Отчаянная необходимость
29 апреля 2024 г., 16:44
Ближе к середине марта становится понятно, что похода этой весной не будет, поэтому, как и планировалось, будет свадьба. У Айше, которая старшая дочка Бейхан, и тридцатидвухлетнего мужика по имени Абдулазим.
Айше родилась пятого шавваля 919-го, поэтому, в конце мая, ей будет уже восемнадцать мусульманских лет. Но, в отличие от Жениной вселенной, здесь эта цифра не имеет никакого значения, потому что дети суннитов уже с пятнадцати лет начинают приравниваться ко взрослым и имеют вполне законное право вступать в брак с людьми любого возраста. А в случае девочек это разрешено и до пятнадцати лет, но для этого нужны исключительные обстоятельства, половая зрелость девочки и разрешение от улема. Поэтому порядки суннитов не кажутся Жене такими уж ненормальными, как, например, у шиитов, чьих девочек с девяти лет можно обручать со взрослыми мужиками и выдавать замуж сразу после полового созревания.
А вот относительно выбора мужа у суннитов всё так же печально, как и у шиитов. Хотя, Женя без понятия, как девочки вроде Айше, чисто в техническом плане, могут выбрать себе кого-то по вкусу, если они всю жизнь проводят во дворцах, где вокруг только родственники и слуги.
Поэтому Айше вряд ли рассчитывала, что её пустят гулять по стране и выискивать себе будущего мужа. Конечно, в далёком детстве, у неё мог быть период, когда она верила в сказки про любовь. Но со временем она поняла, что мужа выберут за неё, а дальше как повезёт: возможно, она, как мать, привыкнет к тому, что досталось, и начнёт испытывать к нему положительные чувства, а возможно, как бабуля, будет его от души ненавидеть.
Но с валиде всё изначально было обречено на провал: ей было пятнадцать и она ехала в чужую страну на замужество вслепую. А вот Абдулазим, которого она приметила для Айше, почти всё прошлое лето жил в Стамбуле и регулярно бывал во дворце Ибрагима, где Айше могла не только с ним видеться, но и общаться. Да и Айше, пусть и формально, но согласилась стать его женой. Хотя, валиде не была на все сто уверена, что отдаст внучку именно за него, поэтому помолвки не случилось и всё ограничилось словесным соглашением, после чего Абдулазим вернулся в Янью, где с недавних пор стал санджак-беем. И вот теперь, когда стало понятно, что похода этой весной не будет, валиде снова зовёт Абдулазима в Стамбул. Но приедет он не скоро, потому что Янья, насколько Жене удалось узнать, — это греческий город, который назывался Иоаннина или как-то так, пока туда, лет сто назад, не налетели османы. А Греция — это не близко: на путь гонца к Абдулазиму и Абдулазима в Стамбул уйдёт месяца полтора или около того. И так как через месяц начнётся рамадан, Айше и Абдулазим смогут пожениться только под конец мая.
