Творческое объединение

       — Я работал всю ночь, — глаз Цветика дёргался. Он сидел в мягком кресле, держа чашку. Руки его, испачканные в чернилах, слегка подрагивали. — Держи, — он протянул стопку бумаг вошедшему в комнату Гусле. — Хоть вид довольный сделай ради приличия. Я тут умираю от недосыпа.        — Тогда переезжай, — вздохнул музыкант, взяв сценарий и читая его. — Нам тут Пилюлькин расслабляться не даёт.        — У вас шумно, — покачал головой Цветик. — А где шум, там вдохновения не будет. Мне нужны покой и тишина.        — Тебя не поймёшь. А Самоцветик сегодня придёт?        — Да. Она ночью мне помогала, а сейчас причёску себе делает.        — Вы с ней по телефону разговаривали? — Не понял Гусля.        — Нет. Вчера она подумала: она ведь не того, чтобы ночью и следующим утром тратить час на поезде. Тогда я предложил ей заночевать у меня. Мы сначала много думали, чтоб такого написать, но в итоге она заснула, а я засиделся. Когда лёг спать, то уже было почти что пять утра. Потом Самоцветик утром меня разбудила, когда до нашей с вами встречи оставалось уже полчаса. И вот я здесь, а сама она ещё прихорашивается, — он задумался. — Малышки все одинаковые. А когда Тюбик придёт?        — Скоро.        — Так. Мне нужно сегодня нарисовать эскизы будущих костюмов, так что предлагаю приступить к работе, — словно по зову в комнату вошёл художник.        — Подождите. Во-первых: мы не начнём без Самоцветик, — остановил его поэт. — А во-вторых: прочитайте сначала моё творение. А то я обижусь и не буду больше с вами работать. Ночь! Ночь на него убил! У меня сердце разорвётся, если окажется, что все силы потрачены зря.        — Хорошо, — согласился Тюбик, немного растерявшись. Цветик обычно так трепетно к своим работам не относился. Художник ещё каждый раз закрывал глаза, когда тот в порыве комкал или разрывал в клочья листы бумаги, бросая их на пол, даже если они ему нравились. Гусля начал перелистывать одну страницу за другой, при этом внимательно вчитываясь в текст.        — Это… потрясающе! — Вдруг воскликнул он.        — Ура! — Поэт с тяжёлым вздохом откинулся на спинку кресла.        — Но я бы внёс некоторые коррективы, — тут глаза Цветика расширились от возмущения. Он вскочил с места, чуть не пролив свой чай.        — Гусля, ты издеваешься?!        — Нет. На мою музыку просто некоторые моменты не ложатся.        — Ну так сочини новую!        — Это как со стихами. Не могу вот так взять и сразу написать. На это уйдет очень много времени. Плюс мне ещё с оркестром всё это репетировать. А у тебя там есть моменты, к которым у меня возникли вопросы, и… куча орфографических и пунктуационных ошибок, — он грустно посмотрел на малыша перед собой. — Теперь ты понимаешь, почему ночью никто не работает?        — А как же Тюбик?        — Ночное вдохновение у меня бывает редко, — возразил художник.        — Более того, ему во время рисования думать особо не надо, и в итоге он долго не сидит, практически сразу засыпает, — продолжил музыкант. — А тебе наоборот нужно думать. Рифмы — это вам не кисточкой по бумаге мазать. Сами когда-то так говорили, коллега.        Тюбик немного обиделся. «Мазать кисточкой по бумаге», «думать не надо». И это он услышал из уст лучшего друга. Признаться, он никогда не думал, что Гусля так скажет. Цветик тем временем сел обратно в кресло, понуро опустив голову и крепко вцепившись руками в кружку.        — Я бездарность, — тихо произнёс он. — Совсем скатился.        — Да ладно тебе, — Гусля легонько толкнул его в плечо. — С кем не бывает?        — Столько глупых ошибок, — он выхватил из рук музыканта листы и пробежался по ним глазами, с каждой прочитанной строчкой убеждаясь, что всё куда хуже, чем сказал его товарищ. — Кошмар! А у нас уже нет времени! Ещё и актеров нанимать! Столько моих трудов в пустую!        