Шансы

      — Хён, вставай, пора подниматься… Нуна? — слышат они утром голос Джина. — Ах вы, проказники, вставайте! — смеётся он.       Джинхо приоткрывает один глаз, но тут же закрывает, притираясь ближе к горячему телу, что оплело её во сне. Они ополоснулись и оделись вчера, после того как нацеловались вдоволь, так что это менее неловко, чем могло быть.       — Чонгук-а, вылезай, пора завтракать.       Стоп, что?       Девушка распахивает глаза, влипая в совершенно не сонный взгляд напротив. И чувствует, что Джину абсолютно точно не стоит стягивать с них одеяло.       — (Блять)… Мы скоро придем, оппа, честное слово. Будь милосердным, дай проснуться, — хнычет она жалобно, не планируя шевелиться. — Телефон не звонил?       — Нет, у тебя же выходной. — Джинхо в ответ скептически хмыкает. Когда это кого-то останавливало. — Ладно, малыши, просыпаетесь. Я приготовил блинчики.       О, за что он так. Блинчики — это же чудесно.       — Запрещённый приём, хён, — хрипло бурчит Чонгук. Но тоже старается не шевелиться, хотя это даётся ему с трудом, судя по бешеному грохоту сердца.       Джин смеётся и закрывает за собой дверь. А они остаются одни, и Чонгук осторожно выдыхает, чуть ослабляя руку на её животе. Вместо этого, он ведёт горячей ладонью по коже, доходит до рёбер, медлит. Ему не разрешали, а момент сделать что-то само собой — упущен. Это… Неловко. Но так приятно. Нуна во сне сложила ноги поверх его бедра, коленями упав к ягодицам. Её ладони удобно устроились поверх обнимающей руки Чонгука, и это всё так комфортно, что шевелиться не хотелось. Но… Она так красиво спит, и так пахнет — собой, хвойным гелем для душа Хосока. В волосах запутался запах шампуня Чимин-хена, и Чонгук не дурак. А ещё его комната через стенку, и он проснулся от стонов, таких красивых и чувственных, что заснуть так и не смог. А утром зашёл, видя, как они втроём спят в обнимку в одной постели. Трудно не догадаться, что вчера происходило. Первым зашевелился Хоби-хен, увидел его, улыбнулся, и перекатил на себя Чимина. Он ничего не сказал насчёт того, как бережно Чонгук поднял нуну на руки, шумно втягивая носом запах её волос.       А теперь они здесь, нуна чувствует его возбуждение бедром, и только улыбается. Не сбегает, не хмурится, не ругает его.       — Доброе утро, Чонгук-и, — говорит она, чуть поведя бедрами. Ему так хочется… Но что, если она теперь с хёнами? Или ей неприятно? Чонгук бы офигел, конечно, если бы проснулся в чужой комнате и кто-то тёрся об него стояком. Если это, конечно, не хёны.       — Доброе… Нуна, я… Хот-ах, — голос срывается на стон, когда она снова ведёт бёдрами, скользнув рукой на его бедро, мягко поглаживая. Она вообще понимает, что он может не выдержать?       — Если хочешь, я могу помочь.       — А ты… Ты позволишь мне? Ты так пахнешь…       — Да, все в порядке. Как ты хочешь?       Чонгука ведёт от такой откровенности, от того, что можно касаться, можно показывать свою любовь и так тоже. А ещё, он помнит стоны — хриплые, сливавшиеся, срывающиеся от удовольствия. Помнит звуки влажных шлепков о кожу, помнит насыщенный запах секса в комнате. И то, как красиво Джинхо смотрелась в объятиях хёнов. На её коже нет следов близости, но осталась томность в отдохнувшем теле. И это так порочно сейчас, что толкает на самую глубину страсти. Поэтому он нависает над ней, пробирается под футболку ладонями, оглаживает и сжимает, влипая взглядом в её лицо. Очаровательный румянец, особый блеск в глазах — он замечал его, когда она оставалась понаблюдать за их хореографией. Как залипала на бедра Хосока, лукавую ухмылку Тэ, на него самого. Этот взгляд ощущался, будоражил и так неспокойную кровь, подстегивал танцевать лучше, петь чище, вливать столько чувств, что ещё немного — и лопнешь.       Кожа Джинхо мягкая, бархатистая, светлая. На ней россыпью родинки и веснушки крапинками. Она вся ладная, крепкая и одновременно нежная. С маленькими ягодицами, упругой грудью, так хорошо ложащейся в ладонь. А родинка на шее и вовсе выключала способность думать.       