200 плетей доверия

Где-то наверху зазвенели ключи, потом последовал протяжный скрип старых, ржавых петель, лестница осветилась тонким тёплым светом, и тёмный силуэт начал медленно спускаться. Тяжёлые шаги были так противны Феде. Он их узнал. Узнал эти злые, безжалостные шаги. Это вновь был Скуратов. С час назад покинул он темницы и, по всей видимости, Федя не до конца был уверен, отправился лично к царю, на собрание. Знал юноша, что точно подробно расспросил Гришка царя, о том, как казнить? Когда? Можно ли пытать? Али наоборот, сделать смерть быстрой, без допросов? Царь долго раздумывал, он даже сейчас, хотя и был почти уверен, немного сомневался в измене Федькиной. В итоге, спустя долгие минуты борьбы с собой и раздумий, Иван сообщил следующее: « Казнишь его завтра на рассвете. Вид казни выбери на свой вкус, а то я выберу самую лёгкую смерть для него из великой любви к нему. До казни он полностью твой. Бей, жги, режь, мне плевать, пытай как хочешь, но достань из него признание. Только не режь волосы его, не стерплю. Посмеешь тронуть кудри его угольные, тебя на его место в темнице посажу. А теперь ступай, я чертовски занят.» Оттого Малюта был счастлив, светился так погано от радости, спускался даже быстрее обычного, насвистывая какую-то столь противную Феде мелодию. Вот наконец показался он в коридоре, повернулся и поспешил к Басмановой темнице. С каждой секундой, что приближался свет и шаги частые, парню становилось все хуже. Он понимал, Грозный позволил этому псу все, юноше было так противно осознавать, что кто-то посмеет касаться его, его нежной кожи, оставляя на ней следы, кто-то кроме его любимого Вани. Ещё больнее было понимать, что Иван предал его, соврал, не сдержал свое слово. Он выкинул его как ненужную псину, выкинул, как мусор. Его окатила дрожь, когда тёмные глаза блеснули злобным огоньком. Федя сжался от боли, причиняемой кривыми осколками некогда целого, живого, любящего сердца. Они врезались в его плоть с жутким ощущением брошенности. Он знал, Скуратов будет долго над ним измываться. - Ну что ж, Федора, царь мне позволил все с тобой делать. Давай, начнём же играть, соколик. – зловещая ухмылка озарила лицо опричника, он усмехнулся и, достав ключ, открыл решётку. Федя прикованный к стене, как пёс на цепи, забился в угол, и, лишь раз глянув на Малюту, зарылся лицом в свои колени, по которым рассыпались его грязные, но все равно прекрасные смоляные локоны. Он вжался в каменные стены, будто желая стать их частью, надеясь, что это его спасёт. Но это его не спасёт, это ему не поможет. – Чего ты так испугалась, Федора? Тебе не хочется поиграть? Тебе не по нраву мои пытки? Это так прискорбно. – его ухмылка стала ещё более гнусной. – Ну и ладно, мне плевать. Твоё мнение меня не интересует. До рассвета я могу творить с тобой все, что мне вздумается, а после – посажу тебя на кол, думаю это лучшая для тебя казнь. – он медленно шёл к Феде, дрожащему, плачущему, молящему всех богов, надеющемуся, что это был страшный сон, но это было явью. Малюта был очень рад, он всегда ненавидел Фёдора и все пытался его убрать. Юнец очень ему мешался, был ещё той занозой в заднице. – Знаешь, а я уж не надеялся, что царь тебя хоть когда-нибудь казнит. Уж слишком много он тебе прощал оплошностей. Я все ждал когда же наконец, а он все приказа не даёт. Но видимо меня боги услышали, решили желание моё исполнить. - То не боги были,… а дьявол… - тихо прошептал заключённый. - Опрометчиво. Коли закрыл бы свой поганый рот, я может быть тебя бы пожалел, не так сильно пытал бы, да вот только бесишь ты меня чертовски, так что ты сам нарвался. – он подошёл вплотную и, присев на колено, поднял лицо мальчика. – Ты будешь молить о скорой смерти, сознаешься во всем, даже в том, чего не совершал, это я тебе обещаю. – он резко схватил Федю за волосы и швырнул его хрупкое тело в сторону. – Максим, готовь дыбы! Начнём допрашивать этого сученыша. - Прошу… не надо… - Федя рыдал, его голос был тихий, он глотал всхлипы, пытаясь