Последнее желание

      Запись из дневника №4       Дорогой дневник чушь какая, мне же не тринадцать лет, чтобы изливать душу кусочку бумаги, хотя лекарь сам посоветовал мне записывать все чувства сюда, дабы я могла... рефлексировать? Сколько я себя помню, мне всегда снились кошмары. Кровь, крики и что-то непонятное. Вообще картина во сне часто размывалась. Никогда не вспомню, что именно снилось. На самом деле я уже не обращаю на них внимания, привыкла что ли. Но я никак не могу выбросить из головы тот чёртов цилиндр, эту несчастную палочку и предсказание не могу написать это и не стыдиться. Я действительно жалуюсь на бумаге?!       У Наны постоянно чешется кожа, но вовсе не от аллергии — от раздражения, злости и мучительного негодования, которое где-то внутри раздирает её, высвобождается практически на физическом уровне, отчего она несколько раз на дню царапала ладони и почти кусала ногти. Ужасная привычка, явно недостойная будущей госпожи Камисато, однако именно это приводило Нану в настоящее бешенство. Её словно предали все вокруг, оставили на произвол судьбы с этой отвратительной ответственностью и чёртовым непониманием. Архонты, Аято не соврал ей: родители смотрели в пол; не знали, как правильно объяснить собственное решение. И это уже даже не брак по расчёту, ибо Нана видела исключительно желание родителей избавиться от неё поскорее. Иначе бы не позволили. Они вот так просто отправляют её в чужой дом, без всякой чести и достоинства, которое у Наны было в крови. Она чувствовала себя опороченной.       К чему вся эта игра? Аято ведь определённо соврал ей, но, разумеется, правды никогда не скажет, оттого Нане приходится додумывать, искать смысл в любом действии и пытаться угадать самый очевидный мотив. А тут и гадать даже не получится: желание Камисато жениться на ней — уникальный в своём роде бред. Договор между родителями и Аято — их договор, где Нана являлась всего лишь удобным случаем. Комиссар не позволит ей играть по своим правилам, не станет идти на уступки и уж явно не захочет разорвать этот контракт. И это значит, что ей действительно придётся выполнять все надлежащие обязанности супруги и хозяйки большого поместья. Милостивый сёгун, почему?! Нана Хаттори — худший из претендентов на эту роль. Нана — самый худший вариант из всех возможных в принципе. Аято подставлял её, обрекал на позор с самого начала, а она вынуждена терпеть, с ненавистью сжимать зубы и покорно сложить руки на коленях.       Он приставил к ней какого-то благородного самурая из вассалов, который теперь вынужден был сопровождать её абсолютно во всех поездках. Нана и правда сходила с ума от постоянного контроля, который установили над ней с того приезда Аято в их поместье. Родители проверяли её самочувствие чаще, говорили совершенно мало и никак не желали смотреть ей в глаза... стыдились. Наверное, им действительно было стыдно, но Хаттори, если честно, глубоко плевала на их раскаяние в совсем редких взглядах и грустных улыбках. Они боялись её побега; боялись, что она способна что-то с собой сделать и никак не желали доверять. Глупость какая. Нана бы никогда не сделала ничего с собой и едва ли отважилась куда-то бежать.       Её не покидало чувство того, что эта ситуация — один большой и чёртов розыгрыш, идиотская шутка, а над ней просто смеются: настолько нелепо выглядело всё это. Часы смешивались в единый, смазанный поток времени, а дни стали одним серым пятном, которое отпечаталось на сознании неприятно и совершенно мерзко. Будет ли в ней что-то необычное по сравнению с другими невестами, которым не повезло выходить замуж за нелюбимых мужчин? Стеклянная улыбка — маска, а красные от слёз глаза маскируются под плотными тенями и слоем белой пудры... она несколько раз была на свадьбах. Два раза — на свадьбах знакомых клана, но лишь один — на бракосочетании родной сестры. И вряд ли Нана хоть однажды забудет это.       