Творческое объединение

— Всё, всё, всё. Уходим, — замотал руками Пилюлькин, указывая в сторону выхода. — Но если что, мы всё слышим, — предупредил Знайка, после чего покинул помещение. — Больше не ругайтесь, — улыбнулся Незнайка. Гусля и Цветик одарили друг друга скептическими взглядами. В своё перемирие они до сих пор верили не до конца. Когда все ушли, закрыв за собой дверь, Самоцветик вместе с Тюбиком тяжело вздохнули и посмотрели на двух малышей. Музыкант и поэт лишь хмыкнули и разошлись по разным углам. Цветик принялся что-то сочинять, а Гусля взял в руки гитару и начал настраивать её. Оба были хмурые как грозовые тучи. — Надо их по-настоящему помирить, — шепнула художнику поэтесса. — А то потом начнётся… Малыш на минуту представил, как Цветик строевым шагом подходит к Гусле и резко протягивает ему рукописи, чуть ли не ударяя по груди, а тот их так же быстро выхватывает и читает. Оба они хмурят брови, и вид у них ну очень злой. Забавное, если бы не такое грустное, зрелище. И чтоб не увидеть такое в реальности, Тюбик поспешил подойти к товарищу. — Гусленька, может вы помиритесь? — Как можно тише спросил художник, неловко улыбнувшись, чтобы особо не нагнетать. А то тот и так уже натерпелся лекций недавно ушедших «спасателей». Гусля лишь усмехнулся и сыграл пару аккордов, проверяя звук и работу струн. Нигде лажи не слышалось, однако музыкант всё равно принялся подкручивать один из колков. Тюбик тяжело вздохнул. — Что ж, уже поздно, — прозвучал голос Самоцветик. Ей тоже не удалось достучаться до друга. — Предлагаю разойтись и всё обсудить завтра, — она потянула Цветика на себя. Тот покорно встал, не отрываясь от своего занятия. Он активно что-то чиркал первом на чистом листе бумаги. Очевидно, на него снизошло вдохновение. — Отличная идея, — вдруг улыбнулся Гусля. — Тогда мы пошли. — Погодите! — Остановил малышку Тюбик. — Вы забыли, а они могут ещё пригодиться, — он протянул ей листы со сценарием, которые собрал с пола во время исправительных бесед. — Ой, спасибо тебе, — Самоцветик вложила их в свою книжечку, а потом требовательно дёрнула Цветика за рукав его малиновой рубашки. — Ну? — Баранки гну, — отозвался тот. — Всего наилучшего. Пойду писать про овощи с тыквами, — он развернулся и вышел из комнаты с гордо поднятой головой и закрытыми глазами. Поэтесса извинилась перед всеми за его поведение, попрощалась и тоже покинула помещение, спеша догнать коллегу. Когда дверь закрылась, Тюбик недовольно уставился на Гуслю, уперев руки в бока. Тот, как ни в чём не бывало, сидел с серьёзным видом и будто всё ещё настраивал гитару. — Не изволишь объясниться? Что за цирк вы сегодня устроили? Как маленькие, честное слово. — Ты выглядел очень расстроенным, — ответил музыкант, подняв на художника свои грустные карие глаза. Тюбик едва заметно покраснел и отвёл взгляд в сторону. — Ну раз так… — он поджал губы и сжал кулачками нижнюю часть балахона. — Спасибо тебе… Но это всё равно никуда не годится! — Знаю… — Гусля виновато опустил голову вниз. — Ну, и я пойду. Скоро спать пора. А мне ещё нужно кровать расчистить. Художник направился было к выходу, но его схватили за руку, остановив. Обернувшись, он увидел стоящего позади себя Гуслю. Тюбик непонимающе посмотрел на него, а потом, тихо зашипев, перевёл взгляд на запястье. Музыкант тут же отпустил его, осознав, что слишком сильно сжал. — Оставайся у меня, — попросил он, с надеждой глядя на друга. Художник удивлённо распахнул голубые глаза. — Я не могу смериться с мыслью, что ты будешь спать в духоте и на краю кровати. — Я окошко открою, — попытался возразить Тюбик, которому было жутко неловко от такого неожиданного предложения. — Помещение проветриться не успеет за то время, пока мы ужинаем и умываемся. Зато за ночь — вполне. Оставайся у меня. А завтра мы вместе наведём у тебя порядок. Что скажешь? — Даже не знаю… — малыш отвёл взгляд в строну. — Не бойся, тесниться не придётся. Кровать у меня большая, как видишь. — Ч-чего? — Тюбик тут же покраснел. — Мы вдвоём на ней спать будем?.. — Да. А теперь пошли, — Гусля безмятежно улыбнулся, взял друга за руку, на сей раз несильно сжав её, и потащил его на ужин. Художнику оставалось лишь следовать за ним, смущённо краснея.

***

После вечерних водных процедур Тюбик зашёл в свою комнату. Только сейчас он понял, что дышать там действительно было нечем. Аккуратно миновав место, где днём разбился стакан, он подошёл к окну и открыл его. Сразу подул свежий ветерок. Шум дождя и качающихся от ветра деревьев стал более отчётливо слышимым, сливаясь в удивительную мелодию. «Гусле бы понравилось…», — промелькнуло в голове художника, и его щёки тут же налились румянцем. Точно. Они же сегодня вместе ночуют. Собрав волю в кулак и взяв с собой подушку, Тюбик покинул свою комнату. В голове всё ещё вертелась мысль, что не поздно остаться там, у себя, но он её всеми силами игнорировал. Дверь напротив была открыта, но малыш всё равно осторожно заглянул туда, прежде чем войти. Гусля готовился ко сну, наводя порядок, и бегал туда-сюда. — Заходи, не бойся, — улыбнулся он, заметив друга, обнимающегося с подушкой. Тот зашёл и закрыл за собой дверку. У музыканта было свежо и уютно. Лампа на тумбочке освещала всё вокруг нежным жёлтым светом, окно было приоткрыто, оттуда доносился приятный и успокаивающий шум дождя. — Сейчас, мне надо тут уборку завершить. А ты пока устраивайся поудобнее. Тюбик подошёл к кровати и неуверенно сел на мягкий матрас, наблюдая за Гуслей. Тот раскладывал по местам музыкальные инструменты, напоследок протирая их влажной тряпочкой. Когда всё было убрано, он тоже направился к своей ложе, попутно напевая какую-то незатейливую мелодию. — Ты на какой стороне будешь спать? — Спросил музыкант, сев рядом с художником. Тот смущённо прокашлялся и убрал прядь длинных коричневых волос за ухо. — Я это… у стенки… — тихо пробормотал малыш, двигаясь назад.