Прощальный фейерверк

Сначала Люмин пыталась идти медленно и осторожно, чтобы не попасться никому на глаза, старалась успокоиться, угомонить ярость, клокочущую в горле, но вскоре, споткнувшись о какую-то корягу, она злобно выругалась и, наплевав на всё, пустилась бегом, отбиваясь камерой от назойливых веток и кустов. В висках её мучительно пульсировало, горло пересохло, а в голове заела одна-единственная мысль, безумно простая и безумная до простоты. «Я убью её». Руки дрожали, ноги подкашивались, воздуха не хватало, но Люмин продолжала бежать, черпая силы из одной только безграничной ненависти, наполнившей её существо. Эта безмозглая шлюха Ёимия мало того что посмела положить глаз на ЕЁ Тарталью, так ещё и поставила его в неловкое положение своими омерзительными влюблёнными ужимками, так что ей, как любящей девушке, следовало позаботиться о том, чтобы она уж точно никогда больше его не побеспокоила и не зарилась на их общее счастье. А сам Тарталья, так любезно позволивший этой идиотке сохнуть по себе, обнявший её самым интимным образом и даже пригласивший на собственные проводы, сдохнет следующим. Весь этот мир полон бездушных и эгоистичных ублюдков, и Чайльд — не исключение. Она всегда это знала, предпочитая, впрочем, тешить себя напрасными надеждами на то, что её могут полюбить столь же пылко и преданно, как любит она сама. Но ни одна живая душа, что посмела обидеть или обесценить Люмин, не уйдёт безнаказанной. Впрочем, когда девушка уже окончательно нагнала Ёимию, спина которой замаячила впереди между деревьями, голова её неожиданно опустела, а в сердце кольнуло так больно, что на мгновение она вновь потеряла равновесие и, коротко вскрикнув от недоумения, буквально вылетела следом, и только сама Нагонахара, уже заранее насторожившаяся от шума за спиной и потому вовремя среагировавшая, спасла путешественницу от весьма неприятного падения. Тепло рук Ёимии и её осторожные движения, перемежавшиеся со сбивчивой явно обеспокоенной речью, совершенно дезориентировали Люмин, и она даже почти забыла, что и зачем делает. Она действительно хочет убить человека, который переживает за неё и старается помочь?.. Нет, это какой-то бред. Никто здесь не может относиться к ней искренне. Собрав всю волю в кулак, Люмин с силой оттолкнула от себя Ёимию, в последний момент удержала равновесие на негнущихся ногах, и, проведя тыльной стороной ладони по искусанным губам, подняла налившиеся кровью глаза на ненавистную соперницу. Выглядела та, впрочем, скорее озадаченно, нежели напуганно, и явно не подозревала о том, какие картины в этот момент рисовало воображение помутнённому взгляду путешественницы. Люмин криво улыбнулась и изобразила рукой приветственный жест — вышло плохо и неестественно. «Я хочу выпустить твои сучьи кишки. Хочу проломить твой шлюший череп камерой и слушать, как ты визжишь от боли, агонизируя и захлёбываясь в собственной крови. Пусть хоть все городские стражники сбегутся на твой предсмертный крик, ничтожество, тебя уже ничего не спасёт. Ты сдохнешь, как сдохнет и твой обожаемый Аякс. Мне терять уже нечего, сука, совершенно нечего, так что ничего ты мне сделать не сможешь, даже если каким-то образом умудришься ранить в ответ или добиться, чтобы меня взяли под стражу. Этот мир вместе с безымянной богиней переломал меня уже вдоль и поперёк, не оставив почти ничего живого, а рыжий ублюдок и вовсе добил, добил так же легко и быстро, как когда-то кончал со мной в постели. А перед смертью он небось даже не вспомнит твоего имени, ха… Ха-ха-ха!.. Я одного только не знаю, вас я ненавижу больше или саму себя!..» — Л-люмин? — перебил её мысли обеспокоенный голос Нагонахары, и путешественница снова растерялась, но