не разозлить своего мучителя сильнее. Но тот лишь проигнорировал его еле слышную мольбу и принялся расстегивать цепь, предварительно связав его тощие запястья. Секунды тянулись так медленно, что неприятный ком подкатывал к горлу. Малюта был так противен Басманову. Он был совсем иным, ежели Иван. Ежели Иван его хватал за кудри, связывал, сурово угрожал, то приносило юноше несравнимое ни с чем удовольствие. Но когда подобное делал этот гнусный опричник, Феде хотелось блевать, это было так паршиво, чувствовать на себе эти холодные, потные, все в мозолях ладони, которые так грубо впивались в кожу. А Ваня, какие у него были ладони! Тёплые, сухие, гладкие, нежные, добрые и такие родные! Парень пытался думать хоть о чём-то хорошем, но это было невозможно. Скуратов, закончив с цепью, схватил Федю и потащил в пыточную, в свою «мастерскую», в свою обитель. Там было все готово: несколько свечей озаряли подвал тусклым светом, в центре комнаты стоял стол, на нем лежали ужасные инструменты: щипцы, плети, кнуты, хлысты, колья, иглы и многое другое - игрушек в арсенале у Гришки было много. Рядом с ним ещё один, но заваленный бумагами. За ним сидел Максим и ожидал дальнейших указаний. - Как думаешь, лучше идти по классике или дать нашей царице все самое лучшее? – ехидно улыбнулся Малюта, до одури ему нравилось видеть мечущиеся от страха зрачки Басманова. Он жадно выжидал, упиваясь ужасом мальчишки. – Что ж, раз ты молчишь, то будет по-моему. – он жёстко схватил связанные запястья и, зацепив их большим железным крюком, стал поднимать окаменевшее тело кравчего и разорвал на нем бедно-серую рубашку, оголяя плечи и грудь. Страх. Он окутывал с ног до головы, не давая спокойно вздохнуть. Руки ужасно болели под весом собственного тела. Да, Малюта сжалился над Басмановым, завязал руки над головой, а ежели б как должно за спиной – вывиха плеч юноша не избежал бы. Но даже так висеть было чертовски неприятно. Из размышлений его выбил сильный удар под ребра, который чуть не сломал их. Потом ещё один, и ещё. Тихий, сдавленный крик вылетел из глотки парня вместе с кашлем. Басманов был не готов, не успел напрячь мышцы, дабы хоть немного сгладить боль. Удары сыпались с неимоверной скоростью, окутывая белоснежное тело юноши красными пятнами, наливающимися кровью. Кое-где алая жидкость проступала сквозь мелкие царапинки и пачкала ткань. Малюта силы не жалел, будто пытался забить парня до смерти. - Феденька, не поведаешь мне о Серебряном? Вяземский сказал, что видел тебя с ним целующимися. Хочешь, чтобы пытка закончилась даже не начавшись? Тогда просто признайся, что изменял царю с этим гладким князем. Признайся, и я больше тебя не ударю. – он махнул Максиму, надеясь начать записывать признания, но получил от нахального юнца-Басманова лишь плевок в затылок. Сия дерзость взбесила рыжего пса. Он не думая о последствиях развернулся и врезал Фёдору по его прекрасному лицу, разбивая губу в кровь. Резкая боль пронзила её, и алая жидкость просочилась внутрь, на язык, заполняя рот привкусом крови. - Я никогда не изменял ему, он всегда был моим единственным. Мне плевать, бей меня сколько твоей душе угодно будет, но другого ответа ты не получишь. – тихо прошипел Федя. Он, даже зная о жестокости Малюты, не желал признаваться в том, чего не совершал. – Я ни за что в жизни не стану врать, ради лёгкой смерти. Лучше уж умру болезненно, чем останусь в памяти царя изменником и Иудой. Я не предам его доверие, даже если он предал моё. Ответ не устроил Скуратова, и он продолжил пытки. Он бил умело, выбирал болевые точки, старался бить так, чтобы не забить до смерти, ибо такого Грозный ему не простит. Удары осыпали тело. Сначала живот. Боль была невыносимой, будто Малюта специально делает из его внутренностей отбивную. Потом он поднялся выше, нанося удары по хрупким рёбрам. Одному богу известно, каким образом он их не сломал. Федька, хоть и опричник, но все равно слишком хрупкий. Такому не под тем углом в кость попади и все, она сломана. Гришка