Отзвуки перламутра

      Край неба над заливом перетекал из прозрачно-золотого в малиновый, плавно, будто акварель. Осень казалась пока лишь затянувшимся концом лета.       Робин то и дело откусывала местный фрукт — зелёная кожура, красная мякоть. И говорила, говорила без умолку.       — Дейзи, это просто сказка, до сих не верится… Но видела бы ты, что тут творилось, когда мы узнали! Мамита у себя не отходит от телефона, всё пытается дозвониться то в Пристин-Энд, то до кузенов. Телевизор работает круглые сутки, и эти новости… Бен хотел уже рвануть прямо туда, хорошо ещё, что ты… Конни! Консуэло, оставь Шерифа в покое! Ты ведь помнишь, что это на завтра?.. Говорю же, несколько месяцев прошло, а как сейчас…       Четырёхлетняя девочка, загорелая, с чёрными косичками, пыталась украсить огромного бело-рыжего Шерифа гирляндой из жёлтых бумажных цветов. Тот, вероятно, привык считать несмышлёным питомцем её — и поэтому сидел терпеливо, свесив розовый язык.       — Да я гляжу, у тебя сущий ангел, а не пёс, — не без восхищения заметила Дейзи.       — Ну да. И вдобавок не трещит без передыху, как наш незабвенный Каспар, — хмыкнула Робин. — Правда, слюни распускает…       Сама она больше не носила кос. Её каре казалось лаковым, каким-то деревянным. Повзрослев, двоюродная сестра сделалась ещё больше похожей на южных туземок, чьих потомков хватало в этих краях.       — А помнишь, как ты его говорить учила?       «Ещё бы, Робин, — отозвалась Дейзи про себя. — Ещё бы».       — Кого? Каспара?       — Ну не Шерифа же. И он у тебя, кстати, делал успехи, — хохотнула Робин. — Выходит, ты уже тогда была прирождённым педагогом…       — Да ведь и ты увлекалась языками, — подхватила Дейзи. — Брала уроки у той милой старушки… мисс Юрьефф, кажется?       Робин с лёгкой грустью покачала головой.       — Увы, её не стало весной. Но она молодец, прожила чуть не до девяноста… Знаешь, иногда я жалею, что всё откладывала зайти к ней. Одни дела, другие… А те стихи, надо же, я до сих пор помню…       — Про синий плащ?       — Ага. И про портрет. — Она слегка нараспев произнесла две раскатистые строчки.       «Когда-нибудь я тебе всё расскажу, Робин. Но не сейчас. У меня ещё есть надежда. Пусть даже нет ничего, кроме неё».       — Так какой завтра, говоришь, праздник?       Робин хлопнула себя по лбу.       — Ах да, точно, ты же теперь должна знать… Завтра День Предков, не слышала? Карнавал, всё такое. Как хочешь, но мы не имеем права это пропустить!       — Что, какой-то местный культ? — Она насторожённо хмурилась. Как подсказывал опыт, от незнакомых традиций можно было ожидать всякого.       — Ну ты даёшь, Дейзи Дженьюари Ривер! Да здесь это, считай, главное торжество! Я уж молчу про наших соседей, с тамошними обычаями они каждый раз делаются просто локо… Кстати, насчёт обычаев: правда, что в этом пропахшем рыбой Пристин-Энде водились… ну, странности? Даже в церкви?       — Ничего особенного, — откликнулась Дейзи (наверное, излишне бодро). — Всего лишь какие-то местночтимые святые… Хотя выглядело забавно, да.       — И всё-таки не могу понять, — глубокомысленно заявила Робин, краем глаза следя за маленькой Конни. — Стоит себе городишко, никого не трогает. Потом оттуда, как по команде, вдруг начинают бежать жители… Как будто знали… А потом целый огромный холм просто берёт и сползает к чертям в море?! Со всеми домами, с церковью!.. Подумать только, если бы ты не успела… — Она содрогнулась. — Или взять маяк… ты ведь знаешь, что там случилось?       — В Лёссе? — Дейзи замерла в неясном предчувствии. — Но ведь писали, деревня пострадала меньше?       — Да, но всё равно какая-то чертовщина. Мистика… Говорят, был сильный шторм, такой, что волны окатывали башню до макушки. И вот, — Робин понизила голос, — кто-то видел там человека. На маяке.       — Что?!       Ложка, зазвенев, упала на пол веранды.       — Да, вообрази, какой-то чокнутый. Вцепился в перила, как клещ. Не хотелось бы знать, зачем нелёгкая понесла его на маяк, да ещё именно тогда…       — Кто же это был? — глухо спросила Дейзи.       — Человек как человек, — пожала плечами Робин. — Попробуй разгляди… В чём-то тёмном. Нестарый, видимо.       — А… потом?       — «Потом», эх… Там никто не смог бы к нему подобраться, это полное безумие, по скалам, в такую-то погодку… И в один момент беднягу просто оттуда смыло. Как языком слизнуло. Словом, жуть. Последний день Помпеи, да и только… У тебя, Дейзи, не ангел-хранитель, а натуральный локатор. Консуэло! Иди скажи папе, что гараж подождёт, наконец!       В глазах пестрело, как никогда. Казалось, что по улице движется гирлянда, сплетённая из всевозможных цветов, и сумерки ничуть не приглушали красок. Фиолетовое, жёлтое, оранжевое, пунцовое сменяло друг друга, изредка в процессии вспыхивал чей-то белый наряд — как крылья голубки, — но ярких цветов было несравнимо больше. Среди этой пёстрой, вполне праздничной толпы Дейзи наверняка выглядела монашенкой. Слишком белокожая, в довольно скромном платье цвета морской волны, со свечой в руке.       «Подумать только, ведь всё это, в сущности, о смерти. И — так ярко, так жизнерадостно…»       Вереницы и хороводы огней растянулись на весь Фьест.       «Не только, — сама себе возразила Дейзи. — Это… о памяти».       …Уже вторая её неделя в этом городе подходила к концу. Тессертон не задержался ни в голове, ни в сердце — там всё было слишком привычным. На полгода Дейзи попросту выпала из жизни; или, вернее, жизнь словно убрали в коробку, как туфли не по сезону. Она обустраивалась. Работала. Что-то покупала. Пару раз даже виделась с подругами по пансиону… И только по вечерам ловила отголоски своего настоящего. Ловила тщательно, чтобы поклясться: этого она не позволит себе забыть. До самого мимолётного воспоминания, до мельчайшей песчинки под веком.       От Тессертона у неё осталась тетрадь в сто листов — в твёрдой зелёной обложке.       «Чувствовать тебя на расстоянии — куда сложнее, чем когда-то наивно представлялось. Я так и не знаю, где ты, не знаю, жив ли ты. Порой я впадаю в детскую ярость от невозможности ускорить хоть что-нибудь, сдвинуть в нужную сторону. Иногда меня берёт страх, что застряну в этом городе до конца жизни, смирюсь, свыкнусь с ним…       Только дай мне знать! Когда я доберусь до моря (звучит, как будто я древний завоеватель) — прошу, постарайся отыскать меня как можно скорее. Пойми, что я рядом.       Не могу разобрать вчерашние записи. Забавно: похоже, у меня вконец испортился почерк. Как у всех, кто много пишет…»       К заливу Дейзи приходила с первого дня, рано по утрам. Поначалу она бродила вдоль кромки прибоя, дальше и дальше, потом поняла, что целиком океанское побережье всё равно не исходить. Облюбовала место у небольшого мыса. И играла на окарине — все мелодии, которые успела подобрать в Пристин-Энде.       С синей лаковой дудочкой она теперь не расставалась.       «Дай мне знать. Сразу, как почувствуешь. Дай мне знать!»       …Кругом не было просвета от вездесущих бархатцев, жутковато-весёлых кукол, лиц, выбеленных и раскрашенных чёрным вокруг глаз, цветов в волосах, голых плеч, полосатых накидок и шалей, широкополых шляп, пышных юбок, звенящих браслетов… На углу расположились музыканты: гитара, труба, скрипка и барабан. Смуглая женщина средних лет с орлиным носом и глазами-маслинами пела низким, мягким голосом. Почти как у Эвелин Гёльди.       