Творческое объединение

       — Спокойной ночи, — улыбнулся Гусля прошедшему мимо Пилюлькину и направился в комнату Тюбика, откуда доносился весёлый смех. Он осторожно постучался и приоткрыл дверь. Нотка и Тюбик сидели на кровати последнего и о чём-то болтали. — Ноточка, — позвал рыжик, и «подружки» сразу обратили на него внимание, — пора спать.        Малышка вдохнула и слезла с кроватки художника, напоследок обняв его, словно расставалась с ним навсегда. Все пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись.        Нотка, как и Тюбик прошлой ночью, спала на одной кровати со своим братом, ибо та была очень просторная, а раскладушка в комнате рыжего просто нигде не уместилась бы. Комната музыканта встретила их приятной прохладой. Малышка, особо чувствительная к морозам, быстро юркнула под одеяло. Теперь оттуда торчала только её макушка. Гусля улыбнулся и прикрыл форточку.        — Ты ему до сих пор не признался? — Нотка высунулась из своего укрытия.        — Нет, — вздохнул тот.        — Эх, жаль. Ведь ты ему тоже нравишься.        — Юная леди, я вроде просил ни с кем это не обсуждать. Особенно говорить что-то ему. Ты уже что-то разболтала, ведь так? Или напрямую у него спросила?        — Ну зачем спрашивать, когда всё и так видно невооруженным глазом? — Не поняла малышка. — Сколько мне ещё раз повторять, чтобы до твоей рыжей головы это дошло, а? То, как он на тебя смотрит и краснеет от твоих прикосновений, — ничто иное, как проявление симпатии. И это очень заметно. Почему ты этого не замечаешь, я не знаю.        Малыш кашлянул в кулак, недовольно нахмурив брови, что означало завершение столь смущающего разговора, а затем выключил лампу. Комната тут же погрузилась в темноту. Борясь с куриной слепотой, он наощупь добрался до кровати и залез на мягкий матрас.        — Не свалишься? — Заметили рядом. — Опять на краю спишь.        — Не переживай, — засмеялся музыкант. Несмотря на то, сколько времени прошло, ему все до сих пор припоминали тот случай те, кому Цветик рассказал о «предпочтении Гусли спать на полу». Хотя на деле, музыканту тогда снился очень беспокойный сон, вот ночью он и упал с кровати, ничего не заметив и проспав на паркете до самого утра.        — Гусленька, — жалобно позвала его Нотка.        — Чего?        — Ничего, — малышка обняла его, устроилась поудобнее и сразу уснула, посапывая и прижимаясь к нему, словно маленький ребёнок, каким на самом деле и являлась. Несмотря на свой юный возраст, певица уже смогла покорить сердца многих. По стопам брата пошла.        Гусля улыбнулся и, погладив её по чёрным волосам, закрыл глаза. Противоречивые мысли тут же полезли в голову. Действительно. Почему он до сих пор не признался? Наверное, боялся. Но тогда чего? Если судить по рассказам Нотки, то Тюбику он тоже не безразличен. Но что-то неустанно твердило, сидя где-то в уголке сознания, что ничего простого в этой жизни нет. Быть может, всё это кажется, и ему, и ей. И признание может стоить дружбы, что гораздо ценнее чего-либо на свете. Сам того не заметив, малыш погрузился в мир снов. Но в эту ночь ему ничего не приснилось.