упивался глухими вздохами и стонами юноши, его неполноценными криками, больше походящими на кашель, его мокрыми всхлипами. Рыжий пёс точно знал, Федька до ужаса боится боли. Чем сильнее надавишь, тем больше шанс получить желаемые сведения и признание. Удары становились чаще, размазывая кровь по всей рубахе. Малюта бил нещадно, он давно желал поиздеваться над выскочкой-Басмановым. Но вскоре просто избивать мальчишку наскучило. Тогда он подошёл к столу и стал перебирать инструменты. Плети слишком банальные, это не интересно, трогать ногти пока рано, это надо оставлять на последок, жечь пятки это вообще не солидно, эту пытку Малюта применял ко всем, негоже, чтоб у Федьки было «как у всех», ему нужно только лучшее. Тогда его взгляд упал туда, куда не следовало. Государь конечно приказа не давал, обычно клеймо ставили исключительно по его воле, но ведь судебник позволяет заклеймить мальчишку, ведь он изменник. Гришка решил, что это будет лучшей пыткой. Федька всегда дорожил своей красотой, следил за волосами, ногтями, но больше всего за кожей, он старался придавать ей такую гладкость, коей не могли похвастаться младенцы. Тогда Скуратов взял клеймо и занёс в печь, раскаляя его до красного цвета. Завидев это Басманов окаменел. - Нет, не смей, только не тело, нет, не надо, Ваня тебе этого не простит, он не простит, коли ты испоганишь моё тело. Он тебя сам казнит. Ты же знаешь, он велел не клеймить без его указа. Он тебя самого клеймит. – угрозы звучали вяло. Охрипший от криков голос срывался на мольбу, из-за слез ярость и страх смешались воедино, чертовская комбинация. Но Скуратову было плевать. Никогда прежде Иван Васильевич никого из его лап не отбирал, коль отправил на пытки, так значит и смерть от деяний рыжего пса уготовил предателю. Клеймо было раскочегарено до рыжего, даже жёлтого цвета, такой шрам останется навсегда, а сколько боли будет причинять его заживление. Благо Федьке завтра в лицо смерти смотреть, ему с клеймом лишь пару часов ходить. Он медленно поднёс к хрупкому телу мальчишки горячий метал с изображённой буквой «И» - изменник. Федька задергался, забрыкался, точно уж на сковородке извиваясь, и все повтопял, что Ваня его не простит. Но когда Гришка последний раз слушал своих жертв? Никогда! - А-А-А-А-а-а-а-а! – душераздирающий вой пролетел по подвалам. Глотку разрывало на куски, но утихнуть юноша не мог. Боль была чертовской. Его тощее тело дергалось, подвешенное за руки, пытаясь избавиться от гадкого метала на коже. Крик слышали все, даже за пределами скуратовских темниц он был слышен. Особенно явно его услышал Грозный, находясь на крыльце дворца. В такие беспокойные ночи он любил стоять тут вместе с Феденькой, добрым, ласковым, любимым, гладить его по шелковым волосам, запуская свои юркие пальцы в глубь черных волн. Так было приятно прийти сюда после жарких ласк, жгучих игр и содомских грехов, самому одевшись подобающе, а Феденьку лишь прикрыв царским меховым кафтаном, не надевая даже рубахи. Ах, какой сором, но как же приятно ощущать этот страх, что кто-то его увидит совсем нагим, в одних лишь государевых одёжах. А ныне сердце Грозного трещало по швам, пуская огромные трещины. Он не мог смириться, что его единственный ныне, не считая давно покойную Анастасьюшку, единственный верный ему человек, его главная опора и поддержка, променял его на этого недо-князя Серебряного. Но как? Как Федя мог так поступить? Как мог предать? И в душе всплывал лишь один верный ответ. Никак. Думы Ивана наполнялись сомнением. А вдруг его подставили? Ведь кроме сплетен и кулона ничего нет? Да и кулон ему и впрямь могли подарить на улице, а слухи опричники и сами могли пустить. Его разум совсем помутился. Он не ведал, что лучше сделать со своим любимцем. - Господи! Дай мне знак! Что делать мне, отче? Казнить ли, миловать ли? Вразуми окаянного раба своего! Прошу, молю, умоляю! – Иван громко кричал, что вся слобода слышала его, да только господь видимо не услышал мольбы его царские, ибо не произошло чуда, да