Джокер в зеленых очках и волк в овечьей шкуре

ИНТЕРМЕДИА

      Смерти нравится зелёный цвет. Он наполнен свежестью, энергией и жизнью. Он мягкий, блестящий, переливается тёмными и светлыми оттенками. Лёгкий, как пух.       Смерть заворожённо наблюдает за тем, как зелёный волнистый попугайчик в плетёной клетке на подоконнике чистит маховые перья. Потом он зарывается маленьким клювом в собственную спинку, а вскоре поднимает лапку и вычищает пушок. Смерть вслушивается в его чириканья и, кажется, различает там пародию на человеческую речь. Попугай пушит перья и забавно встряхивает их. Только после этого сидит спокойно. Маленький пушистый комочек.       Именно так Смерть представляет жизнь, бурлящую и играющую всеми красками. Настоящую.       Он переводит взгляд на окно и смотрит на по-летнему яркое небо, а мыслями уплывает вниз, к свежей зелёной траве. Такой же красивой и насыщенной, как перья попугайчика, а может, даже лучше. Смерть мечтает когда-нибудь увидеть траву и при самом хорошем исходе прикоснуться ногами и руками, всем телом. Утонуть.       Возможно, когда-нибудь он встанет с кровати и сможет ходить.       Но если сможет, если выберется из Могильника — первым делом пойдёт на улицу. Вдохнёт свежий тёплый воздух, наполнивший коробку палаты через приоткрытое окно и немного скрывший запах медикаментов, взглянет на солнце, коснётся рукой сухой земли, после каждым миллиметром кожи ощутит рельефную кору дуба, на которого смотрит сейчас. Правда, оказавшись на улице, Смерть в этот момент закроет глаза, будет только трогать и слышать, как Слепой. Он верит, что именно так и лишь во дворе Дома, стоя под дубом, сможет разгадать текст песни местных птиц, запомнить придуманную ими мелодию.       Интересно, попугайчик тоже хочет на улицу?       Смерть думает об этом ровно до прихода Паучихи. Как только за ней закрывается дверь — фантазии обрываются, и реальность входит в свои права: клетка палаты захлопывается и снова наполняется запахом лекарств, женские руки ставят поднос с медикаментами на тумбу, хребет опять болит, а тело будто принадлежит кому-то другому, непослушное и, противореча своей тяжести, слабое. Внешний мир кажется таким далёким, словно находится в конце лабиринта, в котором Смерть не может сдвинуться ни на шаг, год за годом.       — Как ты себя чувствуешь сегодня, малыш? — спрашивает Паучиха, чтобы определить, не умрёт ли он в эти или в ближайшие сутки.       Смерть жмёт плечами и снова смотрит в окно, до настойчивости внимательно, словно пытается переместить себя за его пределы, оставив своё тело Паучихе.       — Сегодня чудесный день, — вскользь замечает он.       Паучиха что-то отвечает ему про светящуюся палату, но Смерть пропускает это мимо ушей. На автомате принимает лекарства, которые ему дают несколько небрежно. Не так, как должны обходиться с больным человеком: в движениях, словах и взглядах Паучих нет ни грамма банальной заботы. Они безэмоциональны по отношению к нему, считая, что он не сегодня, так завтра помрёт.       Смерть прекрасно их понимает и уже привык, что с ним обходятся как с цветком, который нужно поливать и протирать каждый день только потому что он живой, пусть и не такой активный, как другие живые создания, и находится тут. Однако не все делают так, есть и те, кто души в Смерти не чает, носятся с ним, обхаживают, поддерживают с таким рвением, будто он уже перенёс свою болезнь, и теперь остался лишь тяжёлый восстановительный период.       Заскучав из-за тишины, Смерть говорит, что начал читать новую книгу, и они с Паучихой обсуждают её до того, как она уходит. Как только дверь закрывается, а мальчик, который вот-вот умрёт, вылетает из её головы, Смерть принимается заканчивать рисунок, начатый несколько дней назад. На самом деле, добавлять там уже нечего, но он всё равно делает аккуратные мазки и ровные штрихи. Представляет, что стоит под дубом и слушает-ощущает происходящее вокруг, а потом переносит это на бумагу, превращая в цвета и очертания. Интересно, а если сделать так со всей картиной?       В целом, так и проходит каждый его день: за чтением, разгадыванием кроссвордов, рисованием. Смерть даже пишет стихи время от времени, когда-то, кажется, пару месяцев назад учился вышивать и очень жалеет о том, что не может играть на музыкальных инструментах из-за соблюдения тишины в Могильнике. Хотя не сказать, что тишина ему не нравится. Наоборот иногда он ощущает умиротворение в ней, однако куда более часто всё же грустит. Бурлящий мир за пределами Могильника, про который с таким азартом рассказывает Рыжая, манит его так же, как сладкое диабетика, но он не может до него дотянуться. Если бы не Рыжая — Смерть чувствовал бы себя брошенным. В гроб.       — Эй, ты меня слушаешь вообще? — Рыжая с возмущённым видом машет перед его глазами.       Он хлопает ресницами несколько раз и, увидев перед собой родное лицо с недоумевающим выражением, мягко улыбается.       — Конечно, — кивает Смерть, сжимая край одеяла.       — И о чём же я сейчас рассказывала? — требовательно спрашивает Рыжая, вздёргивая подбородок и складывая руки на груди.       — О Кузнечике, конечно же, — он приподнимает бровь, — просто задумался о том, как тяжело ему и Слепому с Белобрысым и его шайкой.       — Он теперь не Белобрысый, — Рыжая фыркает и кривляется, — а Спортсмен. Хотя этого идиота можно было бы прозвать просто идиотом. По-моему, это ему к лицу.       — Судя по твоим рассказам, лицо у него — это целая морда.       Рыжая фыркает со смешком, а потом и вовсе начинает смеяться. Смерть тоже поддаётся её настроению, но вскоре она откидывает назад пламенные волосы, и её покрасневшее лицо приобретает снисходительное выражение:       — На самом деле он неплохой парень, просто слишком уж большая у него корона, — она делает вид, словно действительно поправляет огромную корону на голове, даже глаза вверх поднимает, — не думаю, что в мире есть изначально плохие и хорошие люди. Для любых поступков есть этот... мотив! — изрекает она.       Смерть жмёт плечами и никак не отвечает. Ему, если судить только по рассказам Рыжей, не слишком нравится Белобрысый из-за своей жестокости, и он не видит смысла как-то это оправдывать, потому что поведение и поступки человека, чем бы они не были мотивированы, ими же и остаются.       Рыжая покачивается на кровати, наблюдая за тем, как попугай разговаривает со своим отражением в маленьком зеркальце. Встаёт с места и уже через миг возвращается с птицей в копне своих волос, прямо на макушке. Смерть посмеивается — уж слишком забавно они выглядят вдвоём.       — Кстати! — восклицает она. — Помнишь, я тебе про Волка рассказывала?! — Рыжая дожидается кивка и тупит взгляд в кровать. — Его перевели в Могильник. Янус сказал, что надолго. Это, конечно, очень плохо, но с другой стороны — у вас есть шанс увидеться, — она наклоняет голову и жмёт плечами.       — Если его перевели к нам, значит не просто так и какое-то время не будут отпускать, — рассудительно замечает Смерть, но после медленно переводит взгляд на Рыжую и начинает хитро улыбаться, — или ты хочешь...       — Ты думал, я оставлю несчастного гнить в стерильной клетке? — Рыжая пинает его пяткой, забавно краснея из-за негодования. — За кого ты меня принимаешь?!       Смерть не сомневается в том, что Рыжая сможет вытащить Волка из палаты и привести сюда, однако в первый месяц этого так и не происходит. Рыжая говорит, что вражеский надсмотр над их товарищем слишком силён, а он сам ещё слишком слаб, но с часу на час она поможет ему сбежать, и задача Смерти — предоставить путнику достойный ночлег. Поэтому Смерть послушно готовится к ожидаемо-нежданному визиту: макулатуру складывает аккуратными стопками, красками лишний раз по постели не мажет, кисточки хорошо ополаскивает, хлам тут и там не разбрасывает. Он даже уговорил Паучих мыть клетку попугая почаще! Хотя и уговаривать особо не пришлось: когда все считают, что ты умрёшь не сегодня, так завтра, тебе достаётся больше прав и делают больше поблажек, чем здоровому человеку. Хоть на этом спасибо.       Лишь на второй месяц после разговора с Рыжей случается долгожданный визит. В совершенно неожиданное время. Вечером уже после отбоя.       Тук, тук-тук-тук, тук...       «Шифр!» — первая мысль, которая проносится в голове Смерти, когда он слышит стук.       — Да?       Даже будучи уверенным в том, что это именно Волк, а не кто-то другой (не Рыжая, та вообще не знает, что такое стук), Смерть всё равно шепчет осторожно, заговорщицки, будто проверяет почву. И не ошибается.       Дверь с плавным скрипом приоткрывается, и полоска белого света, льющегося из коридора в тёмную палату, обрамляет мальчишескую фигуру до светящихся контуров. Смерть ловит себя на мысли об ангелах, смерти и рае, но по щелчку приходит в себя, когда его тихо спрашивают:       — Наслышан я, что тут ночлег мой будет, — Смерть чуть ли не подскакивает на кровати, — так ли это, малец?       Фигура делает шаг вперёд, руку от косяка двери не отрывает, и Смерть почему-то настолько заворожён этим, что не может ничего сказать. Вечерний визит выбил его из колеи, он пропускает чужой вздох мимо ушей, но сонливость и растерянность окончательно сходят на нет лишь тогда, когда мальчишка одновременно тычет пальцами в обе его щеки.       — Эй, что ты делаешь?! — скорее от неожиданности, чем от возмущения, восклицает Смерть.       Мальчик молча, в абсолютной темноте, находит на тумбе кружку с водой и вкладывает Смерти в руку.       — На, набери в рот воды. Если без лжи и обмана, я думал, ты уже сделал это, либо же язык свой проглотил, раз молчал в такой важный миг. Но сейчас ты крику поднял, что ого-го.       — Прости, — тут же извиняется Смерть, силясь лучше разглядеть чужое лицо. Его глаза привыкли к темноте, но этого недостаточно для того, чтобы увидеть всё чётко, — я просто... удивился. Ты внезапно пришёл, Волк, — и он делает глоток воды, а после отдаёт кружку гостю.       Темнота вокруг расходится неровным надрезом из-за чужой усмешки, и неловкость теряет своё право на существование.       — Ты всё-таки ведаешь, кто я. Другого и не ожидал от нашей общей подруги, — Волк пьёт сам и, довольно выдохнув, ставит кружку на тумбу.       — Наконец-то она тебя вытащила, — довольно говорит Смерть, двигаясь ближе к стене.       — Не вытащила, а помогла удрать, бездарь, — Волк запрыгивает на кровать и ерошит чужие волосы.       — Ладно-ладно, я понял, — смеётся Смерть, а после ойкает и закрывает рот рукой, понимая, насколько это могло быть громко. Переводит взгляд на Волка и даже сквозь мрак ловит серьёзность с упрёком в чужих глазах. Либо же они у него светятся, как у кошки, из-за приветливого света луны. — Прости, — быстро бросает хозяин палаты.       Волк качает головой, вздыхая со всей тяжестью своего месячного пребывания в Могильнике.       — Мне Рыжая так много про тебя рассказывала, — Смерть начинает неловко водить пальцем по кровати, вырисовывая узор.       — А мне вот ничего о тебе, — перебивает его Волк, — лишь сказала, что я могу перекантовать у тебя свои старые больные кости. Какой ты? — внезапно он опускает руку на лицо Смерти и начинает изучать каждую часть, каждый изгиб пальцами и ладонью с парадоксально осторожной смелостью.       Смерть застывает под его рукой так, будто к нему прикоснулся взгляд Горгоны. Кожа Волка тёплая, даже горячая, и сухая, словно настоящий волчий нос.       Смерть поворачивается к тумбе возле кровати, отодвигает полку и нашаривает фонарик. Включает его под своим подбородком, и его лицо превращается в жуткую маску. Восковую, как свеча.       — Вот такой, — в его голосе напускная жуть.       — Правда похож на смерть, — Волк смотрит на него широко раскрытыми глазами, приближаясь к лицу, но видя, что тот безразлично жмёт плечами и отводит взгляд, тут же добавляет, будто опровергая свои же слова: — но это только свет, который делает тебя таким в моих глазах, — он раскидывает руки в стороны, качаясь на месте, — в темноте ты показался мне другим, не знаю, как сказать словами... проверим это завтра, как только взойдёт солнце, — Волк тушит фонарик Смерти, — а я как раз описание своего будущего впечатления о тебе придумаю.       Он даже не пытается приглушить собственный смех, и с губ Смерти тоже вылетает смешок. Теперь, когда атмосфера полностью разбавлена, тот устраивается на кровати удобнее.       — Залезай ко мне, — говорит Смерть, мягко улыбаясь и распахивая одеяло.       — О, ну наконец-то! — радуется Волк, довольно ухмыляясь, хотя тот этого не видит, и делает вид, что активно стаскивает с себя несуществующую обувь ногами. Поясняет, как только Смерть начинает хихикать: — Я должен соблюдать все правила приличия в гостях, знаешь ли!       — Мой дом — твой дом, — успокаивает тот и накрывает Волка одеялом, как только он полусидя устраивается рядом.       — Я польщён, — кланяется Волк, снимая выдуманную шляпу, — можно ещё и твоя еда будет моей едой?       — Ты ужинал? В любом случае лишь с завтрашнего утра. Кстати, где планируешь прятаться?       Волк прикладывает палец к губам и, глядя Смерти в глаза, заговорщицки шепчет:       — Это большая тайна, и я пока не могу тебя в неё посвятить. Но зато могу спеть о себе, хочешь? — широко улыбается и садится ровнее. Смерти кажется, что даже набирает побольше воздуха в лёгкие.       — Обязательно ночью? Тебя могут услышать, — возмущается он, двигаясь к стене.       — Обязательно. Обязательно не услышат, — убедительным тоном отвечает Волк, кивая головой в темноте, — я творческий человек, простая ты душа, и у меня вдохновение вот именно сейчас! А уже через минуту его придётся ловить, как твоего попугая!       Смерть сдерживает смешок и даже губы поджимает, пряча улыбку. Волк кажется ему забавным, весёлым, может сделать комедию на пустом месте. Это увлекало и просто не могло не расположить.       — Хорошо, только тихо, — шепчет он, прикрывая рот рукой.       Волк сияет, как будто стерильный. Вбирает в себя свет всего Могильника разом. Смерть не мог видеть этого, но почувствовать — вполне.       Тот набирает воздуха в грудь и запевает настолько тихо, насколько мог...

