Прощальный фейерверк

Тарталья оказался рядом с путешественницей и опустился на одно колено быстрее, чем она успела моргнуть. Люмин уже попросту трясло от тех оглушительных эмоций, которые она не могла доверить абсолютно никому, даже своему любимому — она лишь позволяла ему видеть свои злобные, бессильные слëзы, но никогда ничего не объясняла. Чайльд же, в сущности, и не требовал от неё объяснений, справляясь всякий раз только о поверхностных причинах слëз девушки, и уже на их основе выстраивая свои весьма примитивные теории. Люмин это вполне устраивало. Впрочем, на бóльшую духовную близость времени у них и не было, так как оба постоянно пребывали в разъездах, каждый по своим целям, и виделись, как правило, только такими вот урывками, и практически не жили вместе, за исключением одного небольшого отпуска год назад. Весьма закономерно, что в таких обстоятельствах место духовной близости заняла близость физическая, и отдавались они ей каждую встречу, самозабвенно и жадно, как в последний раз. Секс был чем-то вроде лекарства. От одиночества. От ужаса. От гнева. Люмин не знала, в какой мере это касалось Тартальи, но в самой себе не сомневалась нисколько. Даже сейчас, когда его рыжая макушка нежно прильнула к её бедру, а руки всего лишь успокаивающе поглаживали напряжённое тело, девушка поймала себя на мысли, что ей всё меньше хотелось ударить Чайльда каблуком в лицо и бить, бить, бить, повалив на землю, чтобы выбить из него всё дерьмо, чтобы он и думать забыл о том, как обманывать её и ошиваться рядом с какими-то дурочками... Или и вовсе прекратил думать. И дышать. Люмин рвано вздохнула и стиснула зубы, смаргивая невыносимо горячие слëзы и пытаясь улыбнуться. А когда Тарталья чуть приподнял подол её платья и легонько куснул оголившуюся над чулком кожу, и пытаться не пришлось. Но нельзя было забываться. «Ты должна смотреть на всё трезво, Люми». Ещё один укус. Всё тело пронзило судорожной, возбуждённой дрожью. «По крайней мере, постарайся». Запустив руку в густые волосы Чайльда, Люмин мягко оттолкнула его от себя и, ободряюще улыбнувшись парню, взволнованно взглянувшему на неё, аккуратно опустилась на траву рядом с ним. Глаза её ещё не высохли, но злость почти унялась и даже начала казаться абсурдной. Ситуация и правда была неоднозначной, но это значило лишь то, что в ней следовало мирно разобраться, а не рубить с плеча. Ведь они же любят друг друга, так? Люмин быстро, порывисто, страстно поцеловала Тарталью в губы и отстранилась, едва тот успел хоть как-либо среагировать и шевельнуться в ответ. Его обескураженное и слегка разочарованное лицо в этот момент выглядело до того комично, что она не сдержалась и хихикнула, звонко шмыгнув носом, за что моментально получила столь же резкий и озорной чмок в губы. ― Со-о-олнышко, — тихонько протянул Чайльд, отстранившись и вместе с тем внимательно глядя в глаза Люмин. — Ты чего так, м? Это из-за Ёми? Ты что, ревнуешь? Путешественницу точно ударило током, и она с огромным трудом заставила себя не скривиться, до боли сжимая одну руку в другой. Не так она хотела начать разговор. Не с этого. Об ЭТОМ ей вообще хотелось бы забыть, как о страшном сне. Вот бы увезти Аякса из Инадзумы. Уехать самой. Найти Итэра. И больше никогда не путешествовать и не возвращаться сюда. ― Кхм… — чтобы не затягивать молчание, сдержанно кашлянула Люмин. — Нет, никакой ревности. Меня лишь интересует то, что ты тут делаешь, если писал… ― Так я и писал тебе, — тут же пылко перебил её Тарталья, — то едва мы добрались до Пиро Архонта, она послала нас на три буквы, даже не выслушав толком! Я предложил Панталоне надавить на неё и воспользоваться, так сказать, нашим арсеналом, а он что-то заворчал, заныл, заканючил, как девчонка пятилетняя, — он забавно повысил голос и изобразил слезливую моську. — «Тарталья, ты дурак рыжий, она тебя сожрë...