Творческое объединение

       Осознав, что это несколько неправильно, Гусля отстранился от изумлённого Тюбика. Сердце его сильно билось, будто собиралось вот-вот выпрыгнуть из груди, в голове царила каша, но одно было предельно ясно: сейчас могло случиться всё, что угодно.        О нетактильности художника знали многие, почти что все. И нет, ему не были неприятны чужие прикосновения. Здесь дело было в жуткой стеснительности. Ладони на плечах в знак поддержки и рукопожатия он воспринимал спокойно, но вот объятия и поцелуи — совсем другое дело. Именно они постоянно вгоняли Тюбика в краску, а иногда он вообще на время терял дар речи, словно выпадал из реальности.        Поэтому Гусля ждал сейчас одновременно всего: слёз, пощёчин, брань, ухода художника в свою комнату. Малышу казалось, что ещё немного, и его самый близкий друг оттолкнёт его, напоследок бросив взгляд, полный презрения, и убежит, но ничего подобного не произошло. Тюбик молча сидел на стуле с алеющими щеками и мял кончики своего банта.        Гусля опустил взгляд и со всей силы сжал руки кулаки. Ногти больно впились в кожу ладоней. Как он мог так бестактно поступить? Как посмел нарушить чужие личные границы? Знал же, что нельзя, и всё равно сделал. Какая муха его укусила? И вдруг тишину нарушил обеспокоенный шёпот:        — Гусленька, ты чего? Тебе нехорошо? — Тюбик легонько потряс музыканта за плечо.        — Я больше так не могу, — тот поднял голову и решительно посмотрел на соседа. — Скажу без утайки, здесь и сейчас. Тюбик, — он взял нежные руки художника в свои. Молчать он больше не хотел. А уж повинить самого себя всегда успеет. Поэтому в кое-то веки и решился на отчаянный поступок. Будь, что будет. — Я люблю тебя. Настолько сильно, что ты и представить этого, наверное, даже не сможешь. Поэтому и поцеловал.        Снова воцарилась неприятная и давящая со всех сторон тишина. Признаться, это было даже хуже самого неприятного отказа. Художник долго и удивлённо смотрел на Гуслю и… вдруг обнял его. Крепко-крепко, не желая отпускать, словно тот мог исчезнуть.        — А я-то тебя как люблю! — Тихо произнёс Тюбик, улыбнувшись. — Очень-очень!        Опешив от такого признания, Гусля сначала было растерялся, но в итоге тоже обнял его. Так они и сидели на кухне, прижавшись к друг дружке.        — А что вы тут делаете? — В комнату заглянула Нотка, заставившая двух коротышек вздрогнуть и рассесться по своим местам.        — Да так. Я жалуюсь ему на свою жизнь, — невозмутимо ответил Гусля. — Мне нужна поддержка. А то такие тяжёлые времена.        — Ну-ну, — хитро улыбнулась малышка.        — Как твоя комната? — Спросил у неё донельзя смущённый Тюбик, чтобы разбавить напряженную обстановку.        — Какая комната? — Не понял музыкант.        — А, ты ещё не в курсе, — малыш повернулся к нему. — Наши так переживали за тебя и за Нотку, что в кое-то веки расчистили пустующую гостевую комнату.        — Ту, которая была завалена хламом? Я уже успел забыть, что она гостевая.        — Да, на это ушло где-то дня три. Зато теперь там вполне уютно.        — И тихо, — добавила малышка. — Прости, братик, но спать, когда рядом с тобой нажимают одну и ту же клавишу рояля несколько часов подряд, невозможно.        — Ничего. Я понимаю.        — Я хотела тебе рассказать, что Знайка решил меня переселить, но тебе было не до этого. Ты мог в любой момент вспылить, поэтому я не стала этого делать.        — Извини, что постоянно ругался.        — Ничего. Я всё понимаю.        Гусля встал, подошёл к Нотке и крепко обнял её, беспрерывно шепча «прости, прости, прости». Та похлопала его по спине, как бы утешая.        — Всё хорошо, что хорошо кончается, — улыбнулся Тюбик.        — Так. Я же за чаем пришла, — сообразила Нотка. Выбравшись из объятий старшего, она достала кружку, кинула туда пакетик с заваркой и залила тёплой водой. Затем насыпала туда три ложки сахара, размешала и ушла к себе, напоследок хитро взглянув на малышей.        Гусля снова сел за стол. Весь вечер он провёл в компании Тюбика. Они делились переживаниями и мыслями по поводу предстоящего мероприятия. Музыканту наконец удалось высказать своё недовольство всем и вся. Художник его внимательно слушал, не перебивая, а потом выдвинул несмелое предложение, затем ещё одно, и ещё. Гусле советы понравились, и он взял их на заметку.        Следующим утром в дом на улице Колокольчиков заглянул Цветик, чтобы проведать своего товарища-музыканта. И, как только тот появился на пороге, сразу отвесил ему леща, после чего притянул к себе и крепко обнял, не забыв наругать: «Дурак! Ты хоть знаешь, как я волновался?!». Гусля был удивлён и одновременно очень тронут. Но это так, к слову.