***

       Все следующие дни были для творческих коротышек самыми загруженными и трудными. Всем же известно, что у мечтателей часто есть такая мода сделать всё в наилучшем виде. Вот и они из кожи вон лезли, лишь бы предстоящий концерт получился выше всяких похвал. Но что уж таить, по сравнению с предыдущими организациями праздников, эта была самой ужасной. Именно ужасной, так как ожидаемый результат стоил им нервов, отдыха и зачастую приёмов пищи.        У Цветика всё не находилось достойной и красивой рифмы к «Солнышко наше ушло». Он и Самоцветик день и ночь ломали голову, но так ничего и не придумали. В результате скомканная бумага отправлялась в корзину, и поэт начинал всё заново. Сочинять песни было ещё труднее. Малышка в этом особо не разбиралась, поэтому здесь ничем помочь не могла. Так он и сидел, изредка делая перерывы и отправляясь гулять, чтобы найти вдохновение.        Тюбик постоянно бегал то туда, то сюда. То обсуждал со швеями костюмы, то пропадал по несколько часов в своей мастерской, не выходя оттуда и рисуя декорации и украшения для сцены. К концу дня его одежда так пропитывалась запахом краски, что у всех жителей сразу начинала кружиться голова, стоило художнику встать рядом с ними. Сам Тюбик тоже выглядел неважно. Только представьте, каково это: практически ни есть, ни спать и вдыхать постоянно едкие химикаты. Да, малыш открывал окно, но не особо помогало. В итоге всё это привело к тому, что в один прекрасный дождливый день он обратился к доктору Пилюлькину с жалобой на очень сильную головную боль, после чего тот буквально отстранил его от работы, сказав, что нужно взять небольшой отпуск. Пришлось срочно вызывать помощников из других городов, ведь в одиночку Тюбик за такой короткий срок ничего бы закончить не успел.        По полной программе работал и Гусля. Каждый день они пели с Ноткой песни, которые ей предстояло исполнить на концерте. И вечно его что-то не устраивало. Приходилось начинать сначала, требовать от малышки более чистого, звонкого и нежного звука. Та постоянно ругалась, ведь брат требовал, по сути, невозможного. Такие ноты брать было очень тяжело. Ему постоянно приходилось переписывать собственные мелодии, делать их на тон ниже. И не только для сестры. В случае с оркестром можно было хоть рвать все листы и затыкать уши. Мало того, что приходилось работать с не очень хорошо знакомыми коротышками из Солнечного, так ещё Гусля приходил на репетиции уставший и злой, как незнамо кто. И постоянно кто-то фальшивил, кто-то не вовремя вступал, а кто-то особо умный снова жаловался на то, что ноты какие-то не такие или, что сочинения Гусли слишком сложные для исполнения. Приходилось им наглядно всё демонстрировать. Про совмещение оркестра и певцов музыкант пока даже думать боялся. То, что у них выходило, было далеко от музыки.        Гусля всё свободное время проводил в своей комнате, сочиняя новое и исправляя старое. До концерта оставалась неделя, а у него из запланированного даже половины не было сделано. Вот и сидел он над бумагами, исписывая их вдоль и поперёк, днём и ночью. И не всегда при хорошем освещении. Нередко из его обидели доносились то звуки флейты, то скрипки, то гитары, то ещё какого-нибудь музыкального инструмента. Даже когда все собирались вместе на завтрак, обед или ужин, он до последнего сидел в гостиной и играл, пока его не тормошили и не отрывали от этого занятия.        Однажды на него налетело сразу несколько соседей. Первым высказал своё недовольство Знайка:        — Три часа ночи, а мы вынуждены слушать твою флейту!        — Да! Беспредел! Мне завтра, между прочим, вставать рано на рыбалку! — Возмущался Незнайка.        — И твой рояль слышно даже у нас! — Скрестили руки на груди Винтик и Шпунтик, чья комната находилась очень далеко от комнаты Гусли.        — Хоть бы что-то нормальное исполнял, а не свою какофонию! — Ругались остальные.        — Ты на себя когда в последний раз в зеркало смотрел, братец? — Осведомился Пилюлькин, поправив своё пенсне. — Бледный, с синяками под глазами, — он заглянул через его плечо, осматривая стол, заваленный бумагами и едва освещаемый тёплым светом настольной лампы, — ещё и при плохом освещении работаешь. Скоро вот такие очки носить будешь, — он широко развёл руки в стороны, показывая размер будущих линз. Но чтобы только припугнуть, конечно, ведь таких в природе не существовало. — Давай, спать иди. Твоим глазам даже с малой дальнозоркостью такая нагрузка противопоказана. Что уж греха таить, здоровым тоже нельзя.        — Да! Безобразие! — Завопили все присутствующие. Гусля шикнул на них, пояснив, что Нотка уже спит. Малыши затихли, а про себя посочувствовали малышке. Они искренне не понимали, как ей удаётся выживать в таких условиях.        В общем, получив выговор и запрет музицировать в доме позднее десяти вечера и раньше одиннадцати утра, Гусля пошёл спать.        