Отзвуки перламутра

Там, в глубине, возле самого дна, В ночь уходит последний трамвай — Ну, а нас ожидает корабль! Сергей Калугин

      Если подумать, развлечений в городке всё-таки хватало. Весенняя ярмарка на площади перед мэрией. Кинотеатр под навесом в парке, куда изредка завозят ленты из Фьеста. Новинки, конечно, — то есть выпущенные не позднее прошлого лета.       И танцплощадка, где свежий человек — событие. Как, например, она.       — Знаешь, я чувствую себя какой-то Русалочкой. Ещё чуть-чуть, и они просто отвалятся.       — Хм-м… Я вижу, на танцах могло быть и лучше?       — К чертям танцы.       — Дейзи!       — Собачьим, Рут.       Это Дейзи выговорила с редким удовольствием.       До сегодняшнего вечера её бесило, что полгода жизни в Пристин-Энде были потрачены на обучение одиннадцати детей, свободно помещавшихся в один класс старенькой школы. А также на истребление плесени и мокриц в углах съёмного дома. Когда жить, в конце концов?       Полгода выходные туфли лежали в коробке наготове, смирно ожидая своего часа. Ярко-красные, лаковые, купленные, кажется, сразу после пансиона — в пику тамошним строгим правилам.       С каким воодушевлением она выжидала час, когда удастся блеснуть…       А теперь проклятые трёхдюймовые каблуки цокали по деревянному тротуару набережной. И если слёзы не текли из глаз, то лишь оттого, что было стыдно перед Рут, идущей бок о бок.       У подруги была надёжная работа в «Колоколе» (одном из трёх городских кафе, не считая паба), чуть выпуклые сливовые глаза и неисчерпаемый запас суеверий.       — Дейзи…       — Никогда. Больше. Лучше до ста лет просижу в школе и останусь старой девой.       — Ох, моя милая! Ну-ну-ну, будет, ещё квартал, и ты дома… Вот, мы ведь даже пошли короткой дорогой… Хорошо, что пока не совсем стемнело, а то я бы не рискнула идти ночью мимо причала!..       — Что, опять какие-то здешние сказки?       Дейзи с непонятной тревогой ощутила, что до сих пор не сделалась в городке своей.       — Так позапрошлой осенью старый пьянчуга Рой Блау навернулся оттуда в воду, да сразу и пошёл ко дну. С тех пор и говорят — нехорошее, мол, место…       — Но ведь я не пью! Ай, — Дейзи стиснула зубы и зашипела. Как так, все же носят туфли на шпильках? И ничего?..       Не хотелось представлять, в какие кровавые лохмотья, наверное, превратились пальцы ног. Но местные побасенки раздражали ещё сильнее.       — Вот я и говорю, ты против наших будто святая, — хмыкнула Рут. Губы её были тронуты помадой свекольного цвета. — Не пьёшь, даже этот яблочный компот, на танцы не ходишь. С нашими разбойниками возишься, которые за лето все буквы забудут… Живёшь вон одна… Кто знает, ты не местная, может, потому оно тебя и не трогает.       — Что? — У Дейзи на миг похолодели лопатки.       — А вот то, — приятельница понизила голос. — Старик Блау тогда повадился ходить на причал по вечерам. И вроде не хочет, аж ноги заплетаются — а идёт, и бутылка в кармане. Сядет и сидит. Месяц туда таскался, наверное, а потом раз и… Кто говорит, оступился, а кто — сам в воду сиганул…       Дейзи недоверчиво пожала плечами.       — Ты слушай! — Рут размашисто ускорила шаг. — С тех пор и пошли эти слухи: мол, ты и не захочешь, а в воду бросишься. Я-то каждый раз тут бегом пробегаю…       Лодыжка вильнула, и из глаз просыпались искры. Нет, это было выше сил.       — Ой, ты что творишь?..       Дейзи остановилась. Стряхнула туфли (чуть не завопила, как от старинного пыточного сапожка) и начала стаскивать чулки.       — Дейзи, т-ты…       — Ополоснусь немного, а то не дойду. — Наблюдать за ужасом на круглом лице Рут было бесценно. — Да не бойся, в воду уж как-нибудь не брошусь… Доброй ночи.       Рут осуждающе покрутила головой. И боязливо заспешила прочь. Но всё-таки оглядывалась на то, как Дейзи — в своём незабудковом платье, с копной светлых, длинных, старательно уложенных локонов, со злосчастными туфлями и измочаленными чулками в руках — босиком уходит на край причала.