***

— Золотистая листва обращается в снега! Надо осень провожать, зиму белую встречать! Пусть засыпет, пусть морозит — Это нас не потревожит! Снова к нам придёт весна — зазвонят колокола! Новый урожай посадим, будни серые раскрасим! Ну а дальше: праздник, праздник!

       — Браво! — Захлопал в ладоши Гусля, вскочив со своего места. — Бесподобно!        — Цветик, ты молодец! — Подхватила Нотка.        — Рад стараться, — улыбнулся поэт. — Последние строчки, правда, скомканными получились, буду ещё работать. Но пока что вот такой вариант.        — И он всё равно замечательный! — Закивали все. Перерыв поистине удался: и отдохнули, и время с пользой провели — послушали прекрасные стихи Цветика. Сегодня вообще все были в хорошем настроении, и работа двигалась быстрее. Музыкант и поэт дали друг другу «пять».        — Наконец у них всё наладилось, — счастливо улыбнулась Самоцветик. — А то в первый день они аж подрались… такой кошмар был.        — Они частенько грызутся. Всё-таки лучшие друзья, — констатировал Тюбик, наблюдая за товарищами. — Просто в тот раз Цветик слишком… ну… переборщил. А так у них язва и взаимные обзывательства в порядке вещей… редко из-за подобного друг на друга обижаются.        — Ну да. Если я всё правильно помню, Цветичек тебя задел, а Гусля заступился, — поэтесса внимательно посмотрела на художника. Тот неуверенно кивнул, опустив взгляд в пол и приложив пальцы к губам. После вчерашнего вечера все мысли были только о Гусле и о том поцелуе. Хотя, если подумать, музыкант всегда оказывал ему знаки внимания: звал гулять, провожал, если было нужно, защищал, обнимал на радостях и просто был рядом.        Тюбику хватало и этого, чтобы влюблённое сердце осталось довольно. О большем и мечтать не смел, боясь собственных чувств к лучшему другу. Но вчера произошло неожиданное: Гусля поцеловал его. И не в щёку, не в лоб, а в губы. А потом ещё и признался. Художник сначала подумал, что всё это очень приятный и донельзя реалистичный сон, но нет. Это на самом деле, и малыш был на седьмом небе от счастья, хоть всё ещё страшно смущался от Гуслиных прикосновений и поцелуев. К тому же, он попросту не знал, что делать дальше. Надо будет спросить у Цветика. Он в любовных делах мастер.        — Тюбик! — Позвали вдруг его, и малыш тут же посмотрел на сцену. Гусля помахал ему рукой. — Не хочешь спеть на концерте?        Художник аж побледнел. Голос у него конечно был просто замечательный: звонкий, мелодичный, нежный. Малыш всегда попадал в ноты, даже в довольно высокие, однако одно дело петь в компании друзей или близких и совсем другое — выступать перед публикой, в большинстве своём состоящей из незнакомых коротышек.        — Нет. Определённо нет, — замотал он головой, вжавшись спиной в спинку кресла. — Времени мало, а у меня дел полно…        — Эх, — вздохнул музыкант. — Жаль. Голос у тебя чудесный.        — Даже не думай! Лестью моё мнение не изменить! — Тюбик сложил руки на груди и, демонстративно подняв голову с закрытыми глазами вверх, хмыкнул.        — Всё-всё, радость моя, не заставляю, — хихикнул музыкант, вернувшись к разговору с Цветиком. Его слова заставили щёки художника предательски покраснеть. Сидевшая рядом Самоцветик улыбнулась.        — А вы к друг другу неровно дышите, — заметила она.        — Ой… — вздрогнул малыш, повернувшись к ней.        — Я это ещё при нашей первой встрече заметила, в Зелёном городе, — поэтесса облокотилась на спинку кресла. — Он так смотрел на тебя, когда ты работал. Да и ты изредка поглядывал на него.        — Это было так заметно? — Совсем смутился мальчик.        — Да.        — Продолжаем репетицию! — Громко скомандовал Гусля. Музыканты расселись по своим местам, послышался шелест страниц. — Начнём с «О, уходящее лето».        