Мива по-настоящему очаровательна, женственна и до невозможности лжива в своих эмоциях. В тот день Нана запомнила её очень красивой и, казалось бы, счастливой. Родители искренне радовались за удачный брак, но Нана стояла и ничего не понимала, совершенно не понимала, ибо юной Хаттори всё это виделось таким неправильным, безобразным: ей не понравились родственники со стороны жениха. Высокомерные торговцы, хвастающиеся благородной кровью далёких Кудзе, глядели на простую Миву слишком презрительно, будто она никак не достойна стоять с их наследником, словно она вообще ничего не заслужила. Эта злоба душила и давила, заставляя глотать ком несправедливости и дикой обиды... единственное, что не заслужила её старшая сестра, — это такого отношения. И её свадьба будет такой же?..       Великий храм Наруками находился на горе Ёго — самая высокая точка острова — и был окружён таинственной аурой, силой, которая защищала всю Инадзуму, держала под контролем. И заслуга здесь не только могущественного Сёгуна. Иногда Нана вставала ночью и подолгу смотрела на храм, совсем не в силах оторвать взгляд, словно нечто физическое притягивало к себе и не давало и грамма покоя. В темноте ей даже казалось, что он светится, мерцает голубыми огнями духов, готовых защищать этот мир из загробного царства. Она находила в этом что-то такое загадочное, невероятное... Нана страшилась. В груди всегда возникало одно и то же чувство: беспокойство. Хаттори не могла объяснить его, как бы ни старалась. И приближаться боялась, будто это недоступно ей — она недостойна этого. Однако раз в год Нана обязательно оказывалась на горе Ёго под надзором матери, молившейся архонту.       Киоко была очень верующей женщиной, соблюдающей любые предписания, заповеди и наказы религии. Её вовсе не пугало долгое путешествие до храма, она как будто с удовольствием стирала себе ноги до мозолей и доходила своим ходом до пика горы, считая это собственным неоплатным долгом богине молнии за всю её милость и дары простым смертным. Обычно госпожа Хаттори ходила одна, не принуждая домочадцев, но в этот раз по случаю свадьбы Киоко решила взять с собой и дочь, полагая, что благословение архонта станет самым прекрасным подарком. Нана стояла, как статуя, рядом с матерью, пока она шёпотом произносила молитвы, обращаясь к Священной сакуре. Девушка вновь посмотрела на огромное древо. Розовые лепестки постоянно слетали с веток, но никогда сакура не меняла своего вида. Сколько Нана помнила её, она оставалась такой же. И это отчего-то вызывало в ней такую тоску, от которой хотелось кричать, закусывать губу от крови и выдирать волосы, лишь бы приглушить это чувство.       Нана не желала сюда приходить, никак не могла стоять вместе с матерью, которая явно уверена в удаче этого брака... ей было больно, словно нахождение тут действительно причиняло ей вред. За всё время, что они шли с Киоко до храма, они не сказали друг другу ни слова. Ничего, кроме сухого пожелания о добром утре, — и это давило на Нану, убивало её морально, ведь как бы она хотела услышать банальные слова любви, ощутить тёплые объятия. Но больше всего Нана хотела задать один только вопрос: почему? Да куда ещё проще?! Хаттори подумала, что дно пробито... или снизу обязательно постучат. Неужели тебе ни капли не жаль? Ни капли не хочется это прекратить? Это же настоящее безумие!.. После той встречи Нана боялась даже смотреть на Камисато, встречаться с ним взглядом, чувствовать его запах у себя дома и осознавать, что скоро, вот совсем скоро она уедет из родного поместья.       