сожжёт и не подавится!» или «Ой, ты достал меня, тут дело гиблое и вообще я хочу домо-о-ой»! — хохотнув, Чайльд снова бросил на Люмин настороженный взгляд и вернулся к своему обычному тону. — Мы, конечно, тут же и разругались в пух и прах, но так как этот придурок главный, всё равно было принято решение готовиться к отплытию, сначала по каким-то его делам на остров Рито, а потом обратно в Снежную! Или ты не получала этого письма?.. — парень слегка нахмурился. — Оно задержалось? Подобного письма Люмин действительно не получала. Она на мгновение задумалась, складывая пазл в голове воедино. Если какое-то из писем Тартальи, не говоря уж об обоих сразу, действительно серьёзно задержалось в пути, то её письмо в Натлан могло оказаться совершенно несвоевременным и прийти только тогда, когда адресата и след простыл. В таком случае, никто никого не обманывал, и произошло лишь небольшое недоразумение. ― Похоже, что так, — наконец, кивнула Люмин. — А сам ты, значит, тоже был не в курсе, что я в Инадзуме? ― Нет, ха-ха! — тут же подтвердил Чайльд, несколько облегченно улыбнувшись. — Ну и почта у нас, конечно. Едва ведь не разминулись! Но я очень рад, что встретил тебя, правда… — когда он снова взглянул на Люмин, глаза его наполнились искренней, безбрежной нежностью. — Я безумно скучал… Люмин вздрогнула и механически стиснула кулаки. В один момент в ней всколыхнулось два совершенно противоположных чувства, отчего она растерялась лишь на мгновение, но... снова потеряла контроль. ― Оно и заметно, как ты скучал! — резко процедила путешественница, неприязненно оттопыривая нижнюю губу и до крови впиваясь ногтями в собственную кожу. — Со всякими «Ёми» по кустам уже ползаешь! Тарталья отшатнулся, точно ему со всей силы влепили пощёчину, тогда как в глазах его мимолётно пронеслось нечто вроде весьма ожидаемого, но всё равно болезненного разочарования. — Значит, всё-таки ревнуешь… — невесело усмехнулся он, отведя взгляд. — Солнышко, черт возьми... — очередной смешок отозвался совершенно невыносимой болью в грудной клетке, и Чайльд с трудом заставил себя снова встретиться с прожигающим дотла взглядом Люмин. — Всё это совершенно беспочвенно, милая, я... — запнувшись, он поджал губы и напряженно улыбнулся. — Мамой клянусь! Люмин только закатила глаза, хотя почти в любой другой момент рассмеялась бы в голос этой глупой и откровенно неуместной шутке. — Избавь меня от своих громких клятв, Аякс! — медленно вздохнула она, попутно пытаясь унять бешено, нездорово колотившееся сердце. — Я тебе доверяю, но… — «Да ни черта я тебе не доверяю! Я никому не доверяю и не должна доверять!» — Не слишком ли вы с Ёимией близки для тех, кто знаком пару дней, как ты сказал? — сумев выразить своё сомнение спокойно, Люмин позволила себе усталую полуулыбку, хотя легче ей отнюдь не стало. — Я имею в виду то, что ей известно твоё имя, а это с твоей стороны… ― Ты всё ещё дуешься на то, что я долго не рассказывал тебе о нём? — мягко перебил её Чайльд. — Поверь, милая, с тех пор я стал куда проще ко всему этому относиться. Меня не то что Ёми, меня и вся местная детвора уже как Аякса знает. Да и в целом… — на мгновение он замялся, но все-таки продолжил. —у меня нет ни единой причины не доверять ей в таких пустяковых вопросах. Она очень