только на мгновение. — Ты в порядке, Люми? Ты так… «Вот сука! — подумалось Люмин. — Какое ты вообще право имеешь называть меня так, как это делал он?.. Два сапога… ха…» Её взгляд вдруг рефлекторно обратился к злосчастной фотокамере, бесславно валявшейся теперь на земле, распавшись от удара на мелкие детали, и путешественница разочарованно выдохнула — кажется, она совершенно забыла о том, что помимо камеры у неё было настоящее и действительно смертоносное оружие — меч, призвать который не стоило бы существенных усилий, но… Наверное, и к лучшему, что в такую минуту девушка и не вспомнила об этом. — Я … Ха-ха, я-то в полном порядке, Ёми… — нарочито вежливо и даже почти ласково проворковала Люмин, оправляя платье, выглядящее после всех приключений весьма уже неприглядно. — А вот ты, похоже, нет, — воздух из её ноздрей вырвался с неприятным свистом, и путешественница сжала кулаки до побелевших костяшек. — Так что я пришла тебе помочь. Шаг вперёд. Ещё шаг. Ёимия попятилась, не чувствуя под собой земли. Губы девушки непроизвольно сжались, а по спине пробежал мерзкий, парализующий холодок. Она в опасности. Нагонахара осознала это отчётливо. Если раньше Люмин, пусть и откровенно ревнующая, казалась ей даже не то чтобы враждебно настроенной, а просто сердитой, то теперь… Теперь Ёимия всем своим существом ощутила исходившую от путешественницы угрозу, отчего все её внутренности в один момент скрутило в большой болезненный комок. Ёимии сделалось страшно, но, впрочем, отнюдь не от нехорошего предчувствия, а от того, что она совершенно не понимала, что и почему происходит. Она знала путешественницу как бескорыстную, добрую и очень понимающую девушку, общалась с ней, видела её, казалось бы, такие искренние улыбки… Всё это сейчас рушилось, как карточный домик, со стремительностью её моментально взлетевшего пульса. Ёимия оказалась в такой растерянности, смешавшейся с нечеловеческим, иррациональным и до того совершенно неведомым ей страхом за собственную жизнь, что все мысли вылетели из головы и хотелось только одного — упасть ничком на землю и горько-горько заплакать. Но она держалась. Улыбалась. Люмин остановилась. Или что-то остановило её. Что-то тяжёлое, болезненное, угнездившееся в раздробленной грудной клетке и неуклонно тянувшее её вниз, уронившее её голову, как болванку. Нет. Нет, нет, нет... Люмин ничего не могла с собой сделать. Не могла заставить себя переступить эту эфемерную грань между желаемым и действительным, между добром и злом, мечтой и реальностью, но почему... Почему она должна была заставлять себя делать это? — С чем ты хочешь мне помочь? — едва заметно подрагивавшим голосом нарушила напряжённое молчание Ëимия и, очнувшись, Люмин вновь подняла на неё глаза и машинально скривилась. — У меня, кажется, нет никаких проблем. В общем-то, так оно и было, если не считать той ходячей проблемы из другого мира, что застыла сейчас прямо перед ней. «Видит мразь, что я колеблюсь, и до того осмелела, что даже рот открыла! — с отвращением подумала Люмин. — Посмотрим, как ты запоëшь, когда я... я...» — Я хочу предупредить тебя о том, что ты связалась с крайне опасным и нехорошим человеком! — внезапно выпалила она вслух. — Ты хоть в курсе, что этот милый-премилый парнишка Аякс на самом деле Одиннадцатый Предвестник Фатуи, Чайльд Тарталья?! Люмин не знала, с чего она испытала больший шок, с собственных безумных слов и совершенно противоречащего своим мыслям поведения или же с того, как равнодушно и спокойно, даже не звякнув украшениями, кивнула Ëимия ей в ответ... — Да, я в курсе, — негромким и почти бесцветным голосом произнесла Нагонахара через некоторое время. — Аякс сказал мне об этом раньше, чем назвал своё имя. Да