После такого он решил немного восстановить свой прежний здоровый режим. Да, теперь никакой музыки по ночам, но работу никто не отменял. Малыш до сих пор переписывал. Репетиции становились лучше, но всё ещё были далеки от идеала, который не стыдно было бы показать на настоящем концерте. Голова уже шла кругом от того, как донести свои мысли ясно и чётко до остальных, чтобы они наконец-то поняли, что от них требуют.        На неделе он встретился с Цветиком. Тот принёс новую песню с очень красивым текстом. Именно её Нотке, помимо других немаловажных, предстояло исполнить на концерте. Уставший, но довольный, он ожидал вердикта рыжего. Тому она действительно понравилась, но ни на одну из имеющихся мелодий не ложилась, как бы ни хотелось. Нужно было срочно сочинить новую, и Гусля чуть было не заплакал от безысходности, чувствуя себя заложником собственного труда. Трясущимися руками он спрятал слова песни в карман пиджака и тяжело вздохнул.        — Э-э-эй, дружище, не раскисай, — Цветик положил ему руку на плечо, взволнованно заглянув в его зелёные глаза. Музыкант натянул улыбку, но долго на его лице она не продержалась, и он снова поник. — Ну ты чего? — Поэт крепко обнял его, желая хоть немного подбодрить. — Тебе бы отдыхать побольше. Чего ты как заведённый всё время?        — Всё должно быть идеально… ну или не совсем. У нас будет гораздо больше гостей, чем обычно, и мы такую программу сделали…        — То-то я думаю, чего ты в этом году так загорелся всем этим. Скоро сгоришь. Будь проще, как всегда. Глядишь, и силы будут, и результат.        Гусля рад бы был последовать совету товарища, но дел у него было выше крыши. Весь день он репетировал в консерватории с оркестром, певцами из других городов, а так как все постоянно возмущались, то поправки приходилось делать прямо на месте. Большинство музыкантов, за исключением некоторых, с которыми малыш был хорошо знаком, было, так сказать, с характером. То им не то, это не это. Что-то, по их мнению, звучало чересчур громко, что-то — вульгарно. Дополнительной головной болью стала ещё и певица Арфа, тоже приехавшая из Солнечного города. Гусле как-то довелось выступать с ней на одной сцене, там и познакомились. И с тех самых пор она в нём души не чаяла и постоянно лезла то с объятиями, то с двусмысленными намёками. Естественно, когда тот был не занят. Всё-таки голову на плечах эта малышка имела. Но даже в те свободные минуты, отведённые на перерыв, это доставляло дискомфорт.        Голос у неё был восхитительный, красивый, звонкий. Хоть Гусля и не особо любил оперу, но с вокальными данными Арфы не могла сравниться ни одна малышка-певица. Поэтому исполнение одной из самых важных песен он поручил ей. Там как раз нужно было брать высокие ноты, до которых его сестра Нотка не дотягивала. И именно поэтому он страдал. Казалось, что он скоро лишится слуха. Да, у Арфы голос, что надо, но слушать его больше часа точно не стоит. А то потом голова раскалывается, что собственно и мучало Гуслю всё это время.        — Коллега, может Вы отдохнёте? — Спросила Арфа, когда рассерженный и уже порядком вымотанный музыкант остановил очередную арию.        — Да на вас всех пахать надо. Какой отдых? — Нахмурился он, зачёркивая очередную нотную линейку.        — Позвольте, но наша репетиция не двигается благодаря некоторым личностям, — поднял руку скрипач, указав на трубу. — Он ноты читать не умеет!        — Может, Вам стоит о себе беспокоиться? — Огрызнулся тот. — Вступаете, когда Вас не просят.        — Оба хороши! — Возмутилась одна малышка.        — Вы меня своей флейтой по голове всё время бьёте! — Повернулся к ней сидящий спереди гитарист.        Спор только сильнее разгорался. Все музыканты обзывали друг друга всеми известными им ругательствами, высказывали претензии. Арфа попыталась хоть как-то разрешить этот конфликт, но у неё ничего не получилось, и скоро в зале для репетиций стало невыносимо шумно. Но Гусля, казалось, внимания на это не обращал. А ведь и его не забыли упомянуть, в очередной раз прицепившись к его творениям, мол, слишком сложная музыка и он сам не знает, что с ней делать.        Закончив зачеркивать, малыш вдруг встал из-за стола, подошёл к пюпитру, поставил на него ноты и показал жест, призывающий к молчанию. На удивление, все замолкли и сели по местам. Гусля взмахнул рукой, и музыка снова заиграла. Красивая, нежная, какой и должна была быть, но от неё уже укачивало. Но даже несмотря на это, всё было прекрасно. До того момента, пока у Гусли всё не помутнело в глазах. Музыка тут же куда-то поплыла, став гораздо тише, будто он её слушал под толщей воды. Малыш помотал головой, но как назло больше не видел нот — они стали большими цветными пятнами и завели хоровод, кружа голову.        — Гусля! — Донёсся до него голос Нотки, после этого всё стало чёрным.