добрая и светлая девушка. Помогает мне даже больше, чем требуется. И вся как на ладони, понимаешь? О да, Люмин прекрасно всё понимала. Понимала, почему именно такой человек, как Ёимия, вызвал у неё настолько сильную ревность. Понимала, почему завидовала ей и до этого, талантливо обращая всю свою злобу во взаимную улыбку. И понимала, что если эта ситуация не разрешится немедленно, то последствия могут быть плачевными не только для неё самой. ― Да, Ёимия замечательная. Не то что я, злая, закрытая и тёмная, ведь так? — безо всякого сарказма процедила Люмин, но тут же выдохнула и сокрушенно опустила голову, отворачиваясь и переходя едва ли не на шёпот. — Прости, но я больше слышать про неё ничего не хочу. Неожиданно для с самого себя Тарталья вдруг подумал, что, наверное... согласен с ней? Но он тут же отогнал эту мысль и горячо прошептал, следуя за собственным сердцем: ― И не услышишь. Я всегда любил и люблю одну тебя, Люми, — Чайльд невесомо коснулся губами холодной щеки девушки и заглянул ей в лицо. — Забудем? ― Забудем, — почти обречённо выдохнула она, — Но... — внезапный жар скользнувшей под её одежду руки оборвал путешественницу на полуслове. — Ради Архонтов, что ты… — зажатый между пальцев сосок вперемешку со сбивчивыми поцелуями в шею ответил красноречивее любых слов. — Нет, нет… ах… Не сейчас и не здесь! — возмущённо взвизгнув, Люмин грубо пихнула Чайльда в грудь и одёрнула платье. — Ты совсем что ли с ума сошёл? Нет, конечно, она хотела его. Мучительно хотела. Ей всегда было его мало. Но делать это посреди поляны в лесу, где частенько гуляли деревенские дети... Ещё и после того, что случилось... Это уже слишком. ― Ой-ой-ой, — послушно отстранившись и выставив вперед ладони, притворно запричитал Тарталья, всплеснув руками, — а я-то думал, что ты тоже по мне скучала! Но ладно, не хочешь, как хочешь. Только сегодня мне нужно успеть разобраться с кучей подарков для малышей, после чего вряд ли останется достаточно сил на самое главное, — он невесело усмехнулся. — А завтра утром я уже уезжаю. И вот так каждый раз. Почти даже не больно. ― Потрясающе!.. — саркастически фыркнула Люмин. — Что ж, от лишней недели без секса ещё никто не умирал. Чайльд шутливо закатил глаза и искренне и тепло рассмеялся. ― Да откуда тебе знать, женщина? Быть может, я уже на последнем издыхании! Но Люмин даже не усмехнулась. В один момент всё внутри неё сжалось в крошечный, болезненный комочек, а на глазах вновь выступили слëзы, но теперь в них не было и намёка на былую злость — только светлая, безграничная нежность. ― Дурак! — горячо выпалила путешественница, метнувшись к Чайльду столь резко, что буквально повалила его на траву и сама плюхнулась рядом. — Какой же ты дурак, ха… — перехватив запястье парня, она грубовато уткнула его в свой пах и блаженно улыбнулась. — И как же сильно я люблю тебя… Тарталья намёк понял моментально, а Люмин ахнула от того, как аккуратно его тонкие пальцы отодвинули край её давно уже намокшего белья. «Пожалуйста, только не оставляй меня и никогда, никогда не отпускай... Только твои руки дарят мне настоящий покой, а твои прикосновения — единственные лучики света в этом проклятом, тëмном мире продажных божков и безмозглых, слепых эгоистов, которым и дела нет до меня и моего брата, тогда как я решаю за них все их грёбаные проблемы. Я ненавижу этот чертов мир, ненавижу всех этих людей, Архонтов, Адептов и прочий мусор, я ненавижу Паймон, ненавижу себя, но ты... Ах, Аякс, милый... Пожалуйста, будь моим, только моим солнышком, лапай, трахай меня, как захочешь, а