Я покинул ужасную клетку, держали меня взаперти, Врали, что пустят на волю с часу на час, Обещали, что раненому волку помогут, и намерения их благи, Сеяли ветер, но превратился в бурю мой страх. Что мне делать теперь? Я не знаю. Можно ли скрыться в палате твоей? Я умираю от скуки рядом с собственной тенью. Они не найдут меня тут, нам будет весело вместе, поверь, Отбросим на эту ночь все стесненья. Обо мне в двух словах: хочу научиться играть на гитаре, неплохо пою, Седая чёлка украшает мой лик, и клыки, Лишь из Могильника выбраться ужасно хочу, И не возвращаться сюда никогда Паукам вопреки.

      ...но даже так песня кажется настолько чувственной, что Смерть понимает — Волк вложил в неё всё, что копилось в душе на протяжении всего этого месяца в Могильнике. Преподнёс только ему, гробовой тишине Могильника и полнолунию, скрытому за темнотой штор.       Смерть польщён, а ещё очень растроган, но он совершенно не знает, что делать с этим. Ему раскрыли душу, положили в ладони со всей уверенностью (а Смерть ощущает её в Волке, в каждой ноте голоса, в каждом слове и движении), но он не Рыжая и не знает, как обращаться с чужой душой. Всё, что приходит Смерти на ум — обнять Волка. Крепко, заставив того смеяться и, кажется, плакать. Насколько же он эмоциональный (при том, что люди могли бессовестно пользоваться чужими чувствами), насколько открытый и раскрепощённый. Это сближает, поэтому Смерть хочет быть ближе к Волку, узнать другие грани его души, неважно, хорошие или плохие. А ещё очень хочет заглянуть ему в глаза получше, чтобы увидеть их глубину, однако не может.       Рыжий понимает, что совсем не помнит, как долго они просидели тогда в объятиях, но даже так Волк в ту ночь поразил его настолько сильно, что это ощущение всё так же живёт где-то в закромах души. Хотя, что уж говорить о том, что произошло несколько лет назад, если Рыжий не помнит даже течения времени вчера. Всё было настолько густо и размыто, что он даже очки перед сном забыл снять. Или побоялся повторного вторжения в личное пространство.       Рыжий лежит в своём тёплом спальнике и смотрит на зелёный потолок Крысятника. Слышит сопение, плямканье, скрежетание, бормотание и даже храп своих Крысят и не может вспомнить, как оказался в комнате после того, как они с Волком подрочили друг другу. Да и как до этого дошло — тоже не понимает, а главное — зачем? Пока вокруг были Домовцы, флирт в виде поцелуев и игривых касаний был направлен на привлечение внимания. Рыжему нравились взгляды украдкой от Курильщика, осуждение от Лорда, игнорирование Горбача, ехидный смех Табаки, ухмылки Мертвеца, высокомерно вздёрнутые брови Стервятника и много чего другого, однако он не был готов зайти так далеко. Потому что чем весомее действие, тем тяжелее последствие, а больной хребет Рыжего был отличной шутливой отмазкой, позволяющей скинуть этот груз.       В целом, почему бы не воспользоваться этим и сейчас?       В конце концов, Рыжий постоянно испытывает страх, опасается внезапного выпада своих состайников, и ещё один повод для стресса ему ни к чему. Ну пойдёт про него слава не только среди девок, и что? А выгода есть, потому что и среди парней много красивых и, наверняка, хороших в сексе. Пора переходить на новый уровень, переступать очередную границу дозволенного, однако спешить тоже не стоит, и сейчас идеальное время, чтобы проверить, какие последствия повлёк его ночной петтинг с Волком. Наверняка они были не одни в этот момент хотя бы потому, что в Доме, в принципе, нельзя оказаться в полном одиночестве — нарисованные животные Леопарда наблюдают за каждым человеком своими потёртыми из-за времени глазами, не говоря уже о любопытных Логах и других обитателях Дома.       Только нужно разведать обстановку. Потому что последствия поступков не всегда бывают хорошими, а Рыжий вот совсем не горит желанием быть убитым во сне вспыльчивым Гибридом или наткнуться на когти Габи вблизи сонной артерии. Хотя, если Гибрид мирненько себе спит в стае, значит, всё не настолько плохо.       Весь день проходит для Рыжего несколько нервно: он то и дело опасается того, что какая-нибудь девушка выскочит на него из-за угла и набросится, требуя объяснить, что произошло вчера между ним и Волком. У Рыжего были такие моменты, и он прекрасно знает, что в лучшем случае всё закончится женской истерикой и отпечатком её руки на его щеке, но приятного всё равно мало. Однако на этот раз обходится, что Рыжий понимает только после обеда: может, девушки уже привыкли к его ветрености, либо ещё не поняли, как Рыжий вообще мог заняться петтингом с парнем. В любом случае, в этот день его окружают только взгляды украдкой, смешки, шепотки, а также несколько Логов успевают задать пару вопросов. Даже Рыжая, сидящая за одним из столиков в Кофейнике, видя его за стойкой, ничего не говорит.       — Нет, я знаю, что Рыжик твой не любит лезть в чужие дела, но хотя бы по-сестрински спросила бы, — оборачивается вслед за Рыжим Мертвец.       Они резко пересекаются взглядами, потому что Рыжий отворачивается рывком, внимательно глядя ему в лицо.       — Ей надоест слушать мой голос, если она каждый раз будет выпытывать подробности моего секса, — криво усмехается Рыжий, и брови его тоже как будто ломаются, — и она станет асексуалкой. Если уже не так, я не знаю.       — Ты впервые спал с парнем. Мне вот, например, интересно. Как оно?       — Мы не спали, так что не думай узнавать у меня про ощущения чужого члена в заднице, — морщится Рыжий, отпивая свою настойку.       Мертвец тяжело вздыхает, дует в свой стакан, наблюдая за маленькими волнами, а потом произносит то ли грустно, то ли торжественно:       — Я слышал, что из-за разрыва ануса можно дойти до рака анального канала. От такого и помереть недолго. Вот и интересуюсь.       Рыжий чуть ли не давится настойкой и тут же откидывает от себя рюмку. Кролик успевает словить её до того, как она, проскользив к самому краю, окажется на полу.       — Почему ты у меня об этом спрашиваешь?! Если так хочешь умереть из-за рака задницы — иди и трахайся с Волком. У нас свободные отношения. Но, кстати, умирать от такого очень больно, так что лучше придумай другой способ, дружище, — Рыжий, до этого удивлённый и даже раздражённый словами Мертвеца, теперь усмехается и хлопает его по плечу.       