Чонгук внимательно отслеживает её реакцию, уделяет внимание чувствительным плечам, осыпает поцелуями живот, восхитительную линию тазовой кости, вжимает кончики пальцев в бёдра. Он… Не знает, как правильно, все же, с хёнами было проще — они тоже парни. С Джинхо он робел, но так хотел сделать хорошо, что это перекрывало волнение. Тем более, что нуна и сама не лежала просто так. Она тоже гладила его руки, плечи, мягко толкнула в грудь, садясь напротив и ловя его губы своими. И… Вау, её поцелуи это так прекрасно, что колени слабеют. Чонгук срывается на несдержанные стоны, почувствовав ее ладонь на своем члене, как плотно она двигается.       — Так хорошо… Джинхо, сожми ещё, пожалуйста…       И она сжимает. А потом явно находит его нычку, о которой Чонгук с трудом думал без смущения, и раскатывает презерватив, не отвлекаясь от его губ. Чонгук не замечает, когда она оплетает его плечи руками, успевает только выставить ладони, чтобы не придавить её собой. Проезжается случайно головкой по промежности, и там так горячо…       — Ты можешь войти, я готова, — сладко выдыхает она ему в губы. И сокрушенно стонет вместе с ним на первый толчок.       Они занимаются сексом медленно, чувственно. Чонгук все ещё переживает, что может сделать ей больно, ведь она такая маленькая в его руках, но такая красивая. А потом Джинхо нетерпеливо двигается ему навстречу, и это слишком хорошо, поэтому надолго его не хватает. Чонгук ломко стонет в её плечо, ему жарко, а тело ватное от такой перегрузки. Через некоторое время он смотрит на девушку, чувствует руками, как нетерпеливо она дрожит, как все ещё мелко сжимается внутри, и понимает, что ей ещё недостаточно.       — Я могу что-то сделать для тебя? Скажи мне, как? — тихо просит он. Он смотрел порно, он имеет представление. Но там незнакомая женщина с фальшивыми стонами, а здесь Джинхо, распаленная, жаждущая, но деликатная. Она не дёргала его, не требовала немедленно позаботиться о себе, и Чонгук чувствует, что ему нужно будет поработать над этим в следующий раз. Кажется, у Джин-хена будет сложный вечер, посвященный этой теме.       — Пальцами… Если ты больше не хочешь… Пожалуйста, Гукки, — жалобно стонет она, ведя бедрами, и он чувствует, как снова возбуждается. В смысле, не хочет. Спасибо его гормонам, он и может, и хочет.       — Я все сделаю, тебе будет хорошо.       Уверенность меняет Чонгука до неузнаваемости, и Джинхо чувствует, как желание разгорается сильнее от такого макнэ. Его взгляд, его покрытое испариной тело, знающие прикосновения. Он больше не теряется, не медлит, не заглядывает обеспокоенно в лицо. И оказывается, талантливый человек и впрямь талантлив во всём. Чонгук уже немного изучил её тело, запомнил, от чего она тихо стонет, а что заставляет выгибаться, сводя бёдра от желания. Он ловко переворачивает её, вздергивая на колени, и это так горячо, что пробирает жаром и дрожью.       А потом он несильно прихватывает зубами ягодицы, и Джинхо скулит в подушку.       Она не знала, что ей такое нравится, не доводилось попробовать. Но Чонгук… Ох, снова входит в неё, восхитительно твердый, безжалостно начавший двигаться внутри. И она очень надеется, что подушка глушит её стоны, потому что… Ну, сдерживаться не получается даже при всех мыслях о хенах в доме. И она так сладко кончает на нём, что перед глазами темнеет.       Тело ощущается онемевшим, чуть дрожит. Джинхо чувствует, как ее переносят в ванную, бережно ополаскивают, моют волосы. Чонгук мурлычет что-то себе под нос, удовлетворяя потребность заботиться, и нега плавит её в мягкое желе. Девушка лениво касается губами красивой шеи, чувствуя зарождающийся смех, позволяет одеть себя и высушить волосы. Это так по-домашнему, так тепло, что она только наслаждается, бездумно скользя взглядом по сосредоточенному лицу парня. Чонгук снова в своей огромной темной футболке и спортивных штанах. Его босые ступни трогательно выглядывают из-под широких штанин, когда он перемещается за расчёской. А ещё он улыбается каждый раз, когда ловит её взгляд в зеркале, и это оборачивает сердце в теплое одеяло.       — Идём кушать?       — Мгм, идём.       На кухне парни уже поели, но пьют чай. Джин пихает Чонгука за то, что задержался, а Тэхен немедленно ложится на колени девушки, севшей на диван. Он ласково бодает её живот лбом, когда Чимин подходит сонно обнять её за плечи, дуя в волосы. Намджун ловит взгляд, молча поднимая брови в немом вопросе, на что Джинхо лишь улыбается. Все в порядке.       — Сони, надо вставать раньше, всё уже остыло, — бубнит Джин, ставя тарелку перед девушкой.       — Выглядит аппетитно, спасибо, милый.       — Вот! Вот как надо хвалить меня! Тэ, дай ей поесть, отлипни.       Мемберы смеются. Юнги передает ей телефон с пропущенным от мамы.       — (Привет, ты звонила? Прости, я отсыпалась)… — Джинхо затихает, молча слушая упрёки, что она совсем не звонит сама, а когда звонят ей — не берет трубку.       — (Ладно, прости меня, это всё нервы. Милая, ты… Одна сейчас?)       — (А что такое?) — хмурится девушка, поставив тарелку на стол и делая громкость динамиков тише.       — (Ты знаешь, у бабушки были проблемы с сердцем, она всегда говорила, что это пустяки…)       — (Постой, подожди, почему… Почему ты говоришь в прошедшем времени?) — внутри всё обмирает, а сердце колотится так, что за его грохотом в ушах она едва слышит, как мама начинает плакать.       — (Мама… Бабушка умерла, Марин… Она так долго боролась, и врачи… Она же ждала операцию… Ох, Марина, как же мы без неё…)       Она не видит ничего перед собой от подступивших слёз. Сердце сбивается с ритма, а боль сжимает лёгкие, выдавливая воздух до последней капли. Джинхо хватается рукой за шею, пытаясь дышать, но получается не сразу.       — (К-когда? Мама, когда?)       — (Четыре дня назад, Марин. Прости, что не сказала сразу, мы так подавлены все… Я хотела тебе позвонить, но потом подумала, зачем тебе это, ты же так далеко…)       А вот теперь она злится — до искр перед глазами. В смысле, зачем ей это?       — (Я могла бы прилететь, могла бы… Почему ты не сказала? Разве это не имеет значения?)       — (Не кричи на меня, Марина! Я была не в том состоянии, ясно?! А ты бы знала, если бы была дома!)       Вау. Это удар ниже пояса.       — (Я перезвоню.)       Телефон летит на стол, чудом, а точнее руками Джина, не падая на пол. Ей так плевать на телефон, честное слово. Она не знает, что чувствует: гнев или всепоглощающую боль, потому что бабушка… Бабушка воспитывала её, она ходила с ней на танцы, поддерживала в желании работать переводчиком, она помогала ей первое время, когда Марина только приехала в Корею, напуганная и растерянная. И сейчас… Она говорила с ней по телефону всего неделю назад, и бабушка звучала такой же бодрой, как и обычно, ни слова не сказала о том, что в больнице. А ещё Джинхо злится до невозможности, потому что вот это — то, как мама относится ко всему. Ладно, брат, он подросток, он скорее всего разбит точно так же, как она сейчас, ладно отчим — тот и не знает её толком. Но мама?       — Джинхо, — слышит она настойчивое, но мягкое. Все ребята сидят рядом с ней, кто-то держит за руку, кто-то вытирает слёзы. И все они смотрят с таким волнением, что на первый план приходит боль. Боль, сожаления, тоска. — Принцесса, что случилось? Что-то дома?       — Бабушка… — голос ломается всхлипом. — Бабушка умерла…       И она больше не может управлять ничем. Она плачет, сбившись в комок на чьих-то руках, воет и задыхается. Она… Это слишком для неё. Все было так хорошо и спокойно, она украдкой думала, как могла бы познакомить бабушку с этими чудесными ребятами, рассказать так много всего… А теперь она ничего не услышит в ответ. Никогда не услышит.       — Держи, выпей, — ей суют в руки стакан, от воды слабо пахнет успокоительным. Чтож, ей это действительно нужно пока что. Она не может успокоиться уже слишком долго.       Кто-то подаёт салфетки, приносит плед, когда она начинает дрожать от нервов, прижимаясь ближе к груди Намджуна, который её держит. У парней глаза на мокром месте, но они все равно сидят рядом или беспокойно мечутся, пытаясь чем-то помочь, как Хосок. Боже, она так рада, что не одна.       — Я буду в порядке, — икает она, кутаясь в плед. К спине приваливается Тэхен, судя по запаху, осторожно водит ладонями по плечам. Он хлюпает носом ей на ухо, расстроенный, но старается утешить. Чонгук аккуратно вытирает слёзы, хотя сам плачет, а Чимин из-за его спины смотрит печальными глазами, привалившись к парню. Джин обнимает их с Намджуном за плечи, чуть укачивая в своих руках, а Хосок приносит ещё воды, садится напротив, просто готовый быть рядом.       — Нам очень жаль, — тихо говорит Юнги. — И мы соболезнуем твоему горю. Не представляю, как тебе тяжело.       Комок подходит к горлу вновь, но у нее больше нет сил плакать. Поэтому она бледно улыбается, чувствуя, как дрожат губы.       — Спасибо, что вы рядом. Без вас мне было бы тяжело.       — Ты же наша нуна, — Намджун мягко целует её макушку. — Часть нашей семьи. Это меньшее, что мы можем сделать.       — Тебе нужно домой? — тихо спрашивает Тэхен.       — Нужно. Но я не поеду. — Ребята издают удивлённые звуки. — Бабушка умерла… Четыре дня назад. Я там не нужна, — удивительно, как опустошенно она звучит. Потому что правда не нужна. И ещё она знает, как мама будет себя вести. Она вымотает ей все нервы, вынуждая бросить все и остаться с ними. А Джинхо не хочет этого. Да, ей тяжело, и она съездит домой, обязательно, но не сейчас. Бабушке уже не нужно, ей некуда спешить. — Я съезжу потом, одна, без матери.       — Разве… Прости, разве тебе не нужна поддержка семьи? — аккуратно спрашивает Юнги.       — Я позвоню брату. А у матери есть муж.       — Не отец? — проницательно замечает он.       — Он мой отчим. И… Мы практически не знаем друг друга. Я уже была на третьем курсе, когда они познакомились, так что он чужой человек для меня. А мама… Я очень люблю её, очень. Но она… К ней надо привыкнуть.       И Джинхо рассказывает. О скандалах дома, о том, что мама была слишком занята своей жизнью, чтобы у нее оставалось время на детей. Что бабушка воспитывала её вместо матери, что сама Джинхо так же занималась братом, который тянулся к матери, но не получал ответа. Как тяжело это — быть и за маму, и за сестру, и за главу семьи, лавируя между родственниками и по большей части оставаясь виноватой во всём. Что недостаточно ответственная, что хочет уехать, что не рассказывает ни о чём. Вот только у бабушки всегда было своё мнение, редко схожее, мама всегда переводила разговор на свои личные проблемы, а брат… Ну, добро пожаловать в подростковый возраст. Сколько она плакала из-за него — не сосчитать.       — У нас… Странная семья, и конечно, были не только проблемы. Но сейчас… Сейчас я не хочу возвращаться, не хочу снова тянуть всё на себе. У брата есть мама, у мамы — муж. Они могут взять свою жизнь в свои руки, а если я приеду, всё начнется по новой. Простите, что вот так втянула…       — Эй, мы рады, что ты поделилась, — говорит Хосок, ободряюще улыбаясь.       А остальные, говоря утешающие и поддерживающие слова, думали. Потому что становилось ясным, почему присматривать за ними всеми не составляло Джинхо большого труда. Почему помнить о сотне мелочей было нормально. Почему она в двадцать шесть лет так хорошо справляется с тяжёлой работой менеджера, окружая их заботой и поддержкой.       Потому что научилась этому гораздо раньше. И не сказать, чтобы урок этот был лёгким. Поэтому оберегать Джинхо хотелось ещё сильнее, несмотря ни на что. Она с ними уже год, они были в разных странах, они были кумирами миллионов и компания прогнозировала, что дальше будет только лучше. Но без нее всё это сильно потеряет в смысле. Она нужна им — их младший менеджер, их нуна, их принцесса, их ласковая девочка, которая всегда чутко реагирует на любые загоны, помогает выбираться из депрессии в дерьмовые дни. Она вдохновляет их — так обыденно, словно нет ничего легче. Переоценить её значимость для команды невозможно.       Потому что она — семья.       — Спасибо вам, родные, — Джинхо улыбается, чуть сонно хлопая глазами. Она такая сильная.