и назвал его, наверное, лишь потому, что я ни с первого, ни со второго раза не смогла нормально выговорить это большое и странное «Тар-та-ли-я»... — уголки её тонких губ слегка приподнялись, а взгляд чуть помутился. — А сам он при этом не мог справиться с моим обыкновенным инадзумским именем. Как меня только не обзывал, и «Ëмия», и «Мия» и «Мимия» !.. Мы так долго тогда с этого смеялись... — девушка медленно помотала головой и заговорила ещё тише. — И я предложила Аяксу называть меня «Ëми». Это сокращение придумал мой папа, когда я была ещё крошкой, поэтому я давно к нему привыкла. Вот так и решили проблему, и оба были довольны... Ëимия не понимала, зачем она это рассказывала. Люмин не понимала, зачем она это слушала. Обе едва чувствовали собственные тела, отданные даже не эмоциям, а чему-то инфернальному и едва ли подвластному обычному пониманию жизни. Весь страх Ëимии обратился обречённым, но оттого и почти безмятежным спокойствием — в момент отчаяния она наполнила себя любовью, той самой любовью, которую хотела забыть и которая фактически подписала ей смертный приговор, но и была способна при этом на что-то несравнимо большее. Может, любовь эта была спонтанна, отчасти глупа и уж точно безнадежна, но ничто из этого не умаляло её искренности и совершеннейшей чистоты. А если назвать чувства Люмин неискренними язык бы не повернулся, то чистота их явно вызывала сомнения. Да, она была отдана Тарталье всецело и даже сверх той меры, в какой тот сам нуждался, но и взамен требовала едва ли не полного подчинения и столь же всеобъемлющего внимания в свой адрес, не доверяя партнеру ни в единой мелочи и постоянно ожидая от него то ли ножа в спину, то ли яда в питье... Кроме, конечно, тех трепетных и пьянящих моментов интимной близости, что только и держали в узде её бездну. Любовь Люмин была такой же мрачной, больной и искалеченной, как и она сама. — Так значит, ты знала, кто он? — криво улыбнувшись, переспросила путешественница. — Знала и всё равно общалась с ним? — Да, — почти машинально отозвалась Ëимия, парируя еë оскал всё той же неуместно светлой улыбкой. — Аякс был очень добр ко мне и деревенским детям, и даже оникабуто на моей памяти не обидел. Но на всякий случай я всë-таки была настороже, хоть и... Внезапно вырвавшийся откуда-то из самого тёмного нутра Люмин смех оборвал Нагонахару на полуслове, пронзив её как молния и во мгновение ока стерев с искажённого ужасом лица улыбку, которая только и держала Ëимию на плаву. Смех этот был похож на торжественный клич самых низменных проклятых тварей, хриплый, визгливый, захлебывающийся, безумный, он раздирал барабанные перепонки, сгибая надвое, точно в рвотном позыве — Люмин вновь обрела неожиданную силу, а мастерица фейерверков, не выдержав, сама не зная как и почему упала на колени, хотя физически никто её не тронул, и едва не заплакала, с трудом хватая ртом воздух, казавшийся уже отравленным. Даже когда путешественница замолчала и подошла к ней так медленно, так надменно, будто смаковала каждый свой шаг, еë смех всё ещё стоял в ушах у Ëимии, не оставляя и шанса на спасение, а мысли, беспорядочно метавшиеся в голове девушки, только сильнее пугали её, вжимая покрывшиеся холодным потом ноги в уже поруганную землю. — Настороже ты была, да? — искренне улыбаясь чужому страху и беззащитности, проворковала Люмин и наклонилась над сломленной, прячущей взгляд жертвой. — Настолько настороже, что аж глаз положила на то, что тебе не принадлежит, м-м-м? — тяжело дыша, она до боли в собственных фалангах стиснула подбородок Ëимии и резко дëрнула его на себя, вынуждая её заглянуть себе в глаза. — Отвечай мне, ты, гадкая шлюха! «Я... Кто?..» Нагонахара сама едва ли поняла, в