Нет, на самом деле он не задумывается над тем, чтобы как-то идентифицировать произошедшее, обозначить отношения с Волком словами, да и вообще смысл долго не ищет. Это просто было и, возможно, ещё будет, а так как Рыжий уже успевает заскучать без артистичного Волка с его колкими взглядами, он не намерен заканчивать всё одним лишь петтингом. Но и искать специально Рыжий не хочет, потому что не горит желанием подходить к тому, кто нагло попытался переступить через его личные границы.       Рыжий смотрит в бутылку за стойкой Кролика, и его взгляд тонет в алкоголе. Он понимает, что запутался в своих эмоциях: с одной стороны из-за нахальности Волка хочется оттолкнуть, отойти от него на расстояние нескольких вытянутых рук сразу, а с другой стороны мальчик в его бывшей палате — это ведь Волк, и вчерашний петтинг разогрел интерес, который Рыжий, казалось, затоптал в себе. Он опасается того, что Волк забудет о нём после вчерашнего, выкинет из головы, как сделал это несколько лет назад, когда они ещё были детьми. В тот раз Волка поймали аж к следующему вечеру, после этого приходил лишь несколько раз, а спустя полгода его выписали, и больше он не забегал, по словам Рыжей, обустроившись в Хламовнике вместе с Кузнечиком, Слепым и остальными.       Сейчас Рыжий не хочет упускать его снова, но он слишком горд для того, чтобы настаивать, хотя с любым другим человеком сделал бы это даже не думая.       Просто Волк — не другой человек. Он как настоящий волк, великолепный в своей силе, красоте и свободе, но опасен вблизи. Рыжий не собирается приручать дикого зверя, который может оскалить зубы в любой момент. Хотя, может быть, ему лишь кажется. В любом случае Волк подойдёт сам, если захочет, в этом Рыжий не сомневается.       — Так, а ты чё делать будешь? Есть планы? — спрашивает Мертвец, и почему-то его голос кажется Рыжему хриплым.       — Подожду.       — Ты? — выплёвывает Мертвец вопрос со смехом и улыбается, будто обтянутый плотью череп.       — Ох, как же плохо ты меня знаешь, друг мой! — Рыжий до фальши наигранно сжимает галстук в районе сердца, а потом накручивает его на палец и с усмешкой произносит: — Я более терпелив, чем кажется.       — Разве что терпелив в своём нетерпении, — качает головой тот.       Мертвец не то что бы прав или не прав. Рыжий думает о Волке следующие два дня. Представляет, вожделеет, сгорает в этих мыслях и утопает в нежности с ним. А в реальности не делает абсолютно ничего, только скалится и кивает Волку, бросает взгляд в его глаза, когда они пересекаются. Осторожно дёргает за поводок.       И вскоре это срабатывает, потому что Волк заходит в Крысятник как к себе домой и выглядит так, будто намеревается рассказать что-то крайне интересное. Рыжему становится труднее игнорировать огонёк в его глазах, но он держится изо всех сил, лишь на миг оторвав взгляд от книги.       — Йо, — Волк отдаёт ему честь, садясь рядом на корточки. От него веет каким-то лёгким, но в то же время густым одеколоном, отдалённо похожим на настойки Стервятника. — В Кофейнике будет вечеринка ночью.       Рыжий вскидывает брови, всё-таки переводя заинтересованный взгляд на Волка.       — Я приду, — соглашается он так, будто действительно мог отказаться, — как же такое пропустить?       — Я, вообще-то, знаю, что ты придёшь, — со смешком фыркает Волк, а после стреляет в Рыжего такими искрами из глаз, что у того игривая ухмылка превращается в неловкую полуулыбку, — попробовал бы ты не прийти, ведь там буду я.       Рыжий теряется на миг даже не от чужой наглости и самоуверенности, а от того, что Волк берёт его за руку, впиваясь ногтями в костяшки пальцев до покраснения, и опускает её себе на щёку. Рыжий чувствует лёгкую щетину кожей, а Волк делает то, от чего тот сдерживался, — тянет пальцы к губам. Всего лишь опускает их рядом просто ради лёгкого касания и щекотливых ощущений.       — Я спрашиваю, не хочешь ли ты задержаться со мной после?       Рыжий не сглатывает лишь потому, что это покажет его слабость. Он с упоением заглядывает в лукаво прищуренные глаза Волка, полные бунтарства и глубины, будто тот играл плохого парня в какой-нибудь романтической истории и вдруг покинул пределы страниц, оказавшись прямо перед Рыжим. Хотя Волк умел переступать черту чего угодно. Всегда, пока Рыжий лишь делал вид, словно умеет так же. Даже сейчас, в этот самый момент Волк идёт на такие провокационные действия, хотя в Крысятнике, между прочим, не одни они.       Но Рыжему кажется наоборот, что они лишь вдвоём, наедине друг с другом в пустой палате Могильника, окутанные ночной темнотой и призрачно-мраморным светом луны. В теперешнем Волке в этот застывший момент он видит того Волка, чумового мальчика из прошлого.       Мальчика, который оставил его, такого одинокого и скучного. Больше он не пойдёт у него на поводу, но в то же время Рыжему слишком сильно хочется того Волка, которого знал.       — Так уж и быть, задержусь, только попроси получше, — скалится Рыжий, выдерживая обжигающий взгляд Волка и кончиком пальца оглаживая его клык.       Он не может упустить его снова.       Мир перевёрнут вверх дном, но это нужное положение. В глазах у Рыжего насыщенные дымчато-неоновые цвета перемигиваются с зелёной призмой очков. Руки налиты свинцом и, кажется, вот-вот сломаются, а барабанные перепонки лопнут из-за свиста, улюлюканья, слов поддержки, смеха и хлопков.       Они играют в Фирменный Коктейль, и стакан, процентов на семьдесят заполненный настойками и на тридцать соком, останавливается на Рыжем.       — Яркая смесь для яркой личности, да? — Шакал, улыбаясь широко и абсолютно трезво для человека, выпившего уже прилично (он хоть когда-то был пьян?), хлопает его по плечу несколько раз.       — Тогда выпью я это тоже ярко, как идейка? — губы Рыжего изгибаются в вызывающей усмешке, и вожак успевает подняться с места до того, как кто-то риторически переспросит.       Он хватает стакан и трубочку, ставит рядом со стеной.       Смотрите на меня. Запоминайте меня точно так же, как забыли однажды.       Несмотря на больной позвоночник, упакованный в скорлупу корсета, Рыжий всё равно становится на руки, опираясь на стену всем телом. Ноги начинают скользить, всё, что он успел съесть и выпить до этого, отлипает от желудка и не может найти новое место, но Рыжий держится дальше. Через мгновение кто-то поддерживает его за ноги.       — Выпендрёжник, — голос Волка должен звучать осуждающе — хотя нет, это определённо не про него.       Рыжему слышится только довольная улыбка возле уха.       Мир вокруг выворачивается наизнанку — так ему кажется, но, начиная пить алкоголь из трубочки, он забывает про это.       