***

       Гусля проснулся в своей комнате, лёжа в кровати. Теплый свет лампы падал на копошащуюся около стола фигуру в белом халате. Пилюлькин. Он звенел всякими баночками и скляночками, ища что-то в свой сумке.        Музыкант приподнялся на локтях, и с его головы упало мокрое полотенце. Услышав какое-то шуршание, доктор повернулся к нему и привычным жестом поправил съехавшее практически на кончик носа пенсне.        — С добрым утром. Как ты?        Гусля перевёл рассеянный взгляд на окно. За ним было очень темно и, судя по стуку по карнизу, лил дождь.        — Разве сейчас утро?        — Это я образно, — пожал плечами Пилюлькин и, подойдя к кровати, сел на табурет. — Ко мне тебя доставили без сознания. Сказали, что ты упал в обморок во время репетиции. В итоге ты проспал два часа. Я только одного понять не могу: специально своё здоровье губишь?        — Простите.        — Да не предо мной извиняйся. Уж как волновалась Нотка. Цветик тебя в чувства привести пытался всеми известными ему способами, но когда это не помогло, принёс сюда.        — Что он та… а, точно, — Гусля вспомнил, что на репетицию должен был заглянуть поэт, чтобы посмотреть, как у них там всё идёт. Что ж, посмотрел.        — Сейчас ты как? — Ладонь доктора прикоснулась к его лбу. — Был весь горячий. Сейчас нормальный. Голова не болит?        — Нет.        — Вот и хорошо.        — Я же могу встать? Выспался уже.        — Ну, если ты в состоянии и обещаешь, что будешь ночью спать, а не работать, то можно. Кстати, — он положил на тумбочку баночку с таблетками. — Если вдруг станет хуже, то выпей, — с этими словами Пилюлькин вышел из комнаты, напоследок попросив потом вернуть ему лекарство.        Гусля немного посидел-посидел, встал и вышел в коридор. Дома царила тишина. Только дождь барабанил по крышам и окнам. Музыкант решил сделать себе чай, чтобы окончательно прийти в чувства. Голова уже не болела, но всё равно немного кружилась, а ноги были ещё ватными.        Спустившись вниз, он направился на кухню, где за обеденным столом сидел Тюбик. Он грустно глядел в свою кружку и о чём-то думал. Услышав чьи-то шаги, он поднял голову, и глаза его стали большими, как две тарелки.        — Гусля… — прошептал он, будто не веря, что тот перед ним на самом деле стоит его товарищ.        — Ну да, я, — малыш оглядел себя.        — Заставил же ты всех поволноваться, — вздохнул художник, крепче сжав ручками кружку и закусив губу.        Гусля быстро заварил себе чай, благо воду в чайнике вскипятили совсем недавно, и сел рядом с Тюбиком. Тот грустно улыбнулся, убрав прядь длинных каштановых волос за ухо.        — Почему ты так себя не бережёшь? — Который раз ему этот вопрос уже задают? Музыкант не помнил. Ответил, как обычно:        — Потому что в этом году много гостей. Хочу, чтобы всё было идеально.        — И из-за этого нужно страдать? Признаться, я удивлён. Впервые вижу тебя таким. Не ты ли на прошлой неделе отчитывал Цветика за то, что он ночью работает?        — Ну да, я, — вздохнул Гусля.        — Ну вот. Разве хорошо вот так из кожи вон лезть? —Тихо спросил он. — Ни себе, ни другим пользы. Только нервы понапрасну тратишь. По себе знаю. Теперь, как видишь, с другими работаю в команде.        — Предлагаешь мне поработать с другими режиссерами? — Усмехнулся рыжик. Но мысленно он отметил, что Тюбик, как и Цветик, выглядел более живым, здоровым и выспавшимся, чем он. — У меня и так с оркестром отношения не складываются, а тут ещё и другие.        — Но ведь ты сам так сделал… сколько любопытных коротышек побывало на твоих репетициях, и все говорят: «Бедлам там. Гусля постоянно ругается». Так ты никогда с ними хорошие отношения не построишь.        — Они говорят, что моя музыка сложная. Приходится им всё на пальцах объяснять, как маленьким. Видимо, как сказал бы Незнайка, они ещё не доросли до моей музыки.        — А почему бы не попробовать донести до них, как играть, но мягче? Спокойнее?        — Так у меня дедлайн. Меньше недели, а до идеала нам как до Луны, — тут он поспешил исправиться: — Вернее, как до Марса.        — Гусля, — Рука Тюбика легла на его ладонь. — Ты только не нервничай. Иначе результата вообще не будет. К тому же, я привык видеть, как ты работаешь, радуясь процессу. Ты всегда так улыбаешься, когда сочиняешь. Прямо загораешься энтузиазмом, и тебя невозможно остановить. А сейчас тебе всё это будто в тягость. Никому не понравится творение, в которое не вложены ни чувства, ни душа.        — Ты прав, — тяжело вздохнул Гусля. И тут он улыбнулся. В самом деле. Как можно было забыть про такие важные вещи? Музыка — это же то, чем он дышал всю жизнь, часть его самого. А он, глупый, выстроил вокруг себя какие-то границы, пытаясь постичь неведомые идеалы. Хотя, что уж скрывать, он сам не знал, чего хотел добиться. — Теперь я понял. Спасибо тебе.        Рядом с Тюбиком всегда становилось очень спокойно. Если раньше Гусля постоянно был на нервах, то сейчас ему было хорошо. Сейчас все проблемы ему казались мелочами, ерундой. Ещё успеет попариться, а такие моменты, когда они вот так, только вдвоём могли посидеть одни, бывали нечасто.