Цветик довольно заулыбался. Всё-таки это была одна из его лучших песен, и ему было жутко интересно узнать, как же её исполнят. Певица Арфа вышла на сцену. Заиграла музыка. Нежная, красивая, немного грустная, как и сами стихи.        Арфа расправила плечи, сцепила руки в замок и вдохнула поглубже. Музыка чуть утихала, и она запела. Громко, растягивая гласные. Цветик так и застыл, восхищённо глядя на сцену. Обычно он слушал произведения товарища с некоторым безразличием, иногда важно кивая, но сейчас… сейчас он с замиранием сердца вслушивался в пение и слова, чуть ли не плача. Гусля постарался на славу, всё-таки доведя всё до идеала.        — Ты чего? — удивилась Нотка.        — Это просто потрясающе…        — Не ожидала, что ты так растрогаешься.        Песня скоро закончилась, ибо была довольно короткой, и Цветик аж вскочил со своего места, громко хлопая в ладоши. Да, вот такой непостоянный друг был у Гусли. То глумился, то восхвалял — не поймёшь его. Музыкант повернулся назад и круглыми от удивления глазами уставился на поэта.        — Ты потрясающий! — Тот подбежал к нему, крепко обняв. — Я тебе это говорил? Нет? Ну вот теперь знай!        — Тебя в последнее время не узнать, — улыбнулся рыжий. — Это на тебя так Самоцветик влияет? — Шёпотом поинтересовался он, и щёки Цветика тут же покраснели. Засмущался, что тоже было для него необычно. Для него, знаменитого ухажёра и мечты всех малышек.        — Прошу прощения! — В зал, громко хлопнув дверью, вбежала бледная малышка по имени Пуговка. Окинув взволнованным взглядом зрительные ряды и заметив Тюбика, она подбежала к нему. — У нас недостаёт одного костюма!        — Как? — Испугался тот.        — Нам срочно нужен эскиз костюма для Гусли, иначе можем не успеть пошить.        Тюбик в спешке ощупал свои карманы. Понятное дело, что ничего он там, конечно, не нашёл, но эта привычка преследовала его всегда, когда он что-то забывал. Даже если это «что-то» было нематериальным.        — У меня его с собой нет…        — Но в принципе он же у Вас есть? Просто принесите. А ещё нам нужно снять мерку.        — Я… — вот беда. Совсем из головы вылетело. У Тюбика в принципе не было готового варианта костюма. Всё ему казалось чем-то не тем, ведь для Гусли (для Гусли!) он хотел сделать что-то особенное, очень-очень красивое. Но времени катастрофически ни на что не хватало. В итоге на бумаге толком ничего так и не появилось. — У меня его нет…        Пуговка, услышав это, очень расстроилась, как и сам Тюбик, что готов был со стыда провалиться сквозь землю. Тут к ним на помощь пришли Гусля и Цветик.        — Что такое? —Спросил Музыкант. Малышка описала ему всю проблему, а художник с каждым её словом всё сжимался и сжимался, боясь поднять взгляд. — Да? Не беда. Тюбик у нас мастер, — Гусля лучезарно улыбнулся и положил руку на плечо товарищу. — Давай я вечером тебе буду позировать? Глядишь, вдохновение появится.        — Было бы замечательно, — захлопала в ладоши Пуговка. — Если завтра принесёте нам готовый эскиз костюма, то можем успеть.        — Конечно. Но если что, я могу и свой старый смокинг надеть. Не страшно.        Тюбик поднял на него взгляд, полный удивления. Как же не страшно? Такое грандиозное событие. Какой ещё старый смокинг? Пока Цветик привлёк внимание малышки к своей персоне, чтобы выразить ей особую благодарность за костюм, к пошиву которого она была причастна, художник тихо спросил:        — Ты правда сможешь мне сегодня попозировать?        — Разумеется.        — Но у тебя же столько дел…        — Ровно столько же, сколько и у тебя. Не переживай. Всё равно у меня почти всё готово.        Тюбик с облегчением выдохнул.        — Ты же не злишься на меня?        — С чего бы? Каждый из нас хоть раз в жизни забывал что-то нужное и важное.        Художник грустно улыбнулся, и музыкант, наклонившись, поцеловал его в лоб, пока никто не видел.