какой момент и какими силами она дала Люмин пощёчину, да ещё и такую, что ту буквально отбросило в сторону. Мысли девушки всё ещё путались, а в саднивших висках стучала кровь, но в то же время в еë груди зарокотало нечто живое и мощное, способное в любой момент разорваться на части, оказавшись опаснее любого фейерверка. Никто не имел права так нагло и безосновательно посягать на её чувства и честь. Ëимия поднялась на ноги, не испытывая уже и тени страха. — Ты безумна, — твёрдо произнесла она, с каким-то странным чувством взглянув на застывшую перед ней Люмин с опаленной щекой. — Ты сама не понимаешь, о чем говоришь и думаешь. Если Аякс для тебя — лишь злобный и опасный Фатуи, то с чего тогда такое приземленно ревностное отношение к нему? — Нагонахара нахмурилась, смахнув непрошенные и невесть почему опять проступившие слезы. — Или ты хочешь сказать, что та мерзость, которую ты источаешь, и называется любовью?! Этот удар был куда сильнее и больнее пощёчины. Куда оскорбительнее и точнее. Бессильно скалясь, Люмин попыталась отдышаться, набрать в грудь воздуха и поставить эту оказавшуюся весьма самолюбивой прошмандовку на место и разъяснить перед смертью столь очевидные для путешественницы вещи, но последние остатки самообладания всё же покинули её. «Что ж, мразь, запомни — ты ударила первой!» А следующий удар пришёлся под рёбра Ëимии. Нападение оказалось столь неожиданным и молниеносным, что она не успела и вскрикнуть, не говоря уж о том, чтобы достать лук, как оказалась грубо повалена на землю — череп, столкнувшийся с каким-то камнем, отозвался резкой и пламенной болью, отдающей в шею и позвоночник, но новые, всё нараставшие по силе и частоте удары в живот заставили Ëимию забыть об этом, корча еë в хриплом, прерывистом и абсолютно отчаянном крике. Она беспорядочно металась и брыкалась, едва сознавая, что делает, а Люмин, смеясь и с лёгкостью уворачиваясь от совсем ослабевших конечностей, избивала девушку руками и ногами, разрывая в клочья её одежду, самозабвенно и с удовольствием. Остановиться она позволила себе лишь тогда, когда от одного неосторожного удара чуть выше под её туфлей что-то хрустнуло, вырвав изо рта Нагонахары нечто среднее между визгом и стоном, совершенно уже сиплым и беспомощным. Сначала Люмин несколько растерялась, но когда осознала, что произошло, на лице её расцвела улыбка, а каблук торжествующе уткнулся в маленький бурый сосок, невольно оголившийся во время этой потасовки на левой стороне груди Ëимии, на что та, впрочем, никак уже не отреагировала. — Какая же я глупенькая, — покачала головой путешественница, наблюдая под собой безвольно распластанную на земле и почти уже бессознательную девушку, чей живот покрывали теперь лишь жалкие ошмётки ткани и огромные багровые гематомы. — Надо было сначала переломать тебе все рёбра в кашу и пустить на фарш твоё продажное сердце... — точно намереваясь исполнить своё намерение, Люмин сильнее надавила каблуком на едва трепетавшую грудную клетку, но тут же отняла его и рассмеялась. — Не-е-е-ет, первым делом мне стоило подправить твой слишком уж очаровательный носик, чтобы даже на твоё мёртвое лицо никто не смог потом взглянуть без отвращения! Как тебе такая идея, Ëми? Тишина. А впрочем, ответа Люмин и не ждала. Какое это всё теперь имело значение? Эта грязная шлюха повержена и, если ей никто не поможет, что было весьма вероятно в такой глуши, в скором времени сдохнет от внутреннего кровотечения. Туда ей и дорога. В самую преисподнюю. Устало вздохнув, Люмин уселась на землю рядом с Ёимией и принялась разминать затёкшие от безостановочных ударов пальцы, пытаясь попутно ухватиться за тонкую ниточку собственных чувств и ощутить наконец то, к чему