я так люблю тебя, бесконечно люблю...» От этой мысли, синхронной с особенно чувственным толчком внутри, бёдра Люмин с такой силой и страстью сомкнулись на влажной, горящей ладони Чайльда, что на мгновение им обоим сделалось больно, но накатившая наконец эйфория тут же сдвинула это всё на второй, третий, десятый план — Люмин всë-таки забылась. Она дрожала и плакала, плакала и улыбалась, цепляясь за одежду любимого, как за край пропасти, шептала ему что-то совершенно невнятное и неразличимое, но вскоре затихла и отстранилась, позволяя Тарталье выйти и размять затекшую кисть, после чего устало прикрыла глаза, уткнувшись носом в его плечо. Пока парень ритмично напрягал и расслаблял мышцы ног и пресса, стравливая собственное возбуждение, пальцы его беспорядочно блуждали по макушке Люмин, путая густую шевелюру, а мысли неуклонно возвращались к её словам, невольно посадившим ему на сердце горькое семя сомнения. Нет, Тарталья никогда не сомневался в факте подлинности своих чувств, но никогда и не задумывался о том, какова была та женщина, которой он посвятил себя почти без задней мысли. Иногда она пугала его. Не словами, не действиями и не внезапными слезами — нет, всё это, в сущности, было в пределах нормы. Жуткими были её глаза. И если при всей своей склонности к дракам Чайльд никак не назвал бы себя жестоким, то во взгляде Люмин порой читалась такая нездоровая, безудержная жажда насилия, что, казалось, она способна была истребить весь Тейват одной только силой своей воли, но не делала этого просто потому что…? Злая. Закрытая. Тёмная. Аякс всегда знал это, но предпочитал не замечать. Да и смысл был заморачиваться, если они постоянно трахались, а секс неизменно превращал Люмин в милого ангела, каким он и рисовал её в своём воображении? Больно. Стыдно. Но Тарталья не из тех, кто бежит любых препятствий. Ему нужно будет обдумать всё это. Обязательно взять долгосрочный отпуск. И провести его вместе с ней. Может быть, он сможет что-то понять и даже помочь своей любимой женщине освободиться от того, что её гложет. ― Люми… — осторожно начал Чайльд, касаясь еë ещё разгоряченной щеки. — Мне бы надо нагнать девчонку с моими жуками, а то знаешь, мало ли что… Люмин открыла глаза и посмотрела на него совершенно спокойно, если не сказать равнодушно. ― Да, я понимаю, — негромко проговорила она. — Иди, конечно, — и отвернулась. И это всё? Недоверчиво сжав губы, Тарталья встал на ноги, оправил одежду и поинтересовался: ― Всё нормально, солнце? — Люмин молча кивнула. — Точно? Девушка не ответила, поднялась молча и подошла ко всё ещё очень шатко балансировавшей на ножках камере, но в последний момент обернулась и невозмутимо отрезала, не дав Чайльду и рта раскрыть: ― Ещё один вопрос с твоей стороны, и я достану меч! Вот это та Люмин, к которой он привык, и такую он её любил даже больше, чем своего милого ангела. Бунтующая, дерзкая, непредсказуемая — такая же, как он сам! ― Понял-понял, — хмыкнул Аякс. — Уже бегу! Едва звуки бередимой им травы окончательно затихли, Люмин ещё раз огляделась для верности, после чего наклонилась к объективу камеры и тут же нажала на кнопку, даже ничего толком не разглядев. Нужно было торопиться. Она просто посмотрит. И убедится, что всё действительно в порядке. А остальное неважно. Из фотоаппарата выехала смазанная картинка почти вдребезги растоптанного и измятого куста, но Люмин схватила её не глядя и поспешила в город с камерой под мышкой, срезая путь. Безмозглая Асагири обойдётся и таким тривиальным пейзажем. А Паймон обойдётся и одной тарелкой супа.