Табаки и Лэри поддерживают первыми, потом к ним присоединяются Псы и кто-то из Птиц. Даже Кролик выглядывает из-за стойки, чтобы понаблюдать. Рыжий пытается не обращать внимания на вибрирующий шум вокруг. Он тянет алкогольную смесь настолько быстро, насколько может сделать это из трубочки, но выходит всё равно медленнее обычного. Вскоре из-за этого в горле начинает горчить, внутри становится совсем неуютно, и одна нога подскальзывается на стене.       Его подхватывают покрепче, а после того, как Рыжий допивает остаток коктейля под оглушающие аплодисменты, помогают встать на ноги, которые не слушаются, похожие на карусель и вату одновременно.       — Было крепко, — скалится он, вытирая рот ободранным рукавом рубашки.       — Не хочешь закусить поцелуем? — и Волк прижимает Рыжего к стене, заставляя потерять опору под ногами точно так же, как и в прошлый раз.       Они целуются медленно, несмотря на то, что из-за выпитого Рыжим его губы потеряли былую чувствительность, а во рту вязко и горчит. Но даже так они пробуют на вкус настойки на губах друг друга.       — Ну как? — Волк отнимает руку от бедра Рыжего и опирается на стену уже двумя, перекрывая собой какую-то часть цветного света в Кофейнике.       — Я буду целовать тебя после каждой рюмки, и это не обсуждается, — жарко шепчет тот, проходя большим пальцем по нижней губе Волка и ощущая широкую улыбку кожей.       — Ты будешь меня не только целовать, Джокер, — подмигивает он, обнажая клыки.       Верные подружки Габи, как и она сама, подтягиваются спустя какое-то время вечеринки. Они появляются в самом пике, когда Кролик уже жонглирует бокалами и бутылками, Красавица и Кукла, сидящая у него на коленях, целуются в дёсна где-то в углу, Курильщик, устремив отрешённый взгляд в потолок, курит не переставая какую-то шмаль, а Табаки покачивается на Мустанге, рассказывая не выдуманные истории, а детские, на которые Волк корчит рожицы, чтобы добавить реалистичности, чередуя правду и преувеличения Шакала. Голоса этих двоих настолько громкие, что Рыжий даже фоновую музыку не слышит.       И когда, казалось бы, хуже быть уже не может, Габи предлагает сыграть в алкогольную рулетку, целуясь вместо того, чтобы просто закусить. Она закидывает ногу на ногу, перекидывает руку через спинку стула и вызывающе осматривает присутствующих.       — Тц, украла мою идею, — Волк, поворачиваясь к Рыжему, усмехается одной стороной губ и заворачивает чёлку назад. Локоны сыпятся обратно на высокий лоб дождём — цветным из-за освещения.       Рыжий разводит руками, корча трагичное выражение лица. Закидывает в рот две капсулы с застывшим там бледно-жёлтым содержимым.       Эффект наступает спустя час. Он, кажется, с Волком целуется, но этот момент обрывочный, постоянно прерывается, будто происходящее вокруг рвут и склеивают снова, но кусков становится лишь больше. Понимание и память ускользают от Рыжего, он жмётся к Волку потерянно и в то же время вкушает ощущение всем своим телом и сознанием.       Подсознанием.       Руки Волка под рубашкой кажутся мягкими в своей нежности и колкими в грубости движений одновременно. Язык ласкает, а клыки кусают. Рыжий, кажется, ощущает привкус крови и вкус его губ. Чужое дыхание на пылающей щеке рвётся вслед за происходящим, но выдохи Волка гладят кожу, теряющую чувствительность.       Рыжий держится и падает одновременно. Он будто распахивает и закрывает глаза, засыпая и просыпаясь снова от беспокойного сна, его конечности бьёт дрожь. Целуется ли он через мгновение? Разговаривает ли с кем-то? Что вообще делает? Рыжий не помнит происходящего несколько секунд назад или помнит настолько странно, что это кажется далёким.       Он продолжает веселиться. Крутит Табаки на Мустанге посреди Кофейника, благо хоть потрудившись несколько раздвинуть столики, танцует с Рыжей, у которой щёки из-за выпитого алкоголя пылают ярче волос, пытается пускать сигаретный дым кольцами и пьёт с Волком на брудершафт, но вместо поцелуя в губы выбирает оставить засос на его шее.       Всё прекращается на второй песне Шакала, обрывается ударом двери о стену, из-за которого мелко задрожали даже лампы. Из-за действия алкоголя и наркотика Рыжий первое время совершенно не понимает происходящего, осознавая лишь то, что Ральф орёт во всю глотку, разгоняя беснующихся присутствующих, и что ему тоже стоило бы удирать со всех ног. Однако перед этим Рыжий ищет глазами Волка, хотя раньше бы сбежал с корабля первым, как истинный Крысиный вожак. Сейчас же он, возбуждённый, весёлый и заинтригованный, не хочет терять с ним контакт, иначе его придётся снова искать после.       Рыжий ещё не закончил. И Волк, видимо, думает точно так же, потому что подбегает к нему, несмотря на происходящую вокруг суматоху, и, одной рукой крепко сжимая запястье, а второй взяв за подбородок, шепчет про то, чтобы где-то через полчаса Рыжий подошёл в Четвертую.       Рыжий отвешивает быстрый поклон, хватает под руку Мертвеца, не упустившего возможности обкуриться в хлам, и выскальзывает из Кофейника.       На полчаса его терпения не хватает, да и Рыжий никогда не был пунктуальным, а в его состоянии — тем более. Он едва ли не заваливается в Четвёртую, но вовремя слышит монолог от Ральфа и всё-таки догадывается спрятаться за угол и подождать, пока чужие твёрдые шаги не стихнут.       — Эй, идём, территория чиста, — Волк оказывается перед Рыжим настолько внезапно, что заставляет отшатнуться, распахнув глаза. В ответ на это смеётся, звонко и искренне, будто в этот момент действительно становится мальчиком, забежавшим однажды в палату Смерти. — Да можешь меня так не бояться, я же не Ральф, — он хватает его за руку, чуть ли не силой ведя в комнату, потому что Рыжий витает где-то в своих мыслях.       — Ты пришёл продолжать? — спрашивает Табаки, хитро глядя исподлобья огромными глазами, отодвигая в сторону хлам на своей части кровати. Рыжему кажется, будто он постарел на десяток лет, хотя, может, это всего лишь угол или освещение.       — Шакал, ты как первый день меня знаешь, — восклицает Рыжий и картинно бьёт себя рукой по груди. Подмигивает Чёрному, недовольно зыркнувшему на него со своей полки. Тот что, низко зарычал только что?       — У него в крови риторические вопросы, — уставшим голосом объясняет Курильщик, но Рыжий даже не оборачивается на него и не понимает, устал ли тот физически или морально из-за Табаки.       