она так стремилась в своей мести, но собственное сердце не дало ей никакого отклика, кроме мимолётного триумфа, которого, впрочем, теперь и след простыл. Сняв туфлю с подбитым каблуком, путешественница даже поймала себя на мысли о том, что продолжать побои ей уже совершенно не хотелось, хотя то, что она успела сделать, не принесло ей в конечном счёте хоть маломальское удовлетворение. Да, глупая девка свой урок получила и, даже если выживет, восстанавливаться будет долго, и вряд ли осмелится посматривать в сторону Тартальи, но… И что с того? Он и так уже подписал себе смертный приговор. Или… Люмин злобно взвизгнула, зарываясь руками в давно растрёпанные волосы и совершенно не веря собственным мыслям. На целое мгновение она вдруг позволила себе допустить, что ни Ёимия, ни даже сам Чайльд, её всё ещё любимый Чайльд, ничем не заслужили подобной жестокости в свой адрес, и единственный среди них, кто действительно совершил преступление против чувства и морали, — это сама Люмин. Нет, нет, нет… Даже если в этом бреду и была какая-то доля правды, пути назад уже нет и не будет. Даже если она теперь не сможет поднять руку на Тарталью и завершить начатое… жить дальше она всё равно не собиралась. — Я… с… — внезапно пронзил свинцовую тишину едва слышный и невнятный хрип Ёимии, и Люмин рванулась на него, как на красную тряпку, нависнув над пунцовым лицом девушки, едва шевелившей искусанными в кровь губами. — Ну-ка повтори, мерзавка! — видя, что Нагонахара не собирается или не может больше ничего сказать, прошипела путешественница, впившись ногтями ей в аккурат под края нижней челюсти. — Сука, что ты там лепечешь? Аякса моего вызываешь, да? Ёимия попыталась уже было отрицательно помотать головой, но в этот момент руки Люмин с такой силой сомкнулись на её горле, что она лишь испуганно выпучила глаза и приоткрыла рот в беззвучном всхлипе, и путешественница, уцепившись за столь приятное зрелище, чтобы прогнать все нежеланные мысли, надавила ещё сильнее и хищно улыбнулась, ловя каждый сдавленный стон девушки и каждую слезинку на невидящих глазах. Но вскоре руки Люмин, и так уже изрядно уставшие в односторонней драке, потеряли свою хватку, и она была вынуждена отпустить едва-едва только покрасневшую шею и подняться на ноги. Впрочем, и этого будет более чем достаточно, решила путешественница, правда, всё равно пожалев о том, что в своё время очень мало внимания уделяла тренировкам рукопашного боя. Но… — Я… ошиблась… — всё-таки вновь заговорила Ёимия, испустив болезненный, свистящий вздох, и Люмин буквально парализовало от подступившей к горлу тошноты. — Ты просто… очень… несчастна… Грудь путешественницы замерла, а губы нервически дёрнулись. Это же… «Прикончи её, дура! — застучало в висках. — Эта сука… Убей её! Никто не имеет права… Убей!!!» Но Люмин смогла лишь развернуться и что осталось силы побежать прочь, не разбирая дороги едва удерживая рвоту и слёзы. Она проиграла. *** Тома никогда ещё не ощущал себя настолько опустошённым и потерянным. Раньше он думал, что ничего более странного, страшного и неловкого, чем нападение кучки диких крабов на его хозяина Камисато Аято посреди пляжа и последовавшее за этим лечение укусов в, скажем так, самых разных местах, с ним уже не случится, но чёрт возьми, как же он ошибался! И если над крабами, неожиданно облюбовавшими задницу главы комиссии Ясиро, можно было хотя бы посмеяться в кулачок, то сейчас Томе было совсем не до смеха. Вчера на закате, когда он, насвистывая весёлую песенку, убирал двор поместья Камисато в компании Паймон, за которой почему-то так и не вернулась путешественница, его бедро внезапно обожгло сильной, неестественной болью, и, уронив швабру от неожиданности и