Поэт уже хотел было разорвать своё творение, но Гусля вовремя отобрал писанину, отбежав в сторону.        — Отдай! Этого не должен увидеть свет! Там столько ошибок! Полное отсутствие логики!        Тюбик обнял вскочившего Цветика, пытаясь усадить его обратно на кресло. Не получалось. Но хотя бы удавалось сдерживать разбушевавшегося поэта, чтобы он не натворил дел. Музыкант перевернул пару страниц. Снова пробежался глазами. «Дыры» были, но не настолько значительные, чтобы их можно было назвать полным отсутствием логики.        — Тюбик, пусти меня! Иначе это добром не кончится!        — И не подумаю! — Замотал головой художник. Он навалился всем весом на Цветика, и они оба упали в кресло. Поэт тут же начал брыкаться, чтобы скинуть с себя малыша, но тот крепко держался.        — Ай! Больно! Цветичек, не двигай ногами, пожалуйста!        — Тогда слезь с меня!        — Ни за что! Ты же уничтожишь своё творение!        — Уничтожит? — Раздался удивлённый возглас. На пороге стояла Самоцветик. — Цветик, ты чего?        Все тут же посмотрели на вошедшую, замерев. Художник отпустил успокоившегося поэта, потирая больной живот, в который его ранее пихнули коленом.        — Сходи к Пилюлькину, — Гусля положил ему руку на плечо.        — Нет, всё в порядке, — улыбнулся художник. — Само пройдёт.        — А ведь я думал, что получится, как с «кузнечиком»… — тихо проговорил Цветик. — Эту работу я смог написать благодаря Самоцветик. Думал, раз я снова вдохновился чем-то, то выйдет что-то хорошее, и все сразу воскликнут: «бесподобно!»…        — Да пойми. Вышло действительно хорошее, — подбодрил его Гусля. — Только подредактировать нужно. А как ты кстати сочинил «Кузнечика»?        — О-о-о! — Цветик вскочил с места и раскинул руки в стороны. — Прошу впечатлительных выйти из комнаты! — Тюбик тут же закрыл уши. — Значит. Пошёл я однажды гулять по полю в гордом одиночестве. И вдруг вижу: кузнечик. Зелёный такой, красивый. Вокруг него летали другие жучки-паучки, а он сидел, и сидел. В общем, никого не трогал. Пока из кустов не выпрыгнула та самая лягушка. Я даже понять ничего не успел. Смотрю, а у неё изо рта зелёная лапка торчит. И подёргивается. Он тогда ещё живой был. Такое жуткое зрелище… и вот я решил написать про это. А ты, Гусля, с мелодией прогадал.        — Ну извини… — осипшим голосом произнёс музыкант. — Я никогда похоронную музыку не сочинял. Более того, откуда мне было знать, что произошла вот такая история? Я вообще подумал, что это всё выдумки.        — Какие выдумки?! Поэт должен сочинять правду!        — Не обязательно, — возразила Самоцветик.        — Ладно. Согласен. Но сейчас не об этом. Вчера было примерно тоже самое, что и с кузнечиком. Но на сей раз я вдохновился Самоцветик. Хотя… я и прежние свои романтические шедевры написал с её помощью. Моя муза и фея-вдохновительница, — он подошёл к малышке и поцеловал её руку. Та засмущалась и отвела взгляд в сторону.        — Не понимаю, причём тут кузнечик, которого сравнивают с одной из лучших поэтесс, —покачал головой Гусля.        — Забудь. Я просто хотел сказать, что описал в этой работе наши чувства.        — И у тебя получилось, — улыбнулся Тюбик, наконец вернувшись в их разговор. Он прочитал парочку страничек. — А если ты сейчас послушаешь музыку Гусли, то будет ещё лучше! — Ему на глаза попался гигантский прочерк. Видимо, сонный поэт не смог тогда подобрать рифму. Улыбка исчезла с лица художника. — Да. Определённо будет лучше.        — Просто пока все спали, я работал.        — Это был твой выбор, — пожал плечами Гусля, открывая крышку рояля. — Ничего. Сейчас окончательно проснёшься и ка-а-ак начнёшь рифмоплётить!        — Мы его потом остановить не сможем, — Самоцветик присела на кресло, где ранее сидел Цветик, и вынула небольшую записную книжечку. Поэт же взял в руки чистый лист, перо, и поставил на журнальный столик чернильницу.        — Я готов.