и вообще ничего не произошло. Не услышал Господь и мольбы Феди. Скуратов не останавливался. Он проворно осматривал плоды своих трудов и ухмылялся. Царская Федора висит пред ним, вся в крови, с синяками, ссадинами и царапина и, там где сердце его молодое рассыпалось на осколки, красовалось большое, горящее пламенем боли клеймо. Некогда хищный, орлиный взгляд голубых глаз-озёр сейчас потух, оставляя после себя лишь серые, пустые, ослабевшие очи, полные слез. - Может теперь что нам скажешь, Федуленька? Али так и продолжишь молчать? Я могу ещё много боли тебе причинить, только ты решаешь, когда она кончится. Ты знаешь, что нужно сказать. Давай, смелей: «Я изменил царю. Я предал его доверие. Я изменник». И все. Боль прекратится. Я жду только этого, мне только это от тебя и надобно. Я же не ради удовольствия тебя тут пытаю. Я исполняю царский указ. – так противно-ласково говорил Малюта, что вызывал лишь новую порцию мурашек по спине. Разум Феди витал где-то за пределами подвала, он не слушал что говорит Малюта, но даже так, он поднял на него голову и с ехидной улыбкой усмехнулся. - Знаешь, я думал ты тут людей пытаешь, а ты тут с ними сюсюкаешься оказывается. Я тебе не ребёнок неразумный, я лучше знаю, что не смел изменять царю, а все ваши обвинения лжа и клевета. Я никогда не опущусь до вас, я не стану лгать, ради своей выгоды. Лучше уж сдохнуть. – от ледяного, надменного взгляда Фёдора по спине Скуратова пробежала мелкая дрожь. В глазах Басманова на мгновение блеснул какой-то жуткий, дьявольски огонёк. Пёс не выдержал натиска потускневших, голубых глаз и наотмашь ударил царского любовника, на этот раз рассекая уже бровь. Из неё потекла алая кровь, заливаясь в уголок глаза, а далее спускаясь ниже, подобно слезам. Всё. Теперь точно Феде конец. Скуратов разозлился не на шутку. Он весь кипел от гнева, желал порвать мелкого гаденыша на кусочки, да так, чтоб мать родная не узнала обрывков своего чада. Он ходил кругами, придумывая, как будет лучше причинить мальчишек боль, но не придумав ничего путного, резко повернулся и с размаху ударил Басманова в солнечное сплетение. Лицо Малюты искривилось в довольной ухмылке, когда бедный парень закашлялся кровью. Это доставляло псу такое удовольствие, какого он не испытывал ещё в жизни. - Раз не хочешь говорить по хорошему, значит поговорим по-плохому. – он схватил юношу за белое лицо, измазанное кровью, заставил на себя взглянуть, но, увидев надменные глаза Фёдора, лишь откинул его голову в сторону, чем вызвал у пленника ехидный смешок. – Макс! Снимай эту гниду с дыбы да принеси стул. Будем с иголочками играть. – в эту секунду Басманов перепугался ни на шутка. Он понял о чем идёт речь и попытался сменить гнев мучителя на милость. - Прошу, хватит, я не виновен, меня оклеветали, подставили! Тот кулон мне и впрямь девочка на улице подарила! Когда государь отошёл, она подбежала и попросила денег, а когда я ей их дал, заставила его взять. Конечно, я не стану скрывать, камень меня привлёк, я только потому его и взял! Молю, прекрати, не бери грех на душу, не губи невинного! Я невиновен! – юноша пытался кричать как можно жалостливее, чтобы хоть немного тронуть сердце и совесть рыжего пса, но когда у него ничего не вышло, перешёл к угрозам. – Когда Ваня меня помилует, а он меня помилует, потому что я невиновен, он не простит тебе все, что ты здесь со мной творил, он тебе своими руками ребра переломает! И клеймо тоже поставит! Я тебе обещаю! Он не простит тебе твоих деяний! Потому что ВАНЯ МЕНЯ ЛЮБИТ!!! – последние слова он кричал особенно громко, они поднялись до самого неба и обрушились на слободу осенним дождём. Грозный, доселе задумавшийся о чем-то далёком, неподвластном его сознанию, был выдернут из своих дум душераздирающий криком. Его было нельзя не узнать. Тот сладкий голосок, что пел царю по ночам добрые песенки про заморские страны, жар птиц и то, насколько его любит, сейчас был сорван, был похож скорее на мольбу о помощи, чем признание в чувствах. Он