едва не упав сам, Тома даже не сразу сообразил, что это был сигнал от его Пиро Глаза Бога. Однажды парень уже чувствовал подобную боль, когда его господин оказался в смертельной опасности несколько лет назад, но сейчас и Аято, и Аяка находились в поместье и занимались письмами и документами — это Тома знал доподлинно и готов был поклясться, что Камисато ничего не угрожало, но кто же тогда… Мгновение спустя он ощутил, что божественный артефакт указывал в сторону леса, едва не вырываясь из собственной окантовки, и, стиснув зубы и отбросив все лишние мысли, управляющий немедленно выдвинулся по сигналу, прихватив с собой парочку подрёмывавших стражников и на всякий случай наказав Фуруте запереть Паймон от греха подальше. Не прогадал. Ёимию они нашли очень быстро — Тому влекло к ней, как магнитом, но состояние девушки повергло его в такой ужас, что он едва не потерял самообладание и не разрыдался на месте. Судя по всему, её кто-то крайне жестоко и извращённо избил, повредив все незащищенные костями внутренности, да ещё и попытался задушить, но, к счастью, безуспешно, после чего бросил посреди леса на верную смерть. В голове не укладывалось, но управляющий всё-таки пришёл в себя быстрее, чем дубинноголовые стражники, и, оттолкнув их, принялся досматривать Нагонахару более детально, с трудом сглатывая слёзы. Помимо внешне очевидных травм, Томе удалось обнаружить только повреждение одного из нижних рёбер, которое вполне могло оказаться переломом, и, прикрыв как мог грудь и живот девушки, он приказал членам комиссии как можно аккуратнее перенести её в поместье на спине, а сам поспешил вперёд них, чтобы поднять всех местных лекарей и заранее подготовиться к оказанию помощи. Эта ночь в поместье Камисато выдалась поистине безумной, и, как бы Тома ни старался отгородить юную госпожу от лишних переживаний, Аяка всё равно одной из первых оказалась в покоях, куда положили Ёимию, и не сомкнула над ней глаз до самого рассвета, как и он сам. Никто из них даже не попытался выяснить, кто мог так ужасно надругаться над такой доброй и светлой девушкой, как Нагонахара, — её жизнь и здоровье были куда важнее любых преступников. Аято, кажется, хоть и послал в город за Хэйдзо или Санго с Рюдзи, сам и носа своего ни разу не показал, но о нём Тома и думать теперь забыл. Сердце его билось в ту ночь только с безжизненной изувеченной девушкой и только для неё. Ёимия окончательно пришла в себя ранним утром и, увидев перед собой Тому с Аякой, в один момент едва не захлебнулась в собственных слезах, не в силах выразить свою безграничную им благодарность, но парень кое-как успокоил её, несколько раз поцеловав в лоб, и аккуратно приобнял, выдерживая дистанцию, чтобы ненароком не навредить ребру — как он и думал, лекарь диагностировал перелом. Чуть позже, проведя дежурный опрос о самочувствии девушки, Тома с госпожой Камисато по очереди напоили её сытным супом с ложечки, несмотря на все протесты Ёимии, после чего Аяка оставила их наедине, сославшись на необходимость проведать брата, наверняка в очередной раз заснувшего за документами. Обычно за режимом Аято, конечно, следил сам управляющий, а никак не сестра комиссара, но… не в этот раз. И едва Аяка удалилась, Ёимия, всё ещё способная говорить лишь шёпотом, обратилась к Томе с просьбой, которую тот нашёл довольно странной, но всё-таки согласился, не задавая лишних вопросов. Выслушав и записав подробности дела, он подозвал лекаря к ней на вахту и направился в кладовку, чтобы достать всё необходимое, сверяясь со своим блокнотом. Теперь же Тома в одиночестве стоял на том самом высоком холме острова Рито, где тысячи лет назад была возведена статуя Электро Архонта, и осматривал установку для