Улыбка.

«От улыбки станет всем светлей…»

      Музыка чужой страны, точно диск в старинном граммофоне, играла в голове по кругу. Она пугала, путала, заставляла еще оставаться в сознании и пытаться соображать, где явь, а где лишь глюки воспаленного воображения. Эта параноидальная мысль об улыбке медленно убивала, заставляя… Нет, ничего. Он не будет плакать.       Кажется, пластинка в его голове трескается, музыка в единственном уцелевшем кусочке играет скомкано, едва удается разобрать слова:

«И она еще не раз к тебе вернется!»

      Пока возвращается лишь удар чужим ботинком где-то на уровне почек. Это не слишком больно, чтобы напоминало перелом, но живот от удара сковывает неприятным спазмом, приходится вновь сложиться пополам, чтобы защититься хоть немного.       Эти хулиганы никогда не били по лицу, никогда не ломали пальцы рук — это слишком видно, это заметят и пойдут слухи. Потому они отбивают почки, ломают рёбра, оставляют противные синяки на животе и липкие отпечатки на бёдрах (Ликс с ужасом тогда понимал, что пусть эти ребята и были против его ориентации — сами не упускали возможности войти в его бледное и тощее тело).       Ты ничего не скажешь, ничего не сделаешь, оттого Феликс просто натягивает мешковатые джинсы и толстовки, чтобы те не открывали очертания бинтов, следы зеленки и йода. И натягивает ту самую завораживающую улыбку, в которую легко влюблялись девочки. На столько легко, что их одноклассники, обделенные этой любовью, приходили и часами избивали парнишку в старом туалете в крыле, что было уже два года закрыто на ремонт, но никак не ремонтировалось. Зато у директора машина новая, дом, вроде, за городом купил. Повезло человеку с должностью, ничего не скажешь.       Привыкать к таким избиениям приходится долго, но в какой-то момент удары уже не кажутся страшными, в какой-то момент улыбка на его лице въедается так, что стереть не выйдет — проще лицо целиком отодрать и новое приклеить, но тогда Ликс попросит не клеить, а дать ему пистолет, чтобы прекратить все эти гонки и попытки выжить. Ему уже так не хочется в это играть…       О, воспоминания невольно подкидывают картину: вот он, избитый полностью, с кровью на лице, с разодранным свитером и хромающий от чужого вторжения в нежное нутро, стоит перед родителями. Почти плачет, но не кидается жаловаться. Тогда мать отчитывает его за испорченную вещь, отец причитает о необходимости сдерживать гнев, но никто не уточняет, кто был зачинщиком драки. Тогда паренек понимает, что им по крупной части то и плевать… Пусть, он не будет спорить, только пойдет работать в какую-то цветочную лавку. И выкрадет из кабинете директора личное дело, а после исчезнет из города.

*****

      Новое место, новые порядки, новый круг общения, но все так же по-старому — избиения. Здесь учится какой-то мальчишка, участник группы, в которую Феликс проходил и прошел пробы, в которую его взаправду взяли! Пусть и Хенджин (тот самый парнишка) его за это и ненавидел.       Светловолосый юноша с сияющей но такой лживой улыбкой покинул аудиторию, только что сдав свой последний летний экзамен, впереди небольшой отдых, время, которое он посветит тренировкам и постарается все же наладить отношения со всеми участниками группы. А сейчас, сжимая в руках зачетку, полностью заполненную на отлично, закинув рюкзак на плечо, он уже поднял ногу для шага, в красках представляя, как будет взахлеб рассказывать о своих успехах родителям по телефону. Он ведь так и не сказал, куда уехал, пропав из их жизней… Только вот со спины резко окликнули и Ликс крутанулся на месте.

Ученик с параллели подозвал ближе, встревоженно

стоя возле входа в мужской туалет.

      — Что-то случилось? — улыбка парня все так же царапает лицо, вжившись, точно пришитый кусок кожи, только даже через нее видны крупицы обеспокоенности: его хватают за плечи и болезненно вталкивают внутрь… Феликс с внутренним ужасом услышит четкий звук закрывающейся щеколды.       — Сейчас случится, — оказывается, в туалете находились еще несколько людей и все они обступили светловолосого, только вот дружелюбием от них даже не пахло.       Все находящиеся здесь были мужского пола, но от них исходила сильная энергия враждебности, искажая лица до безобразия.

Прошла секунда, вторая, третья…

      Ен Бок съежился под злыми взглядами, чувствуя, как липкий страх забирался под кожу, сдавливал грудь, отчего даже вздохнуть было трудно, не говоря уже о том, чтобы подняться на ноги. Но… Ему стоило бы предвидеть исход такого события, предвидеть, предугадать, и защитить себя, хотя бы попытаться, но было слишком поздно: от удара нескольких пар ног в грубых ботинках резко ударили по ногам, роняя на пол, после боль сковывает спереди под ребрами и сзади ровно по спине попадая, кажется, по самым почкам.       — Директор совсем свихнулся, раз принимает таких уебанов на учебу, но я, блять, вычищу школу от всех педиков, — хрипел один из нападающих, по ходу, главный в их банде… Феликс с болью осознает, что это Хенджин. Он решил отыграться прилюдно? — Я… Не… Позволю вам… Спокойно… Гулять… По нашей школе, — каждое слово сопровождалось сильным ударом ботинка по телу малыша (именно так он выглядел в данной ситуации), согнувшегося пополам и задыхающегося, давящегося воздухом, что попадал в сжатые от напряжения легкие.       Грубые подошвы каждый раз попадали в разное точки на теле парня оставляя противные метки, как оставляет насильник на теле жертвы… Их в конце подобало убивать и Ликс в какой-то мере об этом уже мечтал. Ребра, почки, поясница, да и не важно вообщем-то: боль от этого не стихала, а мальчик уже просто не запоминал, молясь на потерю сознания или хотя бы чувствительности.       Прекратив спустя минут десять, хотя Ли показалась эта пытка бесконечно долгой. И вот тот же главарь банды присел на корточки, чтобы схватить его за волосы на затылке и оттянуть голову назад, открывая взгляду итоги своих стараний: от кашля по губам текли слюны, смешиваясь с кровью, что текла из разбитого носа, нескольких ссадин на лице, а от падения и дальнейшего насилия глаза Феликса горели алым от полопавшихся в них сосудах.       — Понравилось?       Молчание.       — Я спрашиваю — тебе понравилось? — дернул за волосы, вынуждая ответить, но в помещении все также стояла тишина, если не считать хриплого дыхания, порой прерывающегося кашлем. Мучитель поднялся, кивнул своим и те встали за спиной жертвы, сводя ее руки за спиной и носом утыкая в обувь своего главаря. Но… Если учесть, всю сладость, всю боль, то Ли этого даже не заметил. Его, точно котенка, тычут лицом в пол, он что-то шепчет и тогда все уходят… Тогда его оставляют там одного…

Феликс выучил пару молитв, но даже начать их не может. Только улыбается сквозь темноту этой комнаты, в какую-то секунду заливаясь кровавым смехом.