Но Лейла и Гевхерхан, едва узнав о надвигающейся свадьбе, начинают активно её обсуждать. Хотя, их больше интересует не сама по себе свадьба, а её возможное последствие в виде ребёнка, которому они станут тётями. И ещё они шепчутся о том, что это, наверное, очень страшно — уезжать в другой город, далеко от родных. От чего Женя моментально ловит очередной флешбэк: лето 2015-го года, мне семнадцать лет. На руках аттестат, а в голове каша, которую даже Фрейд есть не стал бы, и я уезжаю в город, чтобы поступить в ПТУ и поселиться в общаге. Забавно, наверное, что, если бы в мой автобус тогда влетел грузовик, я бы могла оказаться почти в том же положении, что и сериальная Хюррем. Но автобус без приключений доехал до города, где я прожила шесть с половиной лет. А потом меня, за три недели до того, как мне должно было исполниться двадцать четыре года, прибило поехавшей крышей. Что тоже забавно, потому что это случилось шестого марта 2022-го года — на день позже, чем однажды помер Сталин. А в Стамбул я попала почти стразу после смерти Селима, который умер при похожих со Сталиным обстоятельствах — один в запертой комнате, вокруг которой вертелась целая куча обслуги. Только в случае Селима это была молитвенная комната, где он, будучи не очень компанейским, предпочитал оставаться один. И однажды, шестнадцатого рамадана 926-го, во время четвёртого намаза, он не вышел из комнаты через привычные пятнадцать-двадцать минут, а его слуги, скорее всего, боясь, что он отрубит им голову, не заглядывали туда ещё около получаса. Прям как в комедии про Сталина, где двое охранников, стоя у его кабинета, услышали какой-то странный грохот, и один шёпотом спросил у другого: «может, посмотрим, что там происходит?», а тот ответил: «ты что, хочешь, чтобы нас расстреляли?» Конечно, может быть, с Селимом всё было не так, как в комедии, и вообще не так, как об этом рассказывают, но что точно известно — он умер в Стамбуле, под конец августа 1520-го. Поэтому Хюррем и других девчонок везли не Сулейману в качестве подарка на османский аналог коронации, а Селиму на Ид аль-Фитр, когда у мусульман принято дарить друг другу подарки. Иначе бы я попала во дворец не сразу после смерти Селима, а примерно через месяц: сначала Сулейману нужно было бы попасть из Манисы в Стамбул, потом отправить в Крымское ханство новость о том, что у него наконец-то скопытился папенька, а хан должен был собрать для Сулеймана подарок и переправить в Стамбул. Даже при хороших погодных условиях всё это заняло бы около месяца.
Под конец марта на улице теплеет и дети начинают с куда большим энтузиазмом мотаться между двумя дворцами. Ибрагим продолжает устраивать у себя семейные посиделки. А иногда, поздно вечером, он и Женя, собрав вокруг себя кучу детей, сидят в саду у костра, травят байки, смеются или во что-нибудь играют. Но Хатидже к ним не присоединяется. И, вообще, часто выглядит так, словно она где-то не здесь, отчего Жене кажется, будто то индийское кино, которое началось почти сорок лет назад, всё ещё продолжается, и Хатидже, по классике, страдает от самой распространённой мелодрамной проблемы — ей нефиг делать. Ибрагим всё время торчит в другом дворце, на благотворительность и религию ей плевать, говорить ей не о чем и не с кем, даже когда рядом Гюльфем, чужие дети ей до лампочки, а Саад её бесит. В основном потому, что, несмотря на все её старания, предпочитает Ибрагима, и вопросы вроде:
— Мама, а папа скоро придёт? — это всё, чего он от неё хочет.
И её это заметно подбешивает, как, в принципе, и вся её нынешняя жизнь. Поэтому Жене кажется, что Хатидже скоро опять куда-нибудь сбежит, либо Ибрагим однажды вернётся домой и найдёт её мёртвой. И последний вариант до жути пугает, но не только потому, что так было в каноне, а и потому, что этот мир, пусть и частично, но старается быть логичным.
Все странности связанные с религией появились здесь не потому, что так захотели сценаристы, а потому, что когда-то давно между мусульманами произошёл куда более фундаментальный раскол, чем в реальности.
И все странности Сулеймана, которые нельзя списать на букет его заболеваний, вполне себе объясняются его неспокойным детством.
Поэтому и другие явления, вроде самоубийств, могут объясняться не внезапным наитием, а наследственной склонностью, передающейся из поколения в поколение.
Насколько Женя знает, в роду османов было как минимум четверо предполагаемых самоубийц: Баязид Первый, по непроверенной информации, покончил с собой сразу после смерти жены. Двое из десяти сыновей Мурада Второго друг за другом вышли в окна. Бейхан, предположительно добровольно, вскрыла себе вены. И нельзя исключать, что в династии могли быть и другие, никем неучтённые случаи самоубийств или попыток самоубиться. Что даже звучит пугающе печально. Но Женю пугает не только эта династия, а и та, в которой родилась валиде, потому что больное сердце тоже может быть наследственной проблемой. И если так, то Юсуфу могло достаться сразу два опасных наследственных заболевания. Поэтому не дать ему умереть в двадцать два года — невыполнимая задача, потому что он обречён на это с момента зачатия.