«Он так близко»

       Гусля смотрел в голубые глаза собеседника и всё никак не мог понять, почему тонул в них. Сколько песен он сочинил сам, но его писательских способностей не хватило бы, чтобы описать все чувства, пылающие внутри и рвущиеся наружу.        У художника был просто огромный и поистине богатый внутренний мир. Он часто помогал остальным дельными советами, ибо видел мир не так, как все. Живописец, всегда мечтательный, преданный своему делу, таким его знали. Да, он тоже мог иногда не соблюдать режим, но каких-то идеалов не стремился добиваться.        — Рад, что Гусля снова станет тем Гуслей, которого мы все знаем и любим, — хихикнул Тюбик.

«Почему ты до сих пор ему не признался?»

       Его улыбка была бесподобна. Светлая и милая. Зимним вечером она грела душу, в дождливую погоду заменяла солнце, а весной напоминала о первых цветах, таких же ярких, как и она.        Гусля тоже засмеялся от откровения художника, но на душе вдруг стало неспокойно. Сердце забилось чаще, дышать стало труднее. Случаем, не последствия недавнего обморока?

«Он нравится тебе, а ты ему»

       Тюбик что-то увлеченно рассказывал, но Гусля его не слушал. Голову снова заполнили разные мысли, но ни на одной из них музыкант не мог сосредоточиться. Они быстро сменялись, стоило взгляду зацепиться за что-то другое. Мягкие волосы, глаза цвета неба, румяные щёчки, изящные и нежные кисти рук — и вот снова новое виденье.        — Гусля? Ты как? Пилюлькина позвать? — Обеспокоено спросили рядом. Музыкант слегка нахмурился. Ну уж нет. Руки легли на плечи художника.        Вдохнув в лёгкие побольше воздуха, Гусля поддался вперёд, целуя чужие губы.