Робин придержала за руку Конни, остановилась и Дейзи. Певица поводила полными руками, покачиваясь в такт. Музыка казалась тяжеловатой; в ней проскальзывал тот же торжественный надрыв, что в военных и траурных оркестрах, но здесь дробь звучала как-то щеголеватее, а медь — чище.       Тысячи огней наводняли улицу и берег.       «И пока ты поёшь для меня — я буду жить, я никогда не умру…» Пока ты поёшь, да…       Она вспомнила пёстро украшенный праздничный алтарь в доме кузины. Кроме прочего, Робин поставила в уголок фото соседки, старой актрисы. Подумав, Дейзи, как умела, изобразила ещё двоих. Длиннолицего грустно-смешного джентльмена в коричневом костюме — и худенькую, по-старинному одетую рыжеволосую девушку.       — Дейзи! — раскрашенная Консуэло хитро протиснулась под локоть. — Тиа Дейзи, я видела у вас рыбку, она така-ая красивая… Покажете? Пожалуйста! Ой, а где она?..

* * *

      Та, прежняя она, несомненно отправилась бы на пирс. Тот, каким он был тогда, — пошёл бы искать её следы именно там, среди нарядных лодок. Но это была уже другая осень. Другой — хоть и наконец-то правильный — город. Другая музыка.       Яро и так порой казалось, что из таинственных трещин мироздания всякий раз вместо него возвращается кто-то другой. Что Пути обязательно, неумолимо забирают некую его часть, и разрыв становится всё глубже. Так каждый редкий человек, кто хоть раз имел дело с детьми моря, несёт в себе их зов, — но сумеет ли вовремя откликнуться?..       А сегодня в Городе-у-моря к тому же был праздник, и мелодии — громкие, чересчур резкие и кричащие, призванные скорее заглушить чужой голос, чем призвать — разносились отовсюду. Иногда они были живыми, иногда — лишь призраками, запертыми в загадочные сетчатые коробки. Впрочем, незаметнее они от этого не делались.       И эти огни везде, в каждой руке!.. Неизвестно, что сбивало с пути больше, — музыка или они.       Наверное, всё-таки сами люди. По сравнению с Городом-на-холме, лишённым последнего благословения и стёртым с лица земли, этот был просто огромен. Толпы двигались по улицам, и был только один способ стать незаметным — сделаться человеком. Хотя бы на вечер.       Пару обуви — достаточно большой, но не особенно удобной — Яро одолжил у одного из гуляк, мирно уснувшего на скамейке пирса. Тот собирался спать не меньше, чем до утра. Здесь, в большом городе, пусть и в сумерках, ходить босиком было бы слишком рискованно. Плащ с капюшоном и осыпавшимися блёстками, каких обычно не носят, он нашёл и спрятал ещё днём.       «Людям иногда нужны особые дни, чтобы собираться вместе. Может быть, в такие дни люди забывают о своей хрупкости… Ведь так, Дей Зи?»       Толпа, однако, не нравилась Яро. Нет, она не была враждебной. Но если там и возможно было что-то уловить, то с величайшим трудом. Его успели трижды нечаянно толкнуть, несколько раз зацепить плащ, по крайней мере двое прохожих наступили на ногу, а один прокричал в ухо непонятную фразу. Кружилась голова, слабело равновесие, огоньки троились в глазах. Дей Зи, Дей Зи…       Четверо шествовали прямо на него, неся крытые носилки с восседающей на них закутанной фигурой. Те плавно покачивались на ходу, будто корабль.       Одежда стесняла его, к тому же Яро начал прихрамывать из-за проклятой чужой обуви, поэтому не успел увернуться. Ладони ударило снизу, упруго подбросило, обожгло. Он увидел мостовую — здесь, в старом парке, она состояла из непритёртых друг к другу серых булыжников.       У обочины, в неглубокой щели, лежал округлый предмет. Яро кинул к нему руку раньше, чем понял, что это — и уж намного раньше, чем поспешил вскочить, чтобы ненароком не затоптала вереница гуляющих. Сама находка избежала этой участи каким-то чудом.       Это была синяя глиняная игрушка. Маленький, невзаправдашний мир, что умел петь под чужим дыханием, как настоящий.       Это была Дей Зи.