понимал, Федя зовёт именно его, никакого не Серебряного, не отца, не кого-то ещё, а именно его, своего Ваню. Но Ваня не верит ему, не понимает, кому верить, любимому человеку или верным опричникам. Сердце бьётся в огне, напоминая, как тот его любит, а разум твердит обратное. - Господи, пусть завтра все станет просто, дай мне понять, как поступить. – он закрыл глаза и, ещё какое-то время постояв так, ушёл в свои покои, чтобы не слышать боль своего Федюши. Но только боль Федюши не прекращается. Малюта так просто это не оставит. - Да хватит орать, шавка! – звонкая пощечина разлетелась по подвалу, отдаваясь тихим эхом. – Ты ошибаешься. Он любит лишь твоё шлюшье тельце и то, как ты пред ним ножки свои срамные раздвигаешь. Ты для него не больше чем блядь с улицы. Именно поэтому он поверил Вяземскому, а не тебе. ТЫ ПРОСТО БЛЯДЬ! – Малюта специально проговаривал каждое слово, чуть ли не крича Басманову на ухо, делая между ними длинные паузы. - Нет! Это не так! Он любит меня! Я люблю его! Мы любим друг друга! Он меня спасёт! Спасёт! Спасёт! Потому что любит! – Федя был подобен ребёнку, он кричал, заливаясь невысохшими слезами, не веря ни единому слову этого рыжего пса. – Ты все врешь! Он меня любит! Это правда! И то, что я его люблю – тоже правда! И я никогда не смел ему изменять! Поэтому он меня спасёт! Ведь мои слова – ПРАВДА! Он все кричал, что не врет, что говорит лишь правду, что он верен царю, но когда Максим подошёл к нему и стал снимать его с дыбы, его сердце провалилась в пятки. Холодные аккуратные прикосновения не предвещали ничего хорошего. Федя понял – ему точно конец. Малюта стоял в сторонке и все рассматривал свои любимые иглы, острые, пропитанные кровью многих изменников, что были до Басманова в его лапах. Самое страшное, мальчишка только сейчас осознал, как сильно он ошибался, когда сам приказывал кого-то пытать во имя спасения своей шкуры. Он ведь даже не задумывался, что испытывают эти бедные, невинные опричники. А ведь даже он сам приходил посмотреть на чужие пытки, однажды и вовсе сам загнал под ногти какому-то парнишке пару иголок, а после так злорадно смеялся, будто не понимая, какая то боль. А сейчас он сам с ужасом ждёт, когда в его прекрасные, нежные пальцы вонзится холодное острое железо. Такого звериного ужаса доселе никогда не испытывал мальчик. Голос в голове кричал, что нужно бежать. Но куда? Как убежать? А даже если получится, куда он в одной разодранной рубахе осенью побежит? Он ведь околеет да помрёт где-то под забором, как бездомная сука! Но это лучше, чем сгинуть тут. Зверь внутри взял верх, отобрал контроль у разума, потому, как только ноги его коснулись холодного пола, Федя рванул прочь, взбежал по лестнице и выбежал на улицу, но Максим догнал, разочарованно взглянул на него и, сильно ударив по спине, схватил его за кудри, потянув обратно. Господи, да за что?! За что черт возьми ему все это?! - Молю,… отпусти меня. Я ничего не сделаю, я убегу куда подальше, никогда не вернусь, сгину где-то в лесу от мороза али какой болезни. Я не принесу вреда, вы обо мне никогда боле не услышите, прошу, дай мне уйти. Я ведь не виновен. Зачем вам ещё один грех на душу? – он скулил, как котенок, плакал, молил пощадить, но Макс был такой же, как отец, жестокий, злой. Он не повёл даже бровью, в отвёл лишь сильнее дёрнул Басманова за его пакли. Мальчик шипел от боли, унижения, от предательства, одиночества, обреченности. Ему уготована скотская смерть, как собака он сгинет здесь, во дворце, некогда ставшем ему домом. Малюта был зол. Как эта шавка посмел попытаться сбежать? Теперь точно ему пощады не будет. Теперь Скуратов его точно убьёт. Он усадил Федю на стул, привязал к нему ноги, чтоб тот не дёргался, и руку, но только одну – к подлокотнику. Басманов машинально сжал пальцы в кулак, убирая ногти в его глубь. Но рыжий пёс давно знал приёмы, как разжать его да освободить прелестные ноготочки. Он умело надавил на костяшки, что те хрустнули, и Федя от боли разжал кулак. - Что? Куда делась