Рахат-лукум на серебряном подносе

            Сулейман замирает и очень пристально, даже с долей тревоги, смотрит на беременный живот Жени. И Женя, кажется, понимает откуда такая реакция: прошлый мой раз он пропустил, у Махидевран живот рос постепенно, а сейчас он уехал когда у меня был примерно второй месяц и вернулся на пятый — слишком заметная и резкая перемена.             На этот раз султан не жалуется на Ибрагима и не хочет играть, а говорит о телескопе и Копернике. Но вот о походе практически ни слова. О нём, в течение пары следующих дней, рассказывает Ибрагим:             Основную массу пути Сулейман вёл себя тише обычного и практически не отрывался от каких-то бумажек. Пока, в самом конце июня, не прибежал к Ибрагиму и не объявил, что понял как сделать телескоп, но построить его можно только дома, поэтому нужно сворачивать поход и ехать обратно в Стамбул. Ибрагим ответил что-то в стиле «сначала сделай уроки, а потом будешь играть»: мы вернёмся не раньше, чем завоюем Родос. И весь следующий день Сулейман ходил за Ибрагимом и ныл, что телескоп намного важнее, чем какой-то там остров, и он вообще-то султан, но никто не разрешает ему делать, что он хочет. Так могло бы пройти ещё полгода, но, к счастью для всех, Сулейман начал расспрашивать Ибрагима о планах по захвату крепости, и сказав «это слишком долго», провёл следующие три дня что-то беспрерывно вычисляя и записывая. На четвёртый день он пришёл к Ибрагиму и сказал, что нашёл способ обойтись без подкопов и осады — просто снести стены Родоса. Ибрагим обсудил это с Синаном и пашами, и все сошлись на том, что это действительно может сработать. И всё же, их основным планом были осада и подкопы, а расчёт на гений Сулеймана только вспомогательным. Но, в любом случае, Сулейману нужно было засесть на месте, чтобы попробовать воплотить свои теоретические планы в жизнь. А вот армия должна была идти дальше. Но решения такого масштаба могла принимать только валиде, поэтому всем нужно было либо двигаться по заранее намеченному маршруту, параллельно ожидая ответа из Стамбула, либо рискнуть и, без разрешения валиде, оставить Сулеймана на месте.             Сам Сулейман нисколько не хотел ждать ещё непонятно сколько времени, а все вокруг, но в основном Ибрагим, решили рискнуть. Поэтому та кучка янычар, которые сопровождали одного из визирей, вернулись в Стамбул не за разрешением, а с констатацией факта. Но всё это было вроде как военной тайной, поэтому валиде никому её не озвучила.             Ибрагим около месяца провёл с Сулейманом и Синаном, которые увлечённо лепили взрывчатки, прежде чем двинуться дальше. Сулейман точно не знал, действительно ли то, что он сделал, сможет разрушить стены Родоса, поэтому, если бы ничего не вышло, он бы продолжил мудрить над более мощными взрывчатками уже на Родосе. Но взрывы оказались настолько сильными, что большинство подрывников превратились в привычных для мусульманского мира террористов-смертников, хотя изначально так и не планировалось. В общем, результат превзошёл ожидания, и уже через девятнадцать дней Ибрагим повёз Сулеймана обратно в Стамбул строить телескоп.             Слухи об этом быстро разлетелись по Стамбулу, да и по некоторым другим городам империи. И когда Сулейман вернулся, люди впервые в жизни действительно были этому рады. Но Сулейман, по словам Ибрагима, не только этого не понял, а даже не заметил, потому что его всю дорогу волновал исключительно телескоп.             Собрав все рассказы Ибрагима в цельную историю, Женя понимает, что ошиблась, причём дважды: телескоп не был случайным совпадением. И взрывчатка, а не огонь. Мне казалось, что Сулейман, в стиле Безумного короля, приказал «сжечь дотла!» весь Родос. Я когда-то видела что-то подобное по телевизору: сначала на город полетели бочки с маслом, а потом залп горящих стрел, и всё до ужаса эпично начало полыхать. Но со взрывчаткой тоже не менее эпично. Хотя и не особо понятно, как у Сулеймана это вышло, но, в целом, ничего удивительного. Может быть, одного только пороха в сочетании с сообразительностью вполне могло хватить. Но не это важно, а