Архонты, ей никогда ещё не было так страшно. Ей чудилось, что в доме Камисато её станут презирать, ненавидеть. У неё там никогда не будет поддержки, ведь кому нужна госпожа из маленького клана? Да что там говорить? У неё нет и своей личной прислуги, и приданого — она фактически приедет без всего, с чемоданчиком скромных пожиток. И ей придётся платить чем-то другим. Мива не делилась с ней подробностями супружеской жизни, полагая, что Нана для этого ещё слишком маленькая, однако всякий раз, когда сестра приезжала погостить, младшая Хаттори могла тайком заметить на внутренней стороне бёдер Мивы синяки, пугающие тёмные пятна, от которых ей становилось мерзко, отвратительно. В тот момент Нана еле сдержала слёзы досады, за себя и сестру. Супружеский долг настолько ужасен? Мать говорила, что для каждой жены это — обязанность, возможность в будущем родить ребёнка. Нет... нет!.. Пожалуйста, нет. Она кусала пальцы, зная, как это некрасиво, но ничего не могла с собой поделать. Нана сходила с ума.       — Нана, получи предсказание, — закончила молитву мать.       Она вздрогнула. Её выдернуло из мыслей словно током, и Нана загнанным зверем взглянула на Киоко. Голос у женщины абсолютно спокойный, нисколько не дрожит... госпожа Хаттори стала такой после смерти Такаши. Она любила всех своих детей одинаково, но вот что-то надломилось в ней, дало эту жуткую трещину. Киоко молилась усерднее с каждым днём, была ужасно холодной и почти перестала её обнимать, хотя Нана тоже нуждалась в заботе. Архонты, она нуждалась в этом тогда больше, чем кто-либо!.. И вот сейчас Киоко смотрела на неё в ответ совершенно по-обычному, будто между ними и нет ничего, никакой ссоры и никаких недопониманий. Очнись же ты уже, мама! Разве это так сложно?!       — Не хочу.       Действительно не хочет. Не верила она в эти предсказания. Возможно, в прошлые столетия в этом был какой-то особый смысл, а сейчас это больше развлечение для посетителей, путешествующих по Инадзуме. Принцип прост: выбираешь случайный цилиндр, вытаскиваешь из него палочку, отдаёшь её Гэндо Ринго — и она рассказывает тебе твоё будущее. Смешно же.       — Я не верю в предсказания.       Казалось, это задело за «живое» мать.       — Нана...       — На твоём месте я бы тоже не хотела верить.       Она порывисто оборачивается, а в груди сердце бешено стучит, заходится как сумасшедшее, и Нана теряет себя, утопая в лиловом взгляде главной жрицы храма Наруками. Гудзи Яэ выглядела донельзя скучающей, даже сонной, но Нана видела в её глазах эту хитрость, настоящий острый ум и мудрость прожитых веков. Нана приходила сюда несколько раз за жизнь, но никогда не видела Яэ Мико на самой горе, будто никакой хозяйки храма и не было здесь. Лисьи ушки забавно шевелятся, а глаз бога сияет в свете утреннего солнца — и Нана всё же не способна сдержать вздох искреннего восхищения. У неё всё дрожит от дикого волнения при виде неё, но со стороны кажется, что Нана просто удивлена. И это второй раз, когда они встречаются.       — Гудзи Яэ-сама!..       Мать не ожидала увидеть жрицу прямо сейчас, прямо в это время... она склоняет голову как-то совсем неуклюже и улыбается отчего-то очень мягко, приветливо. Яэ Мико легко смеётся, а походка у неё плавная, словно женщина ходила по воде. И всё в ней такое возвышенное, не от мира сего. Конечно, ведь она вовсе не человек.       — Многие очень пренебрежительно относятся к предсказаниям, — сказала Яэ Мико. — Однако они никогда не ошибаются.       — При всём уважении к Вам...       — Нана, что ты такое говоришь, — прошипела мать ей на ухо.       — Молодёжь ко всему относится со скептицизмом в наше время, Нана-сан, — сложила руки на груди жрица. — И всё же в Вашем случае я бы такого не делала.       Слова кицунэ подобны соли на рану, на очень глубокую рану. Нана поджимает губы, отворачивается и не в силах больше смотреть на неё — Яэ Мико это замечает, тихо хмыкает, но совершенно не собирается развивать дальше эту тему. В груди стало холодно, болезненно холодно, и Хаттори вновь захотела закричать от всего: от несправедливости, от потери, от брака с чёртовым Камисато. Киоко схватила её за руку.       — На самом деле... Нана выходит замуж, —делится радостной новостью она. — Уже совсем скоро.       — О... — почти не удивилась Яэ Мико. — Вот оно как. Могу в этом случае поздравить. Нана-сан уже совсем взрослая.       Нана подавила в себе желание вырвать руку из крепкой хватки. Она возненавидела этот день ещё сильнее.       — Это такое счастье!.. — улыбалась Киоко. — Она нервничает, поэтому себя так ведёт.       — Ко мне приходит столько влюблённых пар, чтобы узнать своё совместное будущее, — вздохнула устало Яэ Мико. — Пальцев не хватит, чтобы посчитать... я всегда готова погадать на любовь. Удивительно, что Нана-сан не пришла со своим женихом ко мне.       Ещё чего. От одной только мысли Нану выворачивало, а зубы сцеплялись из-за невозможного раздражения, пожиравшего всё внутри, как огонь. И это был пожар, самый настоящий пожар, поглощающий душу, сердце и разум, — дикий гнев, который некуда было деть. Нана терпела, она терпела и сдерживала это любыми доступными средствами. У неё всё же была невероятно хорошая выдержка в этом отношении, оттого больше положенного Хаттори никогда бы не сказала. Руку тем более не подняла бы. Она старалась сохранить гармонию не только с собой, но и с миром.       — Я уверена, что у неё ещё будет время прийти к Вам, Гудзи Яэ-сама, — ответила мать. — Сейчас Нана занята подготовкой к свадьбе, вся в делах.       — Разумеется... не сомневаюсь, что этот брак принесёт ей счастье, — Нана заходится кашлем, воздуха катастрофически перестало хватать, но жрица только невинно приложила ладонь к губам, словно искренне поражена такой реакцией. — Я сказала что-то не так?..       Она знала. Отчего-то Нана нисколько не сомневалась в проницательности этой женщины. У неё была власть, за ней стояли столетия жизни, а колдовство в её руках — могущество, которое держит обратную сторону Инадзумы под контролем. Безусловно, власть Сёгуна неоспорима, однако Нана понимала, что Яэ Мико стояла очень рядом с богиней молний, фактически несла её волю в массы и слышала каждое слово, произнесённое в этих краях. От Гудзи Яэ нельзя что-то скрыть: она всё равно узнает, отыщет и использует это, как свой козырь. До Наны доходил слух, что Яэ Мико часто обращалась за помощью к господину Камисато... у них странные, взаимовыгодные отношения, и это пугало только сильнее. Жрица раскусила её. Или Аято давным-давно рассказал о своём намерении жениться на младшей Хаттори. Какая чушь... если бы рассказал, то, наверное, Яэ Мико бы тоже поделилась некой интересной информации о ней.       — Всё верно, Гудзи Яэ-сама, — активно закивала Киоко. — Простите ей её поведение... она немного не в себе.       — Эти свадьбы... сколько я их повидала? — с какой-то ноткой ностальгии произнесла Яэ Мико. — В любом случае, Нане-сан всё же следует вытащить палочку.       Нана выдыхает, берёт себя наконец-то в руки, понимая, что сейчас её собственное раздражение только сильнее испортит о себе впечатление... перед Гудзи Яэ позориться не слишком хотелось, пусть Нана и успела сделать это несколько раз буквально за пять минут своей мимикой. Конечно, она уважала её, но Хаттори разъедала обида, жгучая и острая одновременно. Чем чаще ей напоминали о будущей свадьбе, тем крупнее она становилась. Нана действительно боялась, что очень скоро этот пузырь лопнет и весь её негатив выльется наружу... Аято будет не нужна такая супруга. Нана вообще не понимает, на что он надеется после их неприятного разговора?! Возможно, он всё ещё хочет банально подчинить её, сломить, сделать послушной куклой. А ежели не получится?.. Что обычно делают с поломанными куклами? Выбрасывают. И этот вывод Нана не смогла проглотить. Он остался у неё где-то в горле, отчего дыхание оказалось весьма сложным занятием.       — Прошу Вас, госпожа, — сказала Гендо Ринго, выставив перед ней абсолютно идентичные цилиндры, сделанные из какого-то очень тонкого дерева, отчего в руках они почти не ощущаются.       