Восемнадцатого апреля начинается рамадан, и в течение него происходит всего одно относительно примечательное событие, когда в Стамбул из Яньи приезжает Абдулазим. А потом, уже под самый конец рамадана, во дворец приезжает Фатьма с мужем, и через неделю, двадцать третьего мая, начинается свадьба.
В отличие от предыдущей, эта длиться всего четыре дня и гостей на ней поменьше. Но они всё равно есть, поэтому обстановка у праздника далеко не домашняя, и по его окончанию все снова выдыхают. А потом, на следующий вечер, почти вся семья, которая теперь состоит из двадцати двух человек, собирается во дворце Ибрагима, где проводит очередной по-домашнему уютный ужин.
Айше и Абдулазим уезжают, а на улице снова лето. Дети продолжают с криками носиться по саду и почти в полном составе ездить гулять. А Касым, которого валиде никуда от себя не отпускает, активно учится плавать в одном из дворцовых бассейнов. И когда у него получается самостоятельно поплыть, валиде собирает вокруг больше тридцати человек, чтобы все увидели, как он теперь умеет. Но Касыму этого всё равно мало, и он, пошарив взглядом по присутствующим, спрашивает у валиде:
— А где папа?
— Он занят. Мы ему завтра утром всё расскажем, — но на лице шехзаде всё равно мелькает капризная гримаса, которая передалась ему по наследству.
И всё же, Жене кажется, что конкретно в этом случае дело не столько в наследственности, сколько в валиде. Потому что это благодаря ей Касым на все сто уверен, что с самого рождения был уникальным и неповторимым явлением, и, вообще, за него однажды впрягся сам Аллах. О чём он регулярно всем рассказывает, начиная свою историю, как и положено, с Аллаха, который сбросил его, совсем маленького, размером с зерно, к матери в живот, где он постепенно рос, но, в отличие от всех предыдущих детей, решил выбраться наружу раньше чем нужно, и был таким маленьким, что Аллах хотел забрать его обратно, чтобы ещё раз сбросить на землю, возможно, уже в какую то другую семью, где он бы родился как положено. Но он всем, и в особенности бабушке, так понравился, что они целыми днями просили у Аллаха не забирать его, и Аллах их услышал.
Нардан в этом рассказе упоминается только как инкубатор, потому что дети, стараниями валиде, ничего больше о ней не знают, даже её имени. Для них она всего-то какая-то безымянная, безликая женщина, внутри которой они когда-то росли, но после, когда выбрались наружу, эта женщина не могла их кормить и не рвалась с ними нянчиться, поэтому их отдали другим людям, которые могли и хотели этим заниматься. Что, с одной стороны, кажется Жене несправедливым по отношению к Нардан, а с другой, Нардан здесь нет, поэтому, может и лучше, если дети не будут расти с мыслью, что потеряли кого-то важного. Да и, в целом, Женю это не особо парит.
В июле, после Курбан-байрама, Ибрагим и Хатидже, прихватив с собой девятерых детей, уезжают в Эдирне. Но Сулейман этого почти не замечает, потому что его залипание над взрывчатками перешло в острую фазу, когда он вообще ничего вокруг себя не видит, поэтому Жене нужно напоминать ему, что пора баиньки, и следить, чтобы он не забывал поесть.