то, насколько же эффективно начинает функционировать соображалка Сулеймана, когда ему самому это нужно. Он как-то упоминал, что начал заниматься теорией эволюции, чтобы доказать маме, что походы в мечеть бесполезны. Ничего, конечно, не вышло: мама не поверила, её религиозный фанатизм ничем не пробьёшь. Но он изобрёл теорию Дарвина, задолго до того, как изобрели Дарвина, просто чтобы доказать маме, что пятничные походы в мечеть не имеют смысла. И вся эта цепь событий с телескопом, кажется, тоже началась из-за его желания что-то кому-то доказать, а конкретно Копернику, что тот ошибается. После нашей с ним болтовни о том, как именно могут вращаться планеты, он сделал свои умозаключения и поделился ими с Коперником, но тот сказал, что несогласен относительно наклона планет и чего-то там ещё, связанного с траекторией. И в попытках доказать, что Коперник не прав, Сулейман придумал как соорудить телескоп. А когда поход стал препятствием для этого, он за три дня придумал как слепить взрывчатку от которой рухнули стены толщиной в несколько метров. Он же горы сможет свернуть, чтобы усадить моего сына на трон, ему нужно только увидеть в этом смысл.             На третий день после возвращения султан всё же комментирует поход, но буквально парой предложений:             — Не понимаю, почему все так удивились этой победе. Я самый умный человек на свете — очевидно, что любая сторона без моего участия проиграет.             Но Жене тут очевидно кое-что другое: значение этой победы никогда не пробьётся сквозь его самомнение, остро граничащее с клинической манией величия. Как бы иронично это не звучало, но он очень умный, поэтому и не понимает, почему другие могут считать его сумасшедшим. И не понимает, что изменилось после Родоса: он всегда был гением, почему все вдруг стали обращать на это внимание именно сейчас?             С тем, что он гений, не поспоришь, потому что он вроде оптической иллюзии: одновременно и гений, и больной на голову — зависит от точки зрения. Будь Селим человеком других взглядов, люди бы знали Сулеймана как гения. Но, увы, и в Османской империи, и за её пределами, Сулейман больше известен как больной, косой, хромой, немощный, слабоумный, чокнутый и до крайности сумасшедший. И эта победа над Родосом стала первым событием в его жизни, которое объявило всему миру, что он не такой уж и больной, как все думают. Он за девятнадцать дней сделал то, чего не могли сделать сто лет подряд. А это что-то да значит.             К середине дня, когда султан наконец-то наговаривается о телескопе и Копернике, они с Женей садятся играть в карты с персонажами из «Властелина колец», которые она сделала пока Сулейман был в походе.             Через минут десять в покоях появляется Ибрагим и говорит:             — Хатидже-султан уезжает. Вы не хотите её проводить?             Сулейман, не поднимая глаз, бубнит:             — Нет. Сходи сам, и передай ей от меня, чтобы не спешила возвращаться.             Жене это кажется странным: Хатидже, конечно, пугала тебя в детстве лягушками и червями, но ты же не хотел, чтобы она уезжала. Почему ты не хочет, чтобы она возвращалась?             Сулейман говорит:             — Сейчас твой ход, — и Женя переключается на карточки с хоббитами.             Но мысли о Хатидже не выходят у неё из головы, и к вечеру она находит словам Сулеймана вполне логичное объяснение: он не хотел свадьбы Хатидже, просто чтобы ничего не менять. Сама по себе Хатидже, как человек, скорее всего, ему глубоко безразлична. Мир вокруг него похож на огромный сложный механизм, где у всех деталей есть свои функции. Функция Хатидже — сидеть в своей комнате, чтобы он мог приходить к ней по четвергам и говорить «доброе утро». А в остальном она для него совершенно бесполезна, и своими частыми возвращениями будет вносить хаос в его размеренную жизнь.             Лейла ползает по покоям, время от времени повторяя:             — Папа, папа, папа.             И однажды Женя, чисто из любопытства, говорит Сулейману:             — Первым словом Лейлы было «папа», — и тот долго и напряжённо пытается сообразить, что ему делать с этой информацией, словно это очередная математическая задача.             