Твои объятия дарят мне крылья

      Daddy, наша мама уходить из дома надухарившись. Для кого? Ты остаёшься с нами дома, сидишь в своём кабинете, проектируя очередное здание. Нет больше никакого запаса прочности. Мне кажется, она тебя больше не любит.       А когда она укладывает нас в кровать, я чувствую, как от неё пахнет чужими духами. Пряными. С ноткой орехов. На тебе никогда не было таких — они похожи на женские. Папа, у мамы появилась подружка, о которой она тебе не рассказывает? Папа, почему мы никогда не видели мамину подружку, или она что-то скрывает?

***

      Антонова сама и не заметила, как её жизнь разделилась на две части: с ней и с ними. Со своей семьёй ей приходилось играть в занятную «настолку» — притворяться простым горожанином, хотя была она в этой игре опытной куртизанкой. «Город засыпает, просыпается изысканная камелия», — и в воздухе пахнет сексом.       И, конечно, муж видел состояние своей супруги. Видел, как она уходит, оставляя его за главного в этом сумрачном доме, где не осталось ни капли взаимной любви. Только ложь фундамент их оставшихся отношений. «Люблю, обнимаю», — убегает на работу, не забывает поцеловать детей в обе щеки. А про него ни сном, ни духом.       За норму сошла уже и нелюбовь. Обязательства быть перед другими сладкой семьёй, крепкой и надежной, хотя всё это пустое — мама и папа друг друга не любят, дети наблюдают и выстраивают в голове догадки, что что-то тут не чисто. «Пап, а почему ты не ходишь с мамой по ресторанам?», — «Потому что я очень занят». Но на самом деле ответ честный иной:       «Маме есть с кем туда пойти. И если ей захочется пойти в ресторан — её спутником буду не я».       А тот, кто дарит ей украшения без повода. А тот, кто оставляет глупые милые записки на её столе. А тот, кто всегда готов подставить грудь ради неё.       И это уже не их папа. Детишки надеются, что однажды всё разрешится, что мама и папа будут держаться за руки, целоваться под омелой, клясться в вечной любви. Но всё это несбыточные мечты — мамочка нашла того, кто готов ей подарить наслаждение прямо сейчас. А не после сотни обещаний исправиться.       Степан понимает, что сглупил; что брак трещит по швам и вот-вот разойдется. И сшивать уже будет бесполезно. Но почему медлил? Почему не поставил точку ещё в начале? Куча отмазок была придумана, лишь бы детки не страдали.       «Всё ради их благо. У них должна быть полноценная семья», — твердил себе Степан каждый раз, когда Валя в очередной раз собиралась уходить из дома. Молча, ведь все уже понимали, куда и зачем она уходит. Не новость для кого она собирается два часа; для кого прихорашивается; для кого подбирает красивое нижнее бельё. Не для мужа, а для сладострастного любовника… Что-что, а то, что жена связалась с другой женщиной — этого до Степана не доходило. Точно: завела любовника (-цу). Валечка хранила эту тайну под семью замками, чтобы её счастье никто не смог украсить из-под носа. С другой женщиной.       Скажи ей раньше, что она, мать трёх славных детишек, верная жена, свяжется с женщиной — да не в жизнь. Но Рита вскружила голову. Как только она вошла в морг было понятно, что дело пахнет {…}; что так просто не отделаешься. Они смотрели друг на друга, прожигали взглядами. И каждый раз расходились по сторонам, чтобы не натворить делов. «Я не должна тебя хотеть, твою мать, Антонова!» — думала Рита, выходя из морга в состоянии оцепенения. И капитан бы рада сдерживать свои порывы, да только её предмет воздыхания делала всё, чтобы пошатнуть выдержку Риты. Всё: ненароком касалась, подходила близко, вторгалась в личное пространство, постоянно проявляла заботу: «Ты как? Опять нормально не ела… Через пятнадцать минут чтоб была в буфете! И это не обсуждается». И Рита таяла от такого. Рита сама не понимала, что происходит, но чётко плыла по течению, чтобы дойти до самого конца и узнать, чем кончится… река.       А кончилась она столкновением. Они и сами не поняли, как в порыве злости признались друг другу в любви. Как после очередного опасного задания, Рита пришла в морг, чтобы Антонова всего лишь обработала ей раны. Пришла, села, вздохнула, принялась рассказывать, что случилось. А Антонова вместо того, чтобы сразу же начать обрабатывать раны, начала истерику. Начала вопить о том, что та совсем не жалеет себя; совсем не переживает о том, что за неё волнуются.       «Да, Валь, пустячное дело. Работа у меня такая», — почесала затылок и зажмурилась. От громких криков, переходящих в вопль. Помимо того, что Рита была вся в ссадинах, в одном из холодильников лежал маленький труп ребёнка. Валя не любила подобные дела, но это работа. Не приходится выбирать. Ещё и Власова…       «Пустячное дело?! Рита, однажды такое «пустячное дело» для тебя плохо закончится!», — у Вали уже не было сил, чтобы идти на попетую.       «Ну и закончится. Чего ты-то переживаешь?», — сказала, как отрезала. Только вот взгляд Вали изменился. Аж по телу мурашки пошли. «Ещё раз так скажешь…», — а лимит на разговоры закончился, и у одной, и у второй. Капитан не выдержала и впилась страстным поцелуем в губы любимого патологоанатома, который переживал за неё, терзался в сомнениях.       Так и понеслась. Частые поцелуи украдкой, переглядки, совместные вечерние смены. Проходит месяц, второй, и они уже вместе уезжают после работы — к Рите, где есть место только для одного — любви.       «Папа, мне кажется, мама больше тебя не любит», — твердит дочь отцу, когда тот достаёт из холодильника третью бутылку пива. «Я знаю, малыш. Иди спать…» Он понимает, что сохранять семью бесполезно; что всему приходит конец. Ещё мгновение — и он сам разобьётся.       На утро его и Валю ждёт серьёзный разговор. Без обвинений. Без лжи. Настоящий, потому что оба понимают, что игра закончилась. Оба проиграли.