* * *

      Старухе за прилавком было, не иначе, лет под сто. При этом на её седых волосах с прочернью, собранных в неаккуратный узел, не без кокетства сидел украшенный цветами котелок.       С кузиной Дейзи давно разминулась. В глазах рябили камни мостовой: долгое время она смотрела под ноги, отчаявшись найти окарину. Но та, видимо, была потеряна навсегда.       «Ведь это всего лишь глина. Краска и глина, ничего священного. Почему даже сейчас я не могу просто веселиться вместе со всеми? — Дейзи растерянно оглядывалась на прохожих, представляющих собой то ведьму в десятке ожерелий, то важный скелет с цилиндром на голове. — Или, может, для этого надо было родиться и вырасти здесь?..»       Торговка сладостями негромко, мерно бормотала.       — Это тоже одно из Её имён… Всё рождается из его вод, всё возвращается в его воды… Иначе отчего они так солоны? Море разрушает и дарит, и ничего никогда не забывает. Смерть — и вечное обновление… Хорошо знать, что однажды море придёт за тобой…       Её коричневые морщинистые руки оправляли бесчисленные кружевные салфетки, на которых грудами был разложен товар. Главное лакомство праздника: черепа из желтоватого тростникового сахара, затейливо раскрашенные цветной глазурью.       Нечто подобное про воды однажды, увлёкшись, вещал Конрад Забриски. Но те слова выглядели далёкими от него, насквозь книжного. Старуха в котелке говорила будто сама с собой, под нос, — и это не казалось Дейзи нарочитым. Словно так и должно быть.       Поколебавшись, она протянула деньги за один весёлый черепок. Торговка пересчитала монеты. Чуть усмехнулась запавшим ртом…       Уже пройдя несколько лавок, Дейзи заглянула в пакет. Оттуда на неё воззрились две пары глазниц, расписанных по краю розами. Похоже, старуха обсчиталась.       Она развернулась и зашагала обратно, чтобы добавить мелочи. Но найти нужный прилавок теперь было не так-то легко. Ну и что делать со вторым черепком? Угостить Робин? Племянницу Конни, которая и так сегодня блаженствует по уши в сладостях?..       — …Зи…       Нечто коснулось её, как конец мелькнувшего серпантина. Больше оно напоминало отчаянный вздох, нежели хоть сколько-то внятную речь.       Камни под ногами стали вязкими.       Её окликнули. И это Дейзи не расслышала в густом карнавальном гуле — почувствовала всем существом.       — Дей… Зи…       Закричав, она рванулась через толпу, как сквозь волны.       Голос, отдалённо схожий с человеческим, достиг её теперь наяву.       Кто-то, страшно хромая, пробирался навстречу — гораздо медленнее, чем она. Собирал рукой у горла увядший, потерявший всякий вид маскарадный плащ с разорванной полой. Другая рука сжимала горстью тёмный неразличимый предмет.       Дейзи сама потянулась откинуть глубокий капюшон: кажется, бледные до голубизны пальцы не разжимались.       Раздался короткий звон о мостовую. В следующий миг, неловко попытавшись обнять её и не преуспев, Яро сполз на колени.       …Здесь, на краю пирса, фонарь часто, подслеповато мигал, почти не разгоняя полутьму. Но это было, пожалуй, к лучшему.       — Дей Зи… — Яро виновато дотронулся до своих узких губ. — Я почти… разучился. За это время.       Он и правда говорил с трудом, срываясь то на шипение, то на воркующие, гортанные переливы.       — Ты нашёл меня. Были дни, когда я не могла и мечтать…       — Я всё помню, каждое слово, просто… выходит плохо. — Его горло сосредоточенно двигалось. — Я долго разговаривал… по-другому.       — Так ты нашёл их?! — встрепенулась Дейзи. — Ну, других таласси?       — О, да. Теперь они рядом.       Яро медленно, осторожно водил ногами в воде. Если Дейзи не померещилось, на них проступала кровь.       Там, посреди оживлённой улицы, он на несколько секунд, показавшихся ужасно долгими, потерял сознание. Боль или непривычный воздух не были тому виной — просто на него со всех сторон навалился город. Кто-то из прохожих помог Дейзи поднять его, устроить на скамейке. «Классный грим», — жизнерадостно заметил другой. Неожиданное внимание становилось опасным, и Дейзи поспешила отвести Яро в тенистый, не столь людный угол парка. А потом и сюда.       — Смотри, — он внимательно следил кончиками пальцев лаковые бока окарины. — Она треснула… Жаль.       В синей с разводами твёрдой глине действительно виднелась будто тоненькая, шершавая нитка.       — Это пустяки, — Дейзи всё боялась отпустить его, придерживала за плечи. — Такие пустяки…       — Знаешь, они говорили, что я… я всё сделал, как надо. И что ты… — Яро запнулся, сжал её руки. — Нет, я пока не знаю, как это сказать. — Он умолк и, словно когда-то, сложил ладони раковиной. Затем ему, похоже, пришла в голову удачная мысль.       Он поднёс к губам окарину. Та отозвалась чуть хрипловатой, но всё-таки различимой трелью, тихой и нежной.       — Это… мир? — шептала Дейзи, обращаясь как будто не к нему, а к тёмной воде, к дрожащему отражению фонаря, ко всему сегодняшнему необыкновенному вечеру. — Мир так звучит, верно? Ты сам это слышал?..

* * *

      «Это последняя запись в моём дневнике. Я даже не буду отмечать дату; скажу лишь, что ноябрь в нынешнем году стоит странно тёплый для Пристин-Энда. О ты, человек, который однажды найдёт эту книжку между страницами моих же смешных сочинений, — каюсь, я нарочно запрятал их в самый задний ряд библиотеки, — прошу, не пытайся искать меня и вообще каким-либо образом истолковать мою судьбу.       Что ещё? Я принял решение: я не стану больше писать. Уже долгое, долгое время меня зовёт что-то гораздо большее. И, кажется, сегодня я наконец вплотную приблизился к его пониманию. Боюсь, человеческие слова тут бессмысленны, — но мне достаточно и того, что Юмм этому рада, как никогда…       Ах, да. Не печалься, дружище Барри. Твоё стремление к сияющим маякам, — как бы они ни были прекрасны и чем бы ни оборачивались, — именно оно заставляет тебя благоразумно оставаться на берегу. Это не хорошо и не плохо — это просто есть. Передай мой поклон госпоже Д.       Я знаю: вот-вот произойдёт Нечто. Может быть, оно в корне перевернёт мою природу — не так ли меняют нас любые судьбоносные явления? — и привычные мне языки насовсем утратят власть надо мной и предметами. Но я уверен в одном: скоро всё будет хорошо. Так, как должно.       В бессолнечный туман пустых кварталов       Сбегая прочь от вымысла сетей,       Я ужасался прямизне путей       И суетной тщете любых финалов.       О, сны! Среди дельфинов и нарвалов,       Протеевых чудовищных детей,       Вы жизнь дарили множеству затей,       Как духам запечатанных фиалов…       Остатки грёз рассеивало утро,       И покидало разум в свой черёд       Всё, что тревожит сердце и зовёт,       Как отзвуки былого перламутра.       Лишь моря песнь владеет им сполна —       Та, что древней и города, и сна».

К о н е ц