Одиннадцатого октября Лейла делает первый самостоятельный шаг, а через десять дней ей исполняется год. И после года в роли матери Женя со всей уверенностью может сказать, что, как и реальные страхи за за ребёнка, реальная любовь к нему тоже оказалась сильнее теоретической. Тех чувств, что к Лейле, Женя ещё никогда и ни к кому не испытывала. Она много кого и чего любила. Но свою дочь она не просто любит, она её обожает.             К ноябрю Лейла уже вовсю бегает по покоям, и седьмого числа впервые в жизни говорит:             — Мама.             Султан в это время занят телескопом и Коперником — это практически всё, что волнует его с момента возвращения из похода. Тот телескоп, который он придумал по пути на Родос, оказался неэффективным, и Сулейман с головой ушёл в попытки сделать новый. Но не только он один, а ещё и Коперник. Судя по тому, что Сулейман рассказывает Жене, у них с Коперником что-то вроде космической гонки между СССР и США: они оба одновременно пытаются изобрести телескоп и за этим следит весь научный мир. И хотя Сулейман считает себя самым умным человеком в мире, он всё же признает, что и у других людей могут проскакивать умные мысли, поэтому переживает, что Коперник может победить, и постоянно повторяет:             — Я не могу проиграть такому как Коперник.             Жене тоже не хочется, чтобы он проиграл, и не только потому, что изобретение телескопа окажет тот же эффект, что и победа над Родосом, но и просто потому, что для Сулеймана это важно. Но она уже давно рассказала ему всё, что когда-либо знала об устройстве телескопа, так что помощник из неё никакой.             Временами султан настолько по уши в телескопе, что не спит до полуночи или даже пропускает скрипку. И однажды вечером Ибрагим говорит Жене, что когда-то в Манисе Сулейман точно так же, на целых полгода, залип над созданием механической лошади. И он её почти сделал, но оказалось, что при движении она пугает его не меньше настоящей.             По прикидкам Жени, рожать ей примерно в конце декабря. И на этот раз, если её второму ребёнку выдадут свою служанку, у неё уже есть кое-кто на примете. С Лейлой она как-то и не думала никого искать, но на этот раз решила выбрать кого-нибудь, кто не будет визжать завидев мышь и падать в обморок от вида крови. На случай, если вдруг придётся куда-то бежать, где-то прятаться, или начнутся бунты, или что угодно ещё. Жене нужно, чтобы рядом был тот, кто сможет защитить её детей. И услышав от Сонай досье почти на половину гарема, она в итоге остановилась на Бершан — приблизительно тридцатилетней служанке из прачки. Всё, что Сонай о ней знала, оказалось тесно связано с подругой Хатидже, но не Гюльфем, а другой давно мёртвой девчонкой по имени Менире. Жене изначально показалось странным, что у такой как Хатидже в подругах такая тихая, скромная и во всём правильная Гюльфем. И, как оказалось, это валиде, когда-то давно, ещё до переезда в Манису, отдала Гюльфем Хатидже в служанки. Видимо, рассчитывая, что Гюльфем сможет как-то положительно на ту повлиять. И пускай ничего не вышло, они всё же немного подружились. Но где-то через полгода или год после отъезда валиде с Сулейманом в Манису в гарем попало три новых служанки лет по четырнадцать-пятнадцать. Они были из какого-то кочевого племени, которое полностью уничтожили, не считая тех, кого похитили, чтобы потом продать. Все три были дикие и не привыкшие даже к относительной цивилизации. И одна из них, однажды попавшись на глаза Хатидже, стала её лучшей подругой. Они всегда и везде были вместе, но недолго, потому что через года два или три Менире зарезали в какой-то заварушке с разбойниками. Вторую девочку куда-то продали, а вот третья так и осталась служанкой в гареме. Но за все годы практически ни с кем особо не общалась, поэтому никаких подробностей о её прошлой жизни никто не знал. А в этой жизни она была всего-то служанкой: тихой, исполнительной, неконфликтной — в принципе всё, что о ней могли сказать. Когда Женя впервые её увидела, в глаза сразу же бросились руки — загрубевшие и местами потрескавшиеся, как у сельских стариков. И Жене она сразу понравилась.             