фейерверков, которую он доставил сюда из поместья Камисато на своих плечах и попутной телеге. До Нагонахара ему, конечно, было, как до Селестии, но всё-таки в салютах Тома что-то понимал и просьба Ёимии запустить определённую комбинацию не вызвала у него особенных затруднений, пусть он и не мог найти ответа на вопрос, зачем он это делает, когда единственной его потребностью сейчас был крепкий и спокойный сон. Желательно со здоровой и счастливой Ёимией рядом. Внезапный шорох за спиной заставил Тому резко обернуться и стиснуть в руке машинально призванное копьё, но, присмотревшись, он заметно расслабился и тут же помахал рукой в знак приветствия — ничего криминального, это всего лишь Люмин наблюдала за ним с другой, более крутой стороны холма, только выглядела она как-то странно и помято, и на его жест так и не ответила… Впрочем, не так уж оно и важно, вполне может быть, что у путешественницы были свои причины встречать рассвет в таком месте и не возвращаться за Паймон, совершенно уже сходившей без неё с ума, — меньше всего управляющему хотелось задаваться ещё хоть какими бы то ни было вопросами. — Не место мне всё-таки в этом мире, — едва слышно прошептала Люмин, наблюдая за тем, как Тома разрабатывал ещё не подключенный к цепи рычаг. — И отнюдь не потому, что это с ним что-то не так… Зажмурившись до боли, она отвернулась к обрыву, и в этот же момент рассветную тишину пронзил первый взрыв. От резкого звука Тарталья замер, едва занеся ногу над трапом, ведущим на корабль, чем тут же вызвал недовольный оклик со стороны Панталоне, который, впрочем, едва расслышал. Парня упорно не покидало ощущение смутной тревоги, точно он должен был сделать здесь ещё что-то, но забыл или, скорее, и не подумал об этом, а тот факт, что даже Люмин не пришла его проводить, только упрочивал это чувство. На появление Ëимии Чайльд не рассчитывал, да и, в общем-то, не особенно за неё волновался. Пусть вчера вечером он и не застал Нагонахару в её семейном магазине, за все подарки для родни Аякс рассчитался с её отцом, а для самой девушки оставил записку, в которой уверял, что сделка прошла хорошо, никто ничего не забыл, а мешок с оникабуто остался незамеченным. Но что это, чёрт побери, за взрывы?.. Только подняв голову, Тарталья сообразил, это были самые обычные фейерверки, которые просто запускали где-то неподалёку, но тем больше вопросов у него, впрочем, возникло. Кому вообще могло прийти в голову устроить салют при солнечном свете, пусть даже и ранним утром?.. Послав Панталоне куда подальше, но всё-таки поднявшись на борт, Чайльд снова посмотрел на небо, вдребезги разорвавшееся на его глазах на ало-голубые осколки и обагрившее море своим смазанным отражением, отчего в сердце юного Предвестника кольнуло так сильно, что он не выдержал и отвернулся, закусив губу. Это было, пожалуй, одновременно самым прекрасным и жутким, что Аякс когда-либо видел в своей жизни, и едва ли он в состоянии был объяснить хотя бы самому себе, почему он так решил. А впрочем… «Ёми?..» Взгляд Тартальи резко метнулся к уже начавшему удаляться холму со статуей Архонта, лучше прочих подходившему на роль пусковой площадки для фейерверков, но знакомого силуэта он там не увидел — на вершине стоял лишь какой-то парень, один-одинёшенек, и, казалось, смотрел прямо на него, хотя едва ли такое было возможно в силу расстояния. Да и кто он такой? Странно это всё… И так больно, больно, больно... Почему? Отчего?.. Запершись в своей каюте, Чайльд неровно выдохнул, срывая пиджак, и поклялся самому себе, что отпуск, который он возьмёт по возвращении, будет уже бессрочным. И он ни на мгновение больше не оставит Люмин. Но прощальный фейерверк ещё нескоро сотрётся с его сетчатки.