вся твоя смелость? Испугался? Вот и правильно. Так тебе и надо! – Гришка взял ладонь юноши и орлино усмехнулся. Медленно поднял со стола иголку и поднёс её к лицу мальчишки. – Смотри! Знаешь какую боль испытаешь сейчас? Все ещё сознаться не хочешь? Давай, я все ещё жду признание. Но Федя врать не желал, не хотел на себя клеветать, ибо не хотел он предавать царя и любовь его. Уж лучше потерпеть. Он молча поднял на Скуратова глаза и тихо язвительно сказал: - Давай уже, чего ты все медлишь? Думаешь, я испугаюсь такой мелочи? Не смеши! Мне бояться нечего, я пред государем чист. Да, конечно, он понимал, что это только усугубит его положение, но желание попаясничать с тупым псом царёвым было сильнее здравого смысла. Он смотрел на Скуратова надменным взглядом, будто всеми силами показывая, какой тот жалкий слуга, и что Федя его не боится. Это настолько разозлило Малюту, что он не выдержал, зашипел и вогнал мальчишек под розовый ноготок указательного пальца большую металлическую иглу. Дикий рев вновь прокатился по темницам, заставляя стынуть кровь в жилах других заключённых. Из под нежных коготков побежала алая кровь, капая вниз. У Феди заболело горло, он не мог дышать, крик раздирал его глотку, а из глас покатились солёные слезы-хрусталики разъедая открытые ссадины на лице. Парень не чувствовал пальцев, он брыкался, пытаясь вырвать ладонь из крепкого хвата опричника, но все его попытки были тщетны. Малюта лишь сильнее сжал пальцы юноши, до хруста, до белых костяшек. Григорий взял новую иглу и вновь, злобно вопрошая, поднял взгляд на мученика, немым вопросом давая сознаться. Но Федя сильный, он не станет лгать о чувствах своих, он так долго их строил, по крупицам воздвигая стены своей крепости в государевых объятьях, и был не намерен так просто все сломать. Конечно, он понимал, что как раньше уже не будет, ведь его предали, бросили как пса, разум кричал, что нужно бежать от такой любви, что от неё лишь боль и страдания, что она приведёт лишь к могиле, но сердце тихо шептало, что Иван изменится, больше никогда не предаст, не посмеет усомниться. И Федя поверил алому комку боли в груди, поверил в его сладкие речи про любовь и счастливую жизнь. Поэтому лишь зажмурился перед тем, как новая игла прониклась под ноготь. Новая порция боли разнеслась по округе и сомкнулась кольцом на безымянном пальце, из которого во всю хлестала кровь. Иронично, на этом пальце, доселе не снимая, всегда носил мальчик перстень государев, который тот подарил ему в знак вечной любви и доверия. И оттого было ещё больнее. В голову уже лезли глупые мысли. «А что если солгать?» «Что если сознаться в измене?» «Ведь страдания прекратятся?» Да только не желал он прекращения боли такой ценой, он хотел, чтоб Иван его спас. Но желание его не исполнялось. Вот уже седьмая игла задерживается на секунду пред его очами, вымученными, потухшими, залитыми солью, но он молчит, молчит и уже даже не плачет, лишь только всхлипывая иногда. Он не верит в спасение, больше оно ему не нужно, но он не смеет врать, хотя бы себе. Да, он всегда будет любить лишь царя, лишь его, любимого Ваню, даже после тысяч пыток, смертей, казней, боли и печали он будет любить его всей своей душой. - Блядь… - сквозь зубы прорычал Малюта, выпуская из рук ладони мальчишки. Они все были в крови, она стекла с них быстрыми струйками. – Максим! Ты его ещё тут помучай, да кинь обратно в темницу, а то рассвет уже близится, мне силы нужны. На это юноша лишь поклонился отцу и, проводив его взглядом до самой двери, обернулся к пленнику. Тот уже не скрывал страха, он резко дернулся, ощущая чужие пальцы поверх своих. Он не желал даже говорить, он лишь брыкался и выл, причиняя себе лишь больше боли. - Да успокойся же ты! Я тебя пытать не буду! Мне то ни к селу, ни к городу! Я не желал тут вообще служить, мне здесь не нравится. – юноша аккуратно взял ладонь Феди и вновь поднял свой взгляд. – Сейчас будет немного больно, но ты не бойся, я лишь вытащу иглы да кровь остановлю. Мальчик смотрел