Нана наугад берёт случайный, совершенно не задумывается, однако из-за нервов, спешки и нежелания участвовать в этом всём роняет цилиндр, находящийся по соседству. Глаза у Гэндо расширяются. Мать подавляет в себе крик.       — Простите... — Нана осознала свою ошибку, когда взглянула на перепуганную Киоко и несколько раздражённую жрицу у стойки. Яэ Мико лишь подняла бровь. — Это случайно! Я не хотела!..       Видимо, это всё же действительно какой-то важный ритуал, которым Нана безбожно пренебрегла.       — Гудзи Яэ-сама, — обратилась Гэндо Ринго к хозяйке храма. — Что делать? Госпожа ведь уже выбрала цилиндр, но...       — Значит, Нана-сан получила двойное предсказание. Тронутые цилиндры, тем более упавшие нельзя игнорировать, — легко пояснила ёкай.       Мать посмотрела на Нану так, как обычно глядят родители на своих детей, когда им особенно стыдно за них. Хаттори уже и сама ощутила румянец на бледных щеках от неловкости ситуации. Цилиндр в руке стал чувствоваться тяжело, словно вмиг начал весить несколько килограммов, а тот, что упал, казался огромным пятном на её и без того не белой репутации. Аято Камисато, наверное, брал в жёны настоящую растяпу. Нана отдала ритуальную вещицу Гендо.       — Нарастающее счастье, — прочла на первой палочке она.       — Это значит, что из неблагоприятных дней родится истинное счастье, — пояснила взволнованной матери Яэ Мико. — Хорошее предсказание.       Нана чуть вздрогнула. Из неблагоприятных дней родится истинное счастье? Что это вообще может значить?.. Неужели она быстро смирится со своей судьбой госпожи Камисато и даже сумеет найти в этом какие-то плюсы? Хаттори отчаянно захотела замотать головой: ни за что и никогда. Она не сдаётся так просто — не сдавалась ещё ни разу. Аято верно подметил: Нана до ужаса упряма. В учёбе она преуспевала не только из-за своих особых задатков — Нана способна часами просидеть над какой-нибудь математической задачей, которую совершенно не понимала, и в конце найти решение. Да от этого упрямства юная Хаттори даже начала учить новый язык, чтобы только доказать: она может, она умеет, она знает. К оружию её не пускали — не женское это, видимо, дело, несмотря на то, что сама Райден Сёгун — великий воин, командующий целой армией, как и Кудзё Сара.       — Госпожа, дайте мне другой цилиндр, пожалуйста, — у неё отчего-то руки задрожали, когда она протягивала Гендо коробку.       Ей показалось, что воздуха нет, её кто-то держит за горло, не давая и шанса на вздох. Нана словно вышла после важного экзамена, который определял её жизнь, и теперь нервно ждала результатов. Ожидание — худшее, что только придумали боги. Откуда этот дикий страх? Откуда? Нана вовсе не верит в это, никак не верит. Сказанное Гудзи Яэ — красивые слова, которые заставляют людей приходить сюда чаще, приносить ей подношения. Хаттори не сомневалась, доверялась только себе, разуму и, возможно, немного Сёгуну. Гэндо Ринго выронила палочку, когда прочитала написанное на ней. Внутренности Наны провалились вниз.       — Великое несчастье.       У неё всё внутри похолодело, обросло толстым слоем льда, а сознание будто замело тем самым редким снегом, который посещает Инадзуму раз в десятилетие. Она подумала, что это какая-то чушь, бессмыслица, нечто невозможное... Нана застыла без возможности пошевелиться. Нет, это предсказание точно не принадлежит ей. Оно упало абсолютно случайно, как лишняя переменная в длинном уравнении. Бред, бред чистой воды, который никак не связан с ней. Нана, кажется, побледнела только сильнее, а цвет кожи сливался с волосами. Мать выглядела точно так же. Будучи сильно верующей, она, вероятно, испугалась гораздо больше, чем Нана, и начала что-то шептать, будто её дочери уже вынесли смертельный приговор. Юная Хаттори заметила тень волнения в глазах главной жрицы.       — Довольно редко, кому выпадает такое предсказание... — задумчиво сказала Яэ Мико. — Оба предсказания сильные, поэтому в судьбе Наны, думаю, скоро будет раскол. И её жизнь окажется только в её руках.       Предсказания никогда, чёрт возьми, не ошибаются, не так ли?! Нана молчала, не смела даже заикнуться об этом, скрывая дрожащие пальцы в складах кимоно. Ей вовсе не страшно, ни капли.       — В её руках? — переспросила мать. — Гудзи Яэ-сама, но ведь...       — Безусловно, предсказания никогда не лгут, госпожа Хаттори, — повернулась к ней жрица. — Однако они не дают прогнозов на жизнь человека, как на биографию.       — Что значит «великое несчастье»? Я умру?.. — голос Наны вдруг осип.       Яэ Мико как-то печально усмехнулась.       — Смерть — это не всегда несчастье, Нана-сан. Есть вещи, которые куда хуже смерти, — с этими словами кицунэ медленно зашагала к Великой сакуре, ловя её лепестки, прижимая их к себе, как драгоценность. Нана ощутила опустошение. — Берегите себя. И помните, что храм Наруками всегда открыт для Вас.       Она лишь кивнула, не отрывая от неё взгляда. Гудзи Яэ-сама казалась совершенством в этом мире, идеальной линией в обилии кривых углов, а её речи не могли не притягивать к себе — Нана прекрасно это осознавала. Весь её вид — мягкость, истинная лёгкость, которые для Хаттори не доступны. Самой себе она виделась острой, жалящей... в горле встал ком. Это был не тот страх, который преследовал её после новости о неожиданной помолвке, — резкое беспокойство, тупым чувством оседающее на самом дне души. Нана мечтала сбежать, отыскать уютную нору и заснуть там глубоким сном, пока однажды её не разбудят и не скажут: всё закончилось. Всё закончилось, милая Нана!.. Тебе больше не нужно бояться. Мать потянула её в сторону выхода, постоянно говоря Яэ Мико слова благодарности, но жрица ничего не ответила, только крепче сжимала лепесток, прикрывая глаза от вечной усталости.

***

      — Могу предложить такую ткань, Хаттори-сама, — послышался ворох, и перед Наной выкатили пару рулонов иностранной ткани, пахнущей чем-то неизвестным. — Из Ли Юэ, очень редкая ткань, между прочим, из шелковицы.       Её должны подготовить к этому приёму, на котором Аято Камисато официально объявит её своей невестой перед всей знатью Инадзумы. После утреннего похода на гору Ёго мать потащила Нану в столицу в надежде подобрать достойный наряд для будущей жены комиссара Ясиро, однако сама Нана впервые не думала ни о предстоящем приёме, ни об Аято, ни о свадьбе — юная Хаттори не могла выбросить из головы предсказание из цилиндра, оно всякий раз всплывало в сознании, когда она даже не хотела допускать и мысли. Чушь какая. Архонты, Нана вовсе не суеверный человек, совсем не верила в эту ерунду, а на душе было не спокойно, так страшно и мрачно, что, казалось, вся жизнь разделилась на эти пресловутые «до» и «после». Ей отчаянно хотелось попросить у кого-то поддержки, понимания... Нане не хватало чёртового разговора с кем-либо. Мать не желала поднимать эту тему, шла темнее любой грозовой тучи и только в столице поинтересовалась её предпочтениями в ткани. Неужели ей настолько наплевать? Или Киоко слишком сильно ушла в себя?..       — Нана, как тебе? — спросила мать, кинув взгляд на тонкую ткань.       И явно дорогую, ведь всякий эксклюзив в Инадзуме — роскошь, которой могут удостоиться лишь самые достойные и богатые. Например, жена главы клана Камисато. Огура неловко мялась у прилавка, явно уловив напряжение в отношениях между матерью и дочерью. Нельзя сомневаться в их родстве: обе с белыми, как снег, волосами и жёлтыми глазами, сверкающими остро на всех прохожих, будто каждый из них узнал какую-то их маленькую грязную тайну. Молодая клиентка оказалась донельзя привередливой, отказывалась от любого наряда и совсем не интересовалась предложенными вариантами. Женщина даже удивилась: обычно у девушек горел взгляд при виде вышