так спешишь? — тянет она, недовольно глядя на Рыжего сверху вниз и накручивая волосы на палец.       Тот безбожно пачкает рубашку (на размер больше) в фиолетовой помаде, надеясь, что действительно стёр её, а не размазал по лицу.       — Ты же знаешь, что слишком горяча, чтобы медлить, — кокетничает Рыжий, обнимая такую знакомую талию Длинной, а та хихикает в его волосы и хлопает по плечу.       Он врёт лишь наполовину. С Длинной — как с дрочкой: она безотказная, создана лишь для того, чтобы быстро снять напряжение и забыть. Но той знать об этом необязательно, иначе секс накроется примерно на неделю. На большее её память (или обидчивость) не распространяется. Но сегодня Рыжий действительно хочет быстрее обычного кончить... и закончить. Длинная, кажется, ему уже не такой, хотя бы сносной, как раньше, и дело не в том, что он изучил её всю в первый же раз.       Уже через несколько минут Рыжий спешит исцеловать шею Длинной лишь для того, чтобы въедливая вонь духов не успела надолго задержаться в носу. Её грудь, покрытая россыпью прыщей, на которые он раньше не обращал внимания, предсказуемо поддаётся навстречу рту. Рыжий кусает сосок, заставляя Длинную задрожать, свести бёдра вокруг его таза, а после, заскучав, втягивает его в рот и отпускает с причмокиванием. Смотрит на лицо Длинной, находя его отвратительным в плохо контролируемой мимике, и решает больше не поднимать глаз. От неё сразу становится как-то противно. Когда Рыжий прикасается к Длинной, на коже начинает как будто бы зудеть, от её собственных касаний хочется отпрянуть, а горячее сбитое дыхание рядом с ухом только жжёт и раздражает. В другие моменты Рыжему становится скучно, неинтересно. Он трахает её, но не чувствует в этом нужды, он кончает, но всё равно не удовлетворен. И он выпроваживает Длинную из стайной комнаты как можно быстрее. **       Огонь в его отношениях с девушками начинает угасать. Щепотка перца, которая там была, растворяется в других вкусах, послевкусие которых не приносит ничего нового. Рыжий ходит от одной к другой, придумывает новые извращения, из которых секс в коридоре ночного Дома и связывание, но уходит всё равно ни с чем. Ничего, кроме пустоты. Всё это он уже пробовал, гурман. Поэтому Рыжий отваживается пойти в Четвёртую до того, как его ради ярких, опасных ощущений потянет трахаться в общем Крысином мешке.       — Приве-етики, — птицей поёт он, распахивая дверь без какого-либо предупреждения.       В Четвёртой, как всегда, душно, многолюдно и грязно, хотя по сравнению с Крысятником — стерильный Могильник. Даже слабый свет закатных лучей кажется настолько чистым, словно стены комнаты Второй до появления в ней стаи.       На Рыжего смотрят сразу несколько пар глаз, и он немного радуется тому, что Сфинкс и Слепой куда-то ушли. Они, особенно Сфинкс после случая с Длинной, не очень-то любят, когда Рыжий заваливается к ним с алкоголем, что является предзнаменованием длинного вечера и ночи. Будто он в бутылках несёт не выпивку, а проблемы, серьёзно. Зато из дружелюбных и всегда радых тут имеются Шакал и Волк, сидящий на подоконнике с любимой гитарой, при виде которого у Рыжего сердце на миг подпрыгивает попрыгунчиком и тут же непослушно теряется где-то меж рёбер. По коже крысиными коготками пробегается дрожь предвкушения. Волк же широко улыбается, бренчит по струнам так, будто поздравляет Рыжего с выигрышем в лотерее — бодро и громко. Рыжий кланяется в ответ, полоска галстука делает это вместе с ним.       — Привет-привет, — скалится Шакал, глазами, точно бликами, прыгая от бутылки к бутылке в чужих руках, облизывая стёкла взглядом в попытке узнать вкус и градус содержимого, — чего пришёл, чего принёс? — наконец он глядит на Рыжего в упор.       Тот поднимает три бутылки над головой, чтобы наверняка доказать — вам.       — Сам делал? Я Крысятам твоим не доверяю, не обижайся, — зачем-то, зная ответ с самого начала, уточняет Табаки.       — Обижа-аешь, вам всё приношу только приготовленное собственноручно, — Рыжий вскидывает брови, кривит рот в нарочитом удивлении и взмахивает руками. Впрочем, с такой мимикой и жестикуляцией он мог и не отвечать.       