на него волчонком, ожидая какой-то подлянки от Скуратовского отпрыска, он ждал, что тот сильнее загонит иглы, но этого не случилось. Максим аккуратно потянул за иголку, стараясь сильнее не увеличить ранку. Достав инородный предмет из пальца, Скуратов младший нежно приложил к нему небольшую тряпочку, стирая льющуюся кровь. Взял кусочек поменьше и осторожно забинтовал палец, останавливая кровотечение. Та же процедура повторилась с остальными пальцами, сопровождаемая тихим шёпотом, мол «все хорошо», «тише, тише», «потерпи чуток, завтра все кончится». В тот момент Федя поймал себя на мысли, что хочет видеть пред собой сейчас не этого, хоть и красивого, юношу, а своего Ваню, старого, с морщинистым, но зато родным, лицом. Странное чувство, но такое приятное. - Знаешь, будь моя воля, я бы тебя отпустил. Всё равно все знают, что тебя оклеветали, коль это было бы не так, после третьей иглы сам бы сознался во всем, а ты стерпел все пытки, не посмел осквернить свое имя, остался верен правде. Да, отпустил бы, но вот мне головы не сносить, коль сбежишь. Тут уж прости, либо ты, либо я. – грустно опустил голову Максим, развязывая верёвки на ногах и руках, сожалея о судьбе черноволосого красавца. От его былой красоты и следа не осталось: волосы пропитались кровью и потом, слились в неопрятные липкие, грязные пряди, лицо было все в ссадинах, на них уже успела запечься алая жидкость, щека распухла от мощных ударов Малюты, а глаза, некогда блестевшие ярче всех алмазов, походившие на идеально-синие озёра, потухли, став совсем серыми, лишь отдалённо напоминая синий оттенок. Да, пытки сильно меняют людей, отбирают у них жизнь, губят их разум, и даже ежели тело справится, то душа… душа рассыплется на миллионы осколков и сгниет в своей боли. - Ты ни в чем не виноват. Нечего тебе извиняться предо мной. Я ж сам виноват. Я вызвал недоверие государя, подорвал свою преданность. И плевать, что я ничего плохого не сделал. Раз государь сказал, значит все же я виновен. – лишь после этих слов вновь покатились слезы с глаз, и Федя закрыл лицо руками, заливаясь горьким плачем. – Почему? Почему он поверил им? Почему не мне? Я же с семьдесят третьего служил ему, ни разу не передав. Я ж любую его прихоть исполнял, прикажет в летнике ему плясать – спляшу, прикажет волосы длиннее девичьих отрастить – отращу, прикажет уши проколоть да серьги никогда без его дозволения не снимать – и это выполню! Да, Господи, даже с ним, как женщина возлежал по одной только прихоти его! Так за что же он меня казнить-то решил? За службу верную? Что, надоела ему игрушка и выбросить можно? Так что ли?! Все конечно хорошо, да токмо не игрушка я! Я человек, живой, со своими чувствами и эмоциями! Я может тоже хотел всего, что творил, да токмо надеялся на любовь Ванину, а не на пытки и казнь. Обиднее, что он мне соврал, не сдержал свое царское слово. Я ж его просил, «Не смей меня казнить, прошу, пообещай, что не казнишь.», а он мне обещал, что не казнит, не посмеет, что он для меня опорой будет всегда. А я ему верил, верил, блять, верил! А он! – Федя взвыл от боли, демоны в душе скреблись как кошки, убивая, причиняя столько страданий. Мальчишка рыдал и не мог остановиться. А спустя пару мгновений он продолжил, тихо, шёпотом. – А я, дурак, все люблю его и простить ему любую глупость да грубость готов. Я все готов сделать, лишь бы он поверил мне, мне, а не этим гадюкам подколодным. Да похоже, не суждено мне вновь быть ему верным холопом, видимо боле не желает он лицезреть мои очи да кудри. Скорей бы сдохнуть, чтоб сердце не мучало меня песнями о любви. Я не стерплю боле этой муки! – он вскинул голову вверх, но тут же начал валится вперёд, покинутый силами. Максим подбежал и подхватил его, дабы тот не упал. Он аккуратно поднял его на руки и понёс к темнице. - Я застегну цепь послабее, чтобы метал тебе кожу не резал. Ты и так уже настрадался. Хватит с тебя. – он занёс мальчишку и усадил на каменный пол. Федя сжался от холода и невольно чихнул. – Прости, я не