Ахмед тоже не замечает, что основная масса детей куда-то исчезла, и, в целом, мало интересуется тем, что происходит вокруг. Ему почти полгода как семь, поэтому Женя больше не может сказать, что он истерит примерно столько же, сколько и среднестатистический ребёнок его возраста. Конечно, он в последнее время истерит значительно реже, чем в четыре года, но многовато для семилетки. И всё же, теперь он, зачастую, пропускает этап с истерикой и сразу переходит к набору успокаивающих его вещей — игрушкам, карамелькам и молоку Зейнеп — которые оказывают на него тот же эффект, что украшения и песня про ягнёнка на Сулеймана.
В остальном Ахмед, пусть и умеет, но не любит связывать слова в предложения, предпочитая всё те же «уйди», «замолчи», «пошли» и прочий набор коротких команд. А учится средне, в каких-то моментах соображая чуть быстрее, а на каких-то подолгу застревая, но без крайностей, вроде явного отставания или заметной одарённости. Поэтому Жене всё чаще кажется, что, в отличие от Сулеймана, Стивена Хокинга и Джона Нэша, у бедолаги-Ахмеда природа только забрала, но ничего не дала взамен. И ещё Жене часто вспоминается, как она шутила сама с собой о том, что Сулейман — ошибка природы. И природа, видимо, это поняла, поэтому снабдила его эдаким психологическим презервативом, чтобы он не наплодил себе подобных. Но его мама сломала эволюцию и родился Ахмед.
В середине августа возвращаются дети, Ибрагим и Хатидже, которая впервые за последние несколько месяцев улыбается и не выглядит готовой выпрыгнуть в ближайшее окно. Отчего Жене становится чуточку спокойнее. А Сулейман тем временем практически не отлипает от взрывчаток, и, судя по всему, скоро с ними закончит, поэтому Женя с Ибрагимом всё чаще обсуждают предстоящий поход.
Женю он пугает больше всех предыдущих, и не только из-за неизвестности, но и потому, что теперь она куда лучше понимает, насколько Сулейману в них трудно: постоянная смена обстановки, бесконечный поток новых звуков и запахов, изменения в привычном графике и вечно меняющаяся погода. Перетерпеть несколько дней такой жизни он вполне может, но несколько месяцев — это для него ад. Поэтому его желание избавиться от трона, походов и мечети, — не каприз, а отчаянная необходимость. А до тех пор ему придётся терпеть, причём терпеть без Жени, и без валиде, а только с Ибрагимом, который уже не тот, что раньше. Да и, в принципе, он никогда не умел столько всего, сколько умеют валиде с Женей.
Валиде знает Сулеймана лучше всех на свете и умеет, к примеру, безошибочно различать его «не хочу» и делить их на капризные и панические: в случае капризных на Сулеймана можно надавить или напомнить ему, что он рискует остаться без игрушек, а в случае панических — успокоить и пообещать что-то хорошее.
Женя тоже умеет нечто подобное, и, вообще, лучше самого Сулеймана знает, чего он хочет, а чего не хочет. Кожей чувствует, когда он не выспался, когда у него не сходятся расчёты и когда его нужно уложить спать пораньше. И знает как, чем и когда его нужно успокаивать. Поэтому не представляет, как он будет без неё жить. Но зато отчётливо представляет себе Вену, которая совсем скоро может превратиться в маленький филиал ада на земле. И всё же, картины с испуганным Сулейманом, которому приходиться засыпать без неё в чужом дворце, и Лейлой, застывшей у открытых гробов с братьями, кажутся чем-то куда более ужасным.
Поэтому, под конец сентября, когда Сулейман объявляет, что у него всё готово, Женя чувствует уже знакомый прилив радости, хотя и понимает, что радоваться рано. А валиде и Ибрагим тем временем уезжают на первые полномасштабные полевые испытания, куда-то в степь, подальше от людей, чтобы никто об этом не узнал. И почти неделю спустя, когда они возвращаются, Женя, буквально с первого взгляда на них, понимает сразу две вещи: первая — поход будет весной 1532-го, а вторая — когда Сулейман говорил, что может уничтожить всю Европу, он буквально именно это и имел в виду.