Деловито-фамильярным шагом он проходит вглубь комнаты, заботливо перепрыгивая островки одежды, тарелок и чёрт знает чего ещё. Лорд, сидящий на подоконнике рядом с Волком, лениво оценивает серьёзность намерения Рыжего споить тут всё и вся, кроме Нанетты, которую охраняет Горбач, выглядывающий изо своей кровати. Курильщик в это время пытается ретироваться как можно быстрее, и Рыжий мог бы обидеться, если бы ему было не плевать. Тем более для него появляется свободное место возле Табаки. Волк спрыгивает с подоконника, заворачивает чёлку назад, и Рыжий находит это движение харизматичным. Давит в себе усмешку, а тот садится прямо напротив, поближе, ненавязчиво, будто так и надо, переплетая ноги, заставляя Рыжего ощутить такое обжигающе-мягкое тепло, словно уже сделал первый глоток крепкого. Даже голова немного кружится. Возникает волнительное, трепетное ощущение начала чего-то нового, что вот-вот повлечёт за собою продолжение, стоит совершить ещё одно касание, повторно пересечься взглядами, сказать друг другу что-нибудь. Довольный, как кот, Рыжий прикладывается к бутылке, никого не дожидаясь, и жмурится из-за градуса пойла. Опускает голову на Волчье плечо, вдыхая батарейное тепло его одежды. Вслед за ним пить начинают все.       Рыжий пьянеет куда быстрее, чем предполагал. Но совершенно по-другому. Он всего-навсего слушает звонкий голос Волка напротив себя, провожает взглядом каждое движение, рваное и торопливое, закупоривает его запах, лесной, землянистый в памяти и выжигает любой оттенок широкой улыбки на стёклах очков.       Рыжий расслабленно качается из стороны в сторону, улыбается от уха до уха, проигрывает на спор три квадратика презервативов (к тому же один из них — Волку) и браслет с камнями. Его нога оказывается между ног Волка, практически возле паха, но они делают вид, словно не замечают, да и все остальные тоже. Рыжий сжимает Волчье предплечье в пальцах, когда тот подносит свою бутылку к его рту, завывает под его игру на гитаре, в шутку борется, щекочет и пьёт на брудершафт, после которого они сразу целуются в засос, жмурясь. Рыжий с рычанием кусает Волка за подбородок в тот момент, когда в комнату заходят Сфинкс с Русалкой и Рыжей. Те застывают при виде подобной сцены, Сфинкс предсказуемо хмурится, Русалка смущённо тупит взгляд в пол и перебирает локон своих бесконечно длинных волос. Рыжая, быстро пришедшая в себя, не ведя и глазом кошкой запрыгивает на подоконник к Лорду, раскрывая мешочек с вкусно пахнущим печеньем.       — По какому поводу пьянка? — медленно спрашивает Сфинкс, с подозрением смотря на Рыжего.       Тот поднимает руки и говорит настолько искренним тоном, на который способен:       — Исключительно без повода.       И улыбается так мило, что Сфинкс тут же снимает все подозрения. Русалка заботливо передаёт печенье всем, кто до него не дотягивается, и Рыжий шутливо целует её руку в знак благодарности.       Последний кусочек печенья он закидывает в рот Волку, и тот ловко ловит, забавно клацнув своими немного острыми зубами. Вскоре тот уговаривает Горбача подыграть, и вся комната наполняется музыкой — флейта, губная гармошка Шакала, гитара. Рыжий даёт Волку курить свою сигарету, услужливо поднося её к губам и убирая обратно. Когда Волк делает тягу, на его щеках появляются ямочки и скулы проступают сильнее, а одна из бровей приподнимается. Выдыхает он в потолок с по-ночному лёгкой свежей улыбкой, и Рыжий готов снять очки, чтобы видеть это так, как оно есть на самом деле.       Но вместо этого он собирает крошки печенья с кровати, зовёт Нанетту, чтобы покормить её с руки. Кусает губы из-за того, что птичий клюв щекочет ладонь, и наклоняет голову ниже, пряча и так сокрытый взгляд, потому что Волк ветрено улыбается, цепко глядя на них двоих в упор. Спустя секунду тот собирает ещё крошек и осторожно кладёт их Рыжему в ладонь, по венам которого ток начинает течь вместе с кровью, вспыхивая всё новыми искрами бенгальских огней.       «Волк тоже полностью отдаётся этой игре», — понимает Рыжий, смотря на остроту в его глазах, впитывая в себя каждое мимолётное, но игривое прикосновение. Это, если по-честному, заметно даже по немного мечтательному выражению его лица.       Они оба ждут, пока время, исчезающее вместе с содержимым бутылок, секундные прикосновения, оставляющие после себя лишь послевкусие, и игра намёков дойдут до своего предрешённого финала. После этого можно переходить на новый уровень, и тогда их зыбкое в своей взаимности взаимодействие нальётся цветами-вспышками: зелёными, жёлтыми, рыжими и алыми, подобно листьям на деревьях за окном какой-то жалкий месяц назад.       