могу дать тебе ничего тёплого, но хочешь я тебе сена принесу? Так от земли меньше холода идти будет. Я знаю, это не остановит твоей… смерти, но хоть не так паршиво будет уходить. – юноша улыбнулся, пытаясь хоть немного подбодрить Басманова, но поняв, что у него не очень получается, просто замолчал и ушёл. Через мгновенье он вернулся с большой охапкой сена, раскидал по полу и усадил на него парня. Его осторожные пальцы притянули цепь и застегнули замок на тонкой шее. – Прости, это все, что я могу для тебя сделать. Мальчишка на это лишь промолчал, но его благодарность была понятна и без слов. Он откинулся к стене, облокачиваясь на неё и прикрыл глаза. Да, уснуть он сейчас не сможет, но разум может быть и отключится. Максим ушёл, закрыв за собой дверь. Он направился прочь из подвалов, оставляя пленников под охраной двух стражников у входа наверху. Федя наконец-то смог хоть немного успокоиться. Но его мысли не давали ему покоя. Перед глазами то и дело всплывали прекрасные моменты, проведённые вместе с государем, его красивое морщинистое лицо, его тяжёлые тёплые руки. Федя все думал, за что же ему эта каря небесная, но не понимал. - Чёрный ворон, чёрный ворон, Что ж ты вьёшься надо мной, Ты добычи не дождёшься, Чёрный ворон, я не твой. Ты добычи не дождёшься, Чёрный ворон, я не твой. – тихий, голосок окутывал холодные стены, проникая в самую глубь. Тоска съедала беднягу, над ним кружила смерть, и тень, напоминающая ворона пробежалась по стене темницы. – Что ж ты когти распускаешь Над моею головой, Ты добычу себе чаешь, Чёрный ворон, я не твой. Ты добычу себе чаешь, Чёрный ворон, я не твой. – песня текла так медленно, что казалось, кончится в любое мгновенье. Федя пел для себя, желая утомить разум и погрязнуть во тьме, но его пение слышалось и снаружи. Да, на улице почти никого не было. Почти. Потому что государь ровно в это мгновенье пошёл развеять голову на улицу. Сердце его защемило, он подошёл к мелкому окошку у самого пола, из которого доносилось славное пение, и прильнул к стене, вслушиваясь в каждый звук. Ах, как же это больно! Ему хотелось рвануть к двери, влететь в подвал, открыть эту проклятую решётку да расстегнуть цепи тяжёлые, освободить свое солнышко из ада, но нет, так нельзя, изменников надобно карать за их предательство, а то все будут предавать. Но что, если Феденьку оклеветали? Что ежели муки эти он испытывает понапрасну? Что если?... Царь еле стоит на ногах, упиваясь сладким голосом возлюбленного, что все пел свою песню и пел, рыдая там, внизу. Они оба страдают, оба любят, и оба считают, что их предали. Грозный сполз на колени, присел и приложил ухо к стене. На мгновенье ему показалось, будто он слышит сердце Феди, но то было его собственное. - Калена стрела венчала Среди битвы роковой. Чую, смерть моя подходит, Чёрный ворон, весь я твой. Чую, смерть моя подходит, Чёрный ворон, весь я твой! - Федя боле не пел, он рыдал, и то слышал государь. Парень последние слова уже кричал, нет не пел, он выл от боли душевной. Как волк, как раненный в душу зверь, как брошенная в лесу дворовая псина. Он плакал, от горя, от холода, от боли, рыдал надрывисто, освобождая все страдания, пережитые вместе с государем. – Господи, да за что же он меня предал? За что выбросил как сучку? За что поверил им, а не мне? – тихо шептал Басманов. Того, к сожалению, Иван не услышал, ведь если бы услышал, тут же рванул к любимому в темницу. Но просидев ещё какое-то время возле стены, он, убрав выступившие слезы, поднялся и побрел в свои покои.

***

- Как он мог!? Не верю, нет, нет, нет! Он предал меня, его нельзя миловать, он изменник! Так почему же сердце рвётся из груди, желая милого спасти?! – Грозный рвал и метал. Документы были скинут со стола в порыве ярости, бокалы летели в стены, громко звякая и падая на пол. Он долго бушевал, пока, выбившись из сил, не рухнул на тёплую постель, такую огромную и пустую, на ней чертовски не хватало Феди. Очи царя медленно сомкнулись и он уснул, так и не потушив свечей.