Творческое объединение

— Эх, хорошо, — вздохнул Гусля, вслушиваясь в шум дождя. Тюбик лежал рядом с ним, сжимая в руках одеяло. Кровать у музыканта действительно была просторной, но они всё равно были очень близко к друг другу, и от этого сердце художника билось как бешеное. Он всегда был стеснительным, и в этом ничего удивительного нет. Но почему-то только рядом с музыкантом ноги становились ватным, а в животе будто летали бабочки. — Совсем другой воздух, скажи? — А? Что? — Погрузившись в свои мысли, малыш будто перестал слышать. — Ты уже спишь? Извини, я тебя разбудил. — Нет, нет. Я просто задумался. О чём ты говорил? О воздухе? — Затараторил Тюбик. — Да, с красками не сравнишь, — он хихикнул. — Верно. — Что будем делать со спектаклем? — Наконец спросил художник. Он повернул голову в сторону друга. Этот вопрос он боялся задавать весь вечер, ибо одно только упоминание Цветика заставляло лицо рыжего искажаться в гримасе отвращения. — Не знаю, — вздохнул тот. — Если Цветик и Самоцветик продолжат создавать запутанные истории, то в этом году мы останемся без спектакля. Но это даже лучше. Тебе меньше работы. — Вообще-то мне нравится рисовать костюмы, — возразил Тюбик. — А если в этом году сделать их, вдохновляясь твоей музыкой, то это будет просто фурор! — Он щёлкнул пальцами. — Погоди-ка. А что, если, дать послушать её Цветику? Он наверняка сразу что-нибудь эдакое придумает. Как я. — Тюбик, ты гений! — Воскликнул Гусля, повернувшись к художнику лицом и широко улыбаясь. Он взял его за руку. — Обещаю, что завтра у нас непременно всё получится! Спасибо тебе огромное! — Да не за что… — растерянно ответил Тюбик, чувствуя, как тепло ладоней Гусли передаётся ему. — Хоть мы работаем и в разных направлениях, но вдохновение берём примерно из одних и тех же источников. — И то верно. Слушай, а ты помнишь мою композицию «Тоска»? — Ну да… — Так вот. Хочу тебе кое-то рассказать, — голос его стал тише. — Я сочинил её в один из дождливых дней. Честно говоря, тогда у меня совсем не было вдохновения. Я даже к инструментам прикасаться боялся. А потом увидел твой грустный профиль на фоне стекающих по стеклу капель, и руки сами потянулись к скрипке. — Ты описал мои чувства музыкой?.. — Не веря своим ушам, прошептал Тюбик, вспомнив тихую и печальную мелодию. — Невероятно… — Да. Признаться, ты часто становился причиной моего вдохновения, — улыбка Гусли была мягкой, нежной и очень искренней. — Ума не приложу, почему так… — Он погладил друга по голове, как обычно это делал в силу привычки, и у того тут же заалели щёки. Длинные пальцы изучающе скользнули по прядям. — У тебя волосы очень мягкие. — С-спасибо. У тебя тоже чудесные кудри. — Нет. Жёсткие, лезут во все стороны. Знаешь, как неудобно? — Наговариваешь, — нахмурился Тюбик и погладил музыканта по голове. Теперь настала очередь того краснеть. — Хорошие у тебя волосы. Они очень красиво на солнце светятся. Жаль, что сейчас дожди, а летом мы оба были заняты… Я так хотел нарисовать тебя. Два смущённых малыша молчали, смотря друг другу в глаза. Обоим казалось, что время застыло. Хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Спокойный, тихий, уютный. — Можно и осенью нарисовать, — шёпотом сказал Гусля. — Когда солнце выйдет из-за туч. Обязательно буду позировать тебе, — он невесомо коснулся губами лба Тюбика. — Ты просто замечательный художник. А сейчас — спать. Завтра много дел. — Музыкант зевнул, укрылся одеялом и закрыл глаза. — Спокойной ночи тебе. — И тебе… — Готовый умереть от бабочек в животе художник последовал его примеру. Перевернувшись на спину, он сначала долго смотрел в потолок, мучаясь от разных мыслей, лезущих в голову, и пытаясь разобраться в собственных чувствах. Но тут его веки начали слипаться, и вскоре малыш провалился в царство Морфея.