Пока что лишь их щёки горят ярким, красным — и именно в этот момент Рыжий предлагает Волку потанцевать. Призрачные руки Македонского ловко убирают с пола всё, что возможно убрать, и вот сцена готова.       Рыжий едва ли не подрывается с места, а слишком стремительное движение кружит голову. Но через секунду он уже не помнит про это, даже несмотря на то, что чуть не завалился с пяток на задницу. Он подаёт руку Волку, и тот, сладко (и сексуально, даже если Рыжий романтизирует) потянувшись вверх, разминая спину, хватает его за запястье и тоже поднимается.       Рыжий, пьяно пошатываясь, прижимается сразу же всем телом, разрушая ту зону личного пространства, которую ещё не успел разнести в пух и прах. Он буквально шепчет Волку в губы:       — Что хочешь станцевать?       Они впиваются друг в друга взглядами — две стрелы попадают в одну и ту же мишень, задевая наконечники в её яблочке, немного царапая.       Волк снисходительно и между тем заигрывающе наклоняет голову к плечу:       — Просто слушай музыку.       И Рыжий слушает, не слыша ничего вокруг. Музыка настолько глубоко проникает в его уши и мозг, что он танцует интуитивно, полностью доверяя своему телу, но иногда сбивается, потому что всё-таки пьян и вовсе невнимателен. Целые куски мелодий, секунду назад казавшиеся чёткими, едва ли не материальными уже спустя миг растворяются в воздухе. Иногда и то, и другое происходит одновременно, но Рыжий настолько весел и пьян, что не помнит происходящего несколько секунд назад. Волк его ведёт, крутит по-разному, потому что умеет слушать музыку. Можно смело сказать, что у него это стало неосознанным рефлексом.       Они оба возбуждённые, падкие на ласки и друг на друга путают ноги во время танца, шатаются, не замечают происходящего. Даже пёстрые закатные лучи, выскакивающие из-за занавесок и бьющие в глаза, остаются незамеченными.       Где-то по полу ногой стучит Горбач, и Шакал завывает какую-то мелодию о том, что любовь лжива и коротка, но слух Рыжего размазывает, как яркую краску по стенам Дома, все звуки. Его мир сейчас кружится в поле зрения позади Волка, который делает это вслед за ним. Желание Рыжего искрит на ладонях, контрастно горячее по сравнению с прохладной кожей Волка под тонкой рубашкой.       — Как насчёт приватного танца? — Волк ухмыляется, уже прекрасно зная ответ. Глядя на него, Рыжий не может не согласиться. **       Музыка и голоса превращаются в эхо по мере того, как Рыжий оттанцовывает с Волком в коридор. Всё вокруг так же вертится шаром, потому что он запнулся о какую-то из их ног при выходе из комнаты, а после они продолжили танцевать, пока Волк не прижал его к холодной стене. Фокус зрения не хочет восстанавливаться, и у Рыжего руки чешутся снять очки, но он лишь поправляет их за мостик вытянутым средним пальцем.       Рыжий отуплено смотрит на Волка пару секунд, вообще-то, совершенно не зная, насколько далеко он может и хочет зайти. Волк тут же перехватывает инициативу, столь мило ему предоставленную, и так же резко целует. Тот, не успевая отреагировать, ощущает, как по его губам мажут поцелуем из-за того, что слишком темно и Волк слишком пьян. По последней же причине движения выходят настолько быстрыми, будто ответной реакции от него не ждут.       — За тобой охотники бегут, или что? — смеётся Рыжий, но голос не лишён упрёка.       — Я не так часто сосался, в отличие от некоторых, — ехидничает тот. Рыжий не может понять, выдаёт лицо Волка веселье, самодовольство или же снисходительность.       — Научу, не волнуйся, — он поддевает его губу пальцем.       Зато чужой взгляд достаточно пристальный для того, чтобы можно было выжидающе застыть под ним. Но Рыжий защищён темнотой: Волк находится достаточно близко к его лицу и при нормальном освещении мог бы увидеть тень, призрак ангельских глаз, окрашенных в зелёный, но во мраке ночного коридора и этого ему не дано. Забавно. «А если я не хочу целоваться с Рыжим? Если мне нужен настоящий ты?» — так сказал Волк тогда в прачечной, Рыжий хорошо запомнил. И теперь он хочет поиграть, став наживкой, которую Волку не дано распробовать на вкус. Он заставит его клацать клыками, ловя пустоту.       — Не сейчас, — тёплое дыхание Волка сушит губы Рыжего как зимний мороз, — тебе ведь тоже хочется перейти к самому интересному, — шепчет он уже в напряжённую челюсть и водит руками по неотзывчивому телу.       Из-под ног Рыжего на миг выбивают почву. Он выигрывает себе время, целуя-кусая шею Волка, облизывая его кадык самым кончиком языка. Конечно, он понимал, чего хочет от него Волк, но не констатировал это как факт даже в своей голове. Давал себе право на ошибку, потому что на самом деле не осознавал, как можно испытывать сильное сексуальное влечение к парню.       Кретин, у тебя самого стоит на него, но разве он хочет Волка? Именно его, а не конкретно тела и секса? Разве он целуется с парнем не потому, что вусмерть пьян и чертовски возбуждён? Желание — ответ на чужие руки, неважно чьи, которые забираются под резинку штанов, на рваные поцелуи, осыпающие кожу так же остро и ярко, будто царапины солью, на чужой торс, соприкасающийся с его телом. В конце концов, даже Габи ему надоела.       — Нам понравится, — тон низкий, густой, и будь он хоть чем-то, помимо звука, непременно вылетел бы горячим паром изо рта.       Волк ногтями царапает чужие тазовые кости, клеймит ключицу острыми резцами, прижимается, трётся пахом... И Рыжий срывается. Ведёт Волка в учительский туалет, подальше от ощущения глаз Логов, следящих за ними, и в чувство его не приводит даже удар двери кабинки. Рыжий не обращает внимания на неприятный запах, когда вдыхает воздух всей грудью, ведь наконец-то позволяет телу отреагировать на прикосновение чужих рук и языка так, как на самом деле хочет. Волк кусает его щёку, спуская с него штаны, и ноги тут же обдаёт прохладой, но член, кажется, пылает возбуждением изнутри. Рыжий чувствует влагу в собственных трусах сразу после того, как Волк игриво трогает его, тянет удовольствие резиной. Он, желая прикоснуться к чужому телу в ответ, ощутить всеми клетками кожи, кончиками пальцев, не думая, расстёгивает чужую рубашку и скидывает с плеч. Та жалким куском ткани продолжает висеть на руках Волка, пока Рыжий оставляет засосы на его коже, впитавшей в себя запах Четвёртой. Правда на нём Четвёртая имеет какой-то другой оттенок, другую ноту и тональность...       Волк же тянет руку Рыжего к собственному паху, и тот уже через миг расстёгивает пуговицу и ширинку, спускает вниз штаны и забирается под трусы. Рыжий впервые ощущает чей-то член в своей руке, тёплый и влажный, он может лишь пьяно удивиться и проявить неловкое любопытство, но вскоре забывает об этом, потому что сам себе дрочил не раз. Волк ласкает его всё так же через ткань трусов. Они дрочат друг другу быстро и пьяно, ни на чём не концентрируясь, не думая о том, что кто-то может их услышать, теряя ощущение времени и пространства. Сейчас Дома нет вокруг них.       Рыжий поддаётся бёдрами вперёд как только Волк стягивает с него трусы и обнимает за шею легко, целуя ключицы и грудь, когда их члены трутся друг о друга. Волк ускоряет процесс одной рукой, второй давит на дверцу кабинки, перенеся на неё вес своего, такого податливого для Рыжего тела.       В какой-то момент Рыжему становится тяжело дышать, потому что Волк прижимается так, словно хочет навсегда слиться с ним, стать сиамским близнецом, и кусает отчаянно, впитывая несколько капель крови языком. Жарко дышит в ухо, ртом играет с мочкой. У Рыжего из-за всего происходящего, такого внезапного и яркого, под веками фонариками Кофейника пляшут искры. Он теряется в новых ощущениях и даже не замечает, как едва ли не скатывается спиной по дверце туалетной кабинки, но волчьи руки держат его, протиснувшись между голой вспотевшей спиной и дверцей.       Рыжему нравится эта пьяная горячая игра в закрытом маленьком пространстве, в которое они с Волком сбежали ото всех, но всё равно остаются на виду, потому что их уже видели. Ему нравится то, что Волк не пользуется духами, как Габи, и не пачкает его блестящей помадой, как анорексичка-Спирохета. Ему нравится держать руки на костлявых бёдрах и слышать рычание, пока Волк кончает.       Ещё несколько вязких и густых минут пролетают мимо Рыжего, пока Волк не находит нужный ритм движений.       — Не останавливайся, — шипит он возбуждённо, опуская голову вниз и скалясь. Волны, предвещающие оргазм, накатывают на тело кипятком, и Рыжий готов мучить себя вечно...       Пальцы Волка сжимают его челюсть и поднимают голову вверх. Потом исчезают, и вот уже дужки очков щекочут виски и уши. Рыжий теряется, действительно теряется, и первое, что приходит ему на ум, — это рывком поддаться вперёд и укусить Волка за руку до синяка и чуть ли не до крови. Тот одёргивается сразу же, и Рыжий посылает его ко всем чертям, когда кончает.

«Ночь меня избавит от моих оков.

Кандалов...»

«Фейерверк» Электрофорез