Волк же лезет к своей кровати и что-то ищет за матрасами, а Рыжий тем временем проходит вглубь комнаты и вопреки тому, что Шакал освободил ему место возле себя, садится около Рыжей. Та со своим плюшевым медведем на коленях пытается заплести косичку из небольшого локона волос. Он хочет пошутить о том, что на ровных волосах Лорда заплетать косы было бы удобнее, но шутить о Лорде при Лорде достаточно опасно. Однако риск у Рыжего в крови, поэтому он бросает на него игривый взгляд прежде чем подколоть... и тут же застывает.       Лорд, которого он видит сейчас, не является тем же человеком, которого Рыжий видел до. В реальности, по крайней мере. Сейчас кожа его будто сияет мягким светом изнутри, волосы переливаются позолотой, глаза отражают голубым, оттенок которого глубокий и печальный. Движения Лорда как в замедленной съёмке в каком-нибудь фильме про аристократов. Рыжий видел его таким лишь в собственных снах, либо же... в галлюцинациях.       Он, выдыхая, откидывается на кровать, огромную и мягкую, как океан из кофейной пенки, и позволяет чересчур горячей руке Рыжей прикоснуться к затылку. Перед тем, как Рыжий закрывает глаза, потолок комнаты начинает обрастать рисунками, про которые ему в детстве рассказывал Волк и которые, увы, он не успел увидеть сам, потому что к моменту выписки Хламовник уже начал становиться Четвёртой...       Слова ребят превращаются в размеренный убаюкивающий шум в ушах спустя всего лишь несколько мгновений. Рыжий медленно засыпает, теряясь в аурах образов тех, кого знал так много лет. Рыжая, например, пылает возле него обжигающим огнём, Сфинкс пропадает куда-то под кровать, прячется по углам, за столом и сверкает оттуда хитро-мудрыми глазками, аура Лорда давит воздух к потолку, Слон, кажется, отдельным неземным созданием, у которого мысли беспорядочные и красочные как в калейдоскопе, а Горбач куда-то исчез вместе с Нанеттой.       Рыжий блуждает внутри чужих образов ещё несколько минут или несколько часов, но распахивает глаза вслед за приоткрывшейся дверью, которая бьёт о стену оглушительно тяжело. Македонский давит под собой пол неуверенной походкой четырёх когтистых лап, покачиваясь из стороны в сторону. Рыжий удивлённо смотрит на него, занявшего своим красным чешуйчатым телом половину комнаты. Крылья, искусанные и кровавые, тянутся по полу, оставляя следы. На металлический запах страха оборачивается Волк. Волк. Худой и большой, серо-белый, сверкающий лезвиями глаз в сторону сжавшегося в неуверенности Красного Дракона. Тот прижимает к себе крылья, тупит взгляд в пол и словно теряется на фоне изрисованных стен. Волк заставляет его желать собственного исчезновения, и Рыжий видит это. Чувствует до мурашек на теле. Волк, которого он помнит, умел и любил вдыхать в кого-то жизнь, а не наоборот.       От них обоих несёт угрозой как смрадом, но Рыжий не знает, что его пугает больше: опасность, исходящая от Македонского, сокрытая подобно камню под водной гладью, либо же жестокая провокация по отношению к нему со стороны Волка, что блестит на острых концах его клыков. Хотя Рыжему, который напряжённо сидит на кровати, кажется, будто тот своими клыками может искромсать абсолютно всех в комнате.       Воздух вокруг наполняется грязным лесным запахом.       Просто Волк почему-то положил глаз именно на Македонского.       Рыжий вдыхает поглубже, и влага превращается в сухую земляную пыль, наполненную ветвями и листьями. Нанетта громко каркает.       И Македонский, которого от взгляда Волка пробирает аж до дрожи в кончиках крыльев, тоже чувствует это всем своим нутром, поэтому двигается аккуратно. Живёт аккуратно.       Рыжий, напряжённый и сосредоточенный на происходящем, вздрагивает вместе с ним, когда в комнату врывается Слепой. Врывается осторожно, даже по-кошачьи, несмотря на облик огромного оборотня, и без проблем выдерживает утробное рычание Волка.       Между ними двумя горящим копьём простреливает какой-то импульс. Агрессия, которую один из них не будет способен выдержать.       Рыжий поднимается и на ватных ногах проскальзывает за дверь комнаты, убегая от того, кто находится в ней.       Что это было? Кем был Волк сейчас? Рыжий не знает. И как бы не пытался, сейчас, застигнутый врасплох, напуганный, потерянный, не смог бы найти ответа. Он проходит некоторое расстояние и время по коридорам Дома, кричаще-красочным и запутанным, как лабиринт, спускается вниз, к заднему двору, и в какой-то момент его нога застывает над ступенькой. Всегда ли было напряжение между Волком и Македонским? А со Слепым? Почему это произошло?       Он так и стоит на месте, остолбеневший, и думает об этом. Пытается убедить себя, что причудилось, но перед глазами тут же встаёт тот Волк: большой, озлобленный, опасный. Незнакомый чужак.       Рисунок какого-то тотемного животного на стене кусает плечи Рыжего своими холодными клыками. Тот тут же срывается и летит вниз, чуть ли не перепрыгивая через ступени. Распахивает заднюю дверь Дома с такой силой, будто собирается проверить, не будет ли галлюцинаций и здесь. Надеется застать их врасплох и смотреть, как они разбегаются подобно тараканам.       Ничего такого не происходит. Ночь укрывает Дом плотной свежестью и озоном, будто колючим свитером. Рыжий пеняет на собственную нервозность и поглубже вдыхает чистый воздух, чтобы привести себя в чувство. Обессиленно садится на островок сухой травы, прислоняя спину к холодной стене и отгоняет от себя мысли, как мотыльков.       Сердце всё ещё колотится бешено, испуганно, а руки и ноги дрожат из-за наркотика, но галлюцинаций действительно больше нет. Скрежет сверчков в полной тишине кажется блаженным по сравнению с гулом голосов в Четвёртой.       Эта часть Дома спит, хотя Рыжий всем своим существом ощущает открытые глаза, наблюдающие за ним из окон и углов. Несмотря на это, он успевает задремать, однако вскоре негу мягко, но настойчиво разрушают чужие шаги.       — Ну и куда ты убежал?.. — устало спрашивает Волк, останавливаясь в нескольких метрах от Рыжего, который напряжённо сверлит его взглядом. — От меня, — пожимает он плечами, то ли продолжая фразу, то ли констатируя факт.       Рыжий не знает, что ответить, и не знает, чего хочет больше — побыть в одиночестве или остаться с Волком. Он молчит, намеренно игнорирует, перекладывая всю ответственность выбора на плечи Волка, и тот без колебаний принимает решение — с тяжёлым вздохом, как старец, опускается рядом и смотрит ввысь. Задумчиво и даже мечтательно. Либо же очки искажают восприятие Рыжего.       — Знаешь, а ведь я всё ещё верю, что где-то в Доме есть места, про которые никто, кроме тебя, не знает. Никто не украдёт твои мысли, чувства. Но здесь воруют даже сны, — Волк фыркает, посмеиваясь. — Или случайно могут увидеть то, что ты пытаешься оставить в себе. Для себя, — горько улыбается он, заворачивая чёлку назад и подставляя лицо ночному ветерку, от которого Рыжий, опьянённый происходящим, вздрагивает, совсем не замечая этого. — Я же и сюда шёл с надеждой найти тебя здесь, но всё равно побаивался реально наткнуться на тебя. Ты украл мой тайник.       Волк поворачивается к нему с широкой зубастой улыбкой, и у Рыжего ёкает сердце от понимания того, что где-то когда-то подобное уже происходило. Тонкое бархатное ощущение неуловимого дежавю окутывает его светом луны и ночной прохладой, Рыжий будто возвращается в детство. В тот мир, который был у него в те годы, замкнутый в четыре стены и опутанный вокруг чего-то конкретного. Или кого-то.       Он, понимая, что это бессмысленно, всё же порывисто целует Волка в попытке вернуться и приукрасить моменты их общего прошлого. Чужие губы сухи и холодны, с привкусом алкоголя, что никак не переплетается с детством, а, отстраняясь, Рыжий думает о том, как же похож Волк на верного пса, заглядывая в лицо так пристально, что видно даже в полумраке. Однако он всё ещё прислушивается к своим ощущениям, неуверенный, что готов поверить в ложь, которая смотрит в его глаза.       — Хочешь покажу кое-что крутое? — Волк подмигивает Рыжему, сводя с ума ещё сильнее, и тот просто не находит в себе сил отказаться. Почему бы не распробовать сладость иллюзии ещё лучше? Почему бы не отдаться порыву?       Рыжий сможет прекратить происходящее в любой другой момент, но только не в этот.       — Спрашиваешь? — с усмешкой хмыкает он, а потом, растерянно оглянувшись в поисках чего-то, снимает с себя мятый галстук и отдаёт в руки Волку с ехидными словами: — Держи, сегодня я весь твой, но после того, как напишешь расписку о том, что не убьёшь меня случайно.       И Волк, конечно же, соглашается. Расписку, естественно, не пишет, но соглашается с какой-то воодушевлённой ухмылкой, гримасой радости, шустро завязывает галстук на глазах Рыжего и бежит вместе с ним к самой верхушке Дома, откуда видно даже Наружность — тот прикидывает, как они движутся и просто чувствует это. Чувствует, что Волк передаёт ему свой адреналин через дрожь собственной руки, которой держит, ощущает ветерок в ушах из-за быстрого воодушевлённого бега и понимает, что в этот момент он счастлив настолько, насколько это возможно, а галлюцинации в Четвёртой не имеют больше никакого значения.       Лёгкие Рыжего морозит — на крыше Дома воздух холоднее, а ветер сильнее, дыханию тяжелее прийти в норму, однако он забывает про это, как только Волк снимает с глаз галстук и якобы случайно касается пальцами ушей.       — Вот, смотри! — воодушевлённо громко, кажется, даже до эха, восклицает Волк, раскидывая руки и указывая Рыжему на то, что простирается за пределами Дома. — Вообще видок не очень, — смеётся он, — но в целом свобода ощущается тут лучше, чем в Доме, скажи?       Рыжий ловит искры радости в глазах Волка, когда тот оборачивается. Он на самом-то деле, глядя на пустошь и кое-какие редкие дома за пределами забора-сетки, не чувствует ничего сильнее эфемерного ощущения свободы, но восхищение Волка воодушевляет, заставляя смотреть куда глубже и видеть то, чего, скорее всего, даже нет. Надежду, возможно, Рыжий не знает.       Однако дышится на крыше куда легче, чем внизу, около земли. До Рыжего доходит, что, скорее всего, Волк имеет в виду именно это.       — Ты чертовски прав! — скалится он сухими из-за ветра губами и подмигивает через стекло очков. — Выглядит как путь на свободу. Тебе из-за этого так нравится крыша Дома?       — Не совсем, — качает головой Волк и, бросив последний взгляд на пылающие холодом луну и звёзды, отходит от края крыши и садится на брусчатку. Рыжий делает то же самое, ёрзая на месте ещё кое-какое время, пытаясь принять удобную позу. — Просто именно здесь, на крыше, где именно нам свобода видна лучше всего, другому человеку видится что-то своё. Это место — словно намёк, на который можно не обратить внимания, если не хочешь, и наоборот — растолковать тоже по-разному. Крыша иногда показывает больше чужих откровений, чем стены, сны или дурь, Джокер, — Волк жмёт плечами, смыкая глаза и подставляя лицо с острыми чертами ночному холодку.       — Ты всё ещё хочешь раздеть мою душу? — Рыжий пальцем бьёт Волка по носу, и тот, ойкнув, потирает его.       — Да блин, нет! Точнее, не то что бы это так важно, если хочешь что-то скрыть — скрывай, а мне просто интересно, — довольно улыбается он, подсаживаясь ближе к Рыжему, и, опустив руку на его затылок, пытается увидеть его глаза за кислотной зеленью линз.       — Я не обязан удовлетворять твоё любопытство, — недовольно фыркает тот, а после показывает язык и средние пальцы на обеих руках, — засунь его себе в задницу.       Волк закатывает глаза и, заливисто смеясь, откидывается на крышу, опуская голову на руки.       — И вообще, тебе не кажется, что если ты хочешь попросить меня о чём-то, то должен предложить что-то взамен? Так и работают отношения, даже самые хуёвые.       Молчание Волка разносится по окрестностям вместе с ветром, и Рыжий, немного расстроившись, откидывает идею увидеть в нём того, кто ему понравился в детстве, или хотя бы понять, что же произошло в Четвёртой, потому что даже под трипом это имеет смысл. У всего есть свои корни.       — Эх, хорошо, — неожиданно восклицает Волк, разрезая одинокое молчание Рыжего, заставляя его резко взглянуть на себя, — я не буду тебя заставлять снимать очки или что-то в таком духе, рано или поздно это и так случится, — самоуверенно ухмыляется он, а Рыжий недовольно фыркает от такой наглости, — но если ты так хочешь откровенности от меня — пожалуйста, — разводит руками Волк, — помнишь, я пел тебе, когда мы встретились в первый раз?       — Конечно, твоё фальшивое завывание хрен забудешь, — саркастично шутит Рыжий.       — Спасибо, я старался, и постараюсь ещё раз.       — Мои уши полностью в вашем распоряжении.       Волк, лающе смеясь, кусает Рыжего за ухо, едва ли не падая из-за резкого наклона. Рыжий болезненно шипит, но ему тоже смешно. Он, чья повседневность построена на притворстве, по-настоящему живёт в таких маленьких неожиданных моментах, поэтому, поддаваясь порыву, целует Волка в шею, оставляя расцветающий багровым засос, но вскоре тот прекращает их баловство, садится поудобнее и, вдохнув побольше воздуха в грудь, тихо начинает петь:

Покинув ужасную клетку, где держали меня взаперти,

Я готов был со всеми подряд веселиться и дружбу водить,

Но, оказалось, законы Дома не так просты и легки:

Везде свои тайны, скелеты, загадочны все жильцы.

Но не глядя на это, каждого я пытался понять,

К каждому достучаться, подбодрить, подсобить,

Странности друзей, как должное, старался принять.

Но вскоре и в Доме стало скучно мне жить,

Я хочу, на свой вкус, изменить его на корню

Или сбежать на свободу, к свету луны.

На распутье двух дорог сейчас я стою

И не знаю, как нужный путь мне найти.

      Рыжий улыбается всё то время, пока слушает Волка. Тот поёт проникновенно, неожиданно спокойным голосом, тоном, поэтому вожаку кажется, будто песня, в которой Волк открывает себя, предназначена лишь для него. Лишь для них двоих, нашедших нить взаимопонимания и доверия друг к другу здесь и сейчас.       Сердце Рыжего мягко трепещет изнутри, тело ощущается легко, будто он не сидит на крыше Дома, замкнувшего его в себе, под тяжестью собственного тела и простой вынужденности. Пока Волк поёт, Рыжий находит трогательную взаимность в том, что они оба как будто отчасти возвращаются в общее прошлое. Рыжий выхватывает частицы детства из песни Волка и купается в ассоциациях: яркое голубое небо и свежесть зелёного цвета оперения волнистого попугайчика, запертого в клетке. А будучи маленьким он ведь мечтал увидеть траву, прикоснуться к ней…       Рыжий целует Волка пылко, после по-мальчишески чмокает его в прохладную щёку.       — Видимо, я возбудил в тебе что-то очень игривое, — со смешком шепчет тот, и Рыжий ощущает лёгкую щекотку на своей шее от чужого прикосновения.       — Не бери на себя слишком много, френд. Это всё ночь, алкоголь… — остро усмехается Рыжий и, поднявшись с места, бросает: — Идём спустимся. Кое-что я тебе всё же расскажу, из такого, тайного, — подмигивает он, прикладывая средний палец к ухмылке на губах, — будучи пацаном я очень хотел увидеть траву и походить по ней.       Рыжий оборачивается, чтобы посмотреть на спускающегося позади Волка, и не замечает, что тот скрывает смешок за мягкой улыбкой. Чьи-то детские мечты — это надежда на ту жизнь, которой живут другие дети вне стен Дома. У воспитанников Дома отобрали что-то чуть ли не с самого рождения — здоровье в первую очередь, а также постоянное общение с родителями, если хоть какое-то имело место быть, и свободу в той или иной мере. Мечты из детства или ранней юности — часть чужого представления о мире и жизни вне стен Дома, именно поэтому к ним относятся с уважением, по крайней мере сверстники, и по этой же причине не говорят.       Рыжий быстро сбегает с оставшихся нескольких ступеней и тут же падает на холодную траву в углу Дома, где его едва ли будет видно из глазниц-окон. Блаженная улыбка растекается на губах, кожу щекочет приятная влага, но не успевает он насладиться этим моментом, дать сладкой лёгкости этого вечера проникнуть в себя, как Волк садится на его ноги. Усмехается довольно и сыто, тяжесть тела ощущается возбуждающе, и Рыжий опускает руку на его талию, забирается ею под одежду, ведёт неотрывно по горячей спине и, немного надавив, опускает Волка ниже. Тот льнёт к нему крепче, и Рыжему кажется словно в него пытаются впечататься, слиться воедино, чтобы разделить происходящее с большей чувственностью или не делить совсем. Как бы там ни было, Рыжего возбуждает ощущать Волка настолько близко — движения, дыхание… тело. Он отдаётся пылкому желанию, подставляя шею под горячие поцелуи, и не скрывает томные вздохи и тихие стоны, когда Волк кладёт руку на его пах. Рыжий приподнимает бёдра навстречу чужим будоражащим движениям неосознанно и точно так же прижимается к Волку, сжимая его плечи.       Ночной сквозняк покалывает их кожу, когда они наконец раздеваются настолько, насколько это возможно на улице. Несколько долгих, вязких минут они просто ощущают друг друга через трение тел, здесь и сейчас забывая обо всём на свете.       Рыжий на краткое, вырванное из всего происходящего мгновение приходит в себя, когда Волк резко стягивает с него трусы. После он облизывает пальцы и рваными из-за нетерпения движениями подготавливает себя к проникновению, слишком быстро, заставляя Рыжего волноваться, но несмотря на это, никто ничего друг другу не говорит.       Рыжий честно не знает, как вечер, наполненный разговорами о детстве и забавной песней, перерос в секс, но он не против. Он ловит себя на мысли, что есть в этом что-то личное, уединённое, связывающее его с Волком, который сейчас пытается опуститься на его член до конца. Рыжий помогает ему, сжимает бёдра и ноги до синяков, потом садится на траве и обнимает по-детски крепко. Чувствует горячее и влажное из-за пота тело Волка, ощущает себя в его нутре и думает о том, что обязательно вернётся сюда с ним, ночью, немного пьяным, ещё раз.