* * *

      Пристин-Энд, этот мокрый и смиренный угол, стоял на обширном пологом холме в устье Ноллэя. Всему его населению — то есть неполной тысяче жителей — не составляло никакого труда знать друг друга в лицо; новый человек появлялся в городке крайне редко. Во всех смыслах, ибо детей в последние годы тоже рождалось не сказать чтобы много. Те, кто ещё дерзал ждать от жизни большего, уезжали в крупные города. Например, Фьест, что лежал южнее, или Тессертон.       Поэтому школа в городке была единственная — такая же старая, пропитанная сыростью и запахом водорослей, как все остальные постройки.       Одна была и церковь. Шпиль её выдавался над крышами, заметный с любой улицы, даже самой отдалённой. Пожалуй, её можно было назвать тем главным, что объединяло местных жителей, как во всякой глубинке. Горожане, особенно немолодые и семейные, посещали её ревностно, будто перед концом света. И на службах, кажется, даже по-гусиному высматривали друг друга со скамей: пришёл ли сосед?       Немудрено, что ко всякому чужаку в Пристин-Энде поначалу относились с нескрываемым подозрением. Однако снять жильё здесь стоило сущие гроши.       — Молодых у нас совсем, считай, не бывает: кто же захочет осесть в такой дыре? Вот и возьмёшь любые деньги, если дают, ещё и примешь за счастье… — На купюру, тем не менее, хозяйка долго и тщательно щурилась из-под очков. Вручая Дейзи ключи, она без умолку болтала. — А я съезжу-ка в Хоулберри, к дочери, они там с мужем… Кстати! Вы же одиноки, не так ли?       Дейзи кивнула.       — Тем лучше. Поверьте, я бы в жизни не сдала дом какой-нибудь легкомысленной особе… Итак, ни единого постороннего человека, и будем друзьями!       Дом был одним из старых, слегка причудливых зданий у самой речной воды. В таких домах, даже когда город накрывала нечастая жара в начале лета, всё равно оставалось зябко, тенисто и порой неуютно. Каждая капля из крана, падающая в умывальник, разносилась подобно гонгу.       Впрочем, новое жильё обладало и своеобразным очарованием. К примеру, Дейзи нравился флюгер над острой башенкой крыши. Позолота давно смылась, но ветер исправно поворачивал стрелу.       Флюгер изображал морского конька.

* * *

      Мокрая поверхность досок блаженно холодила босые стопы. А вода, невзирая на поздний час, даже не ощущалась чересчур ледяной. На потревоженной поверхности расходились круги, и точка, куда Дейзи упёрлась неподвижным взглядом, размывалась, переставала существовать.       Ей казалось — она облачила ноги в саму реку, как в свежие, только что вынутые из комода чулки. Сегодняшние погибли безвозвратно, и эта мелочь царапала вдобавок к прочим досадам.       Вниз смотреть не хотелось. Конечно, кровь. Хорошо, что в воде её не видно.       Что-то плеснуло ярдах в десяти от берега. Рыба?..       «Не город, а сплошное отчуждение».       Эта мысль кольнула Дейзи внезапно, как осознание, спустя полгода с приезда.       «Даже время здесь идёт по-своему. В детстве я слышала страшные истории о городе, что был осаждён без малого три года, и мне почему-то казалось — всё это время в нём стоит нескончаемая зима… А здесь, в Пристин-Энде, какая-то вечная осень».       Всплеск повторился — уже всего в двух ярдах.       Дейзи почудилось, что над водой мелькнула рука.       «Неужели кто-то тонет? — Про себя она обмерла и растерялась. — Я же не смогу никого вытащить! Звать на помощь? Да кто сюда придёт, на этот несчастный причал? Но, с другой стороны… нет, что-то не так. Тонущего можно было бы заметить раньше… или…»       Нечто продолговатое и тёмное прошло совсем близко к поверхности — плавным, слитным движением.       Оно задело ноги Дейзи. Холодное, даже вроде бы скользкое… Та, взвизгнув от ужаса и отвращения, немедленно выдернула их на причал, взметнув фонтан брызг. И отползла подальше от края.       Стёртые ноги… Вспомнились россказни про акул, охотно приплывающих на запах одной-единственной капли крови. Бр-р… Бред! Откуда акулам взяться в реке, хотя здесь и недалеко до моря?       И эта рука, которая попросту не могла появиться из воды так внезапно!       Дейзи стала подниматься, отряхивая платье и рассеянно прижав снятые туфли к груди. Она с растущим неудовольствием обнаружила, что ноги мерзко дрожат: её в жизни никто не называл трусихой. Или причиной была всё-таки вечерняя прохлада?       У края причала колыхался какой-то тёмный предмет. Не то причудливая плавучая кочка, не то бочонок, обросший водорослями. Дейзи всмотрелась в него — и из слабого любопытства, и просто чтобы успокоиться, сосредоточившись на настоящем, видимом…       Дальше она не помнила ничего. Только свист в ушах от бега и собственное дыхание, как у запалённой лошади. Только каждый камушек, впивавшийся по пути в босые ноги. Только ключ, три раза провёрнутый в замке старой — и, о боже, какой хлипкой! — двери.       От хлопка закачалось на стене фаянсовое блюдо. Вкусы хозяйки были старомодными.       Дейзи зажгла электричество, сползла спиной по двери и заплакала от пережитого страха. Она заметила, что сжимает в руке нечто лаково-гладкое, угловатое.       Ах да, туфля. Левая.       Правой она изо всей силы запустила в предмет на воде и, кажется, промахнулась.       Дело в том, что на второй, внимательный, взгляд эта вещь оказалась не растением и не бочонком. Она была головой — человеческой или, скорее, очень похожей на человеческую. В этом самом «очень» и крылся, как почудилось Дейзи, главный кошмар. Потому что голова любой целлулоидной куклы — глупая, круглая, с по-детски преувеличенными чертами — бывает жутковата, особенно ночью, но с человеком её всё-таки не спутать…       И, кроме того, глаза неведомой жути определённо смотрели прямо на неё.