В начале декабря вокруг начинают говорить, что у Хатидже умирает муж: у него чахотка, та самая, от которой умер его старший брат. И двадцатого декабря Хатидже возвращается во дворец уже трижды вдовой. Но она не кажется Жене счастливой, какой, по слухам, была в предыдущие два раза. И это приблизительно понятно: её первые два мужа были старыми, а второй ещё и на редкость уродливым, но теперь она вряд ли сильно рада смерти молодого и ничего так на вид Мехмеда, потому что следующий её муж вполне может оказаться куда хуже предыдущего.             Проходит всего пара часов с тех пор как Хатидже вернулась, и в гареме снова слышатся крики — валиде зашла к доче поболтать. Все затихают навострив уши. Валиде орёт, Хатидже смеётся, но длится это всего минут пять и валиде уходит к себе. Но гарем всё равно не дышит, потому что валиде мало орала, а значит может продолжить орать на кого-нибудь ещё. Поэтому новости относительно содержимого криков появляются только на следующей день: Хатидже выходит замуж, вот прям сразу, хотя до этого выходила с периодичностью в три-четыре года.             К вечеру Сонай добывает подробности: изначально разговор валиде и Хатидже был не о новом замужестве, а о том, что у Хатидже как-то подозрительно быстро умер муж. Валиде предположила, что Хатидже что-то с ним сделала, но та ответила, дословно: «Я не ты, чтобы так поступать». А после валиде выгнала из покоев всех служанок, поэтому слышны были лишь отголоски разговора, который, почему-то, резко перешёл на тему Сулеймана. И Хатидже, видимо, успела сказать что-то, что до ужаса взбесило валиде, поэтому та переключилась на замужество. Что не было тайной, потому что весь их разговор об этом проходил в дверях, которые Хатидже собиралась со злостью захлопнуть. Приблизительное содержание этого разговора напомнило Жене монолог из мультика, который часто смотрели её братья: «Ты сейчас же выйдешь замуж за первого встречного! А, это уже было... За второго встречного! А какая разница? Я сейчас же запру тебя и будешь сидеть здесь! А смысл? Ты уже и так сидишь».             Фраза «я не ты, чтобы так поступать» до ночи не выходит у Жени из головы: неужели валиде убила Селима? Вполне может быть. Вот только зачем? Селим же, вроде бы, смирился с тем, что произвёл на свет больного сына и перехотел его убивать. Хотя, мало ли что могло прийти ему в голову. Может у валиде и были причины его убить. Или может это просто очередная издёвка от Хатидже?             Султан, как Женя и предполагала, вполне доволен тем, что Хатидже вернулась, хотя и переживает, что она тоже могла подцепить чахотку, поэтому не хочет к ней подходить, пока не убедится, что она здорова. Но в остальном он рад, что всё будет как раньше. И Женя на мгновение представляет, как Сулейман поднимает с пола ненадолго потерявшуюся детальку и возвращает её обратно в свой мудрёный механизм.             Каждый следующий день после приезда Хатидже Женя ждёт родов, параллельно пытаясь придумать, чем себя можно накачать, чтобы хоть сколько-то ничего во время них не чувствовать. Но понимает, что даже если что-то подходящее и есть, например то, что литрами пил Джихангир, это может навредить и ей, и ребёнку, так что придётся рожать как в прошлый раз. Но за окном уже первое января 1523-го, а роды не начинаются.             Сулейман мудрит над телескопом, валиде раздумывает, действительно ли ей нужен новый зять, Лейла пополняет словарный запас, Мустафа стоит рядом с Женей и завороженно наблюдает, как она рисует Призрака, белого волка Джона Сноу.             Середина января, а ребёнок всё ещё внутри и не делает попыток выбраться. Так что Женя теперь без малейшего понятия, когда же она забеременела: неужели в мае, когда думала, что уже беременна?             Шутка о том, что «родиться умным» — это взаимоисключающие слова, потому что действительно умные люди не станут сюда рождаться, уже не кажется Жене смешной. А Сулейман тем временем становится всё напряжённее и с опаской поглядывает на Женин живот, будто оттуда в любом момент может вырваться инопланетная личинка. Но это неудивительно, потому что, по его словам, роды — это громко и отвратительно. Хотя он и не видел, но уверен, что процесс рождения людей такой же мерзкий, как и их производство. И итоговый результат не лучше. Однажды, рассказывая Жене о ягнятах, Сулейман сказал, дословно: «не то, что человеческие младенцы, которые похожи на комки слизи».             Но этот комок слизи всё равно решает выбраться наружу. Рано утром, в среду, тридцать первого января 1523-го года. По местному времени — четырнадцатого раби-аль-авваля 929-го года.             Сонай снова бежит поднимать на уши весь гарем, а Женя говорит Менекше:             — Возьми Лейлу, иди с ней на кухню и не возвращайся, пока тебя не позовут, — только бы Лейла не слышала её криков. И неважно, сможет она что-то понять или нет — Жене так спокойней.             Через минуту появляется Менекше с ещё не очень проснувшейся Лейлой на руках, которая намертво вцепилась в любимого плюшевого зайца. Женя шепчет:             — Дай её мне, — и целует дочку в макушку, в щёку, в лоб. Пока внутри бьются мысли, которые она отгоняла от себя всю беременность: я могу больше не увидеть свою дочь. В прошлый раз повезло. На этот раз роды могут меня убить.             Буквально через секунду после ухода Менекше и Лейлы в покои влетают лекарши, служанки и Сонай. И всё начинается по новой: схватки, крики, боль и миллионы спутанных мыслей. На мгновение шутка о том, что умные люди не рождаются живыми, снова кажется Жене смешной, потому что она вспоминает прикол о том, что шехзаде Мехмед не случайно запутался в пуповине — он просто хотел удушить себя раньше, чем это сделает кто-то другой. А потом вспоминает картинку с Махидевран, которая держит на руках вынутого из пруда Мехмеда, и подпись внизу: «ты не спасла мне жизнь, ты исковеркала мне смерть». Жизнь Мехмеда всегда казалась Жене чем-то похожей на весьма ироничную жизнь Жан-Батиста Гренуя из книги «Парфюмер», который пережил жуткое рождение среди рыбных потрохов, пару покушений на жизнь и десятки разных болезней, чтобы в конечном итоге самому себя убить. Мехмед тоже очень долго и упорно цеплялся за жизнь: не умер от яда, не удавился пуповиной, не сгорел, не утонул, пережил бунт, не погиб от ранения. И всё для того, чтобы в двадцать два года умереть от оспы.             На этот раз всё проходит чуть-чуть быстрее и легче. И сделав последнее усилие, ещё до первого крика и каких-либо слов, Женя понимает, что родила мальчика, потому что на лицах лекарши и Нигяр вспыхивает ликование.             В покоях снова раздаётся оглушительно резкий крик, снова врывается валиде, и Нигяр радостно объявляет:             — Мальчик.             Но даже несмотря на то, что Женя готовилась к этому моменту всю беременность, она вдруг понимает значение фразы «оборвалось сердце».             В этот раз за окном относительно светло и Женя видит как из белых пелёнок вырывается красная, вся покрытая смазкой ручка.             Валиде первой берёт мальчика на руки, улыбается и целует его. Потом его передают Жене. Он красно-розовый, с серыми глазами и как колено лысой головкой. И глядя на него, Женя узнает ответ на свой собственный вопрос, который возник у неё после рождения Лейлы: что бы я почувствовала, если бы у меня родился мальчик? Ответ: вину. Когда родилась Лейла, меня буквально распирало от радости, а сейчас все остальные чувства затмевает вина.             Вокруг ещё около получаса крутятся лекарши, а Женя смотрит на своего мальчика и вспоминает момент из начала сериала, где Хюррем говорила что-то вроде: «передайте Мехмеду, что я жизни для него не пожалею», и, с иронией улыбаясь, думает: враньё, конечно, полное. Причём Хюррем ещё до этих слов успела это доказать. Но она хотя бы умела говорить красивые фразы. А я вот не умею, поэтому скажу, что если бы жизнь этого комочка несчастья была для меня дороже собственной, я бы не осталась торчать в этом дворце. Но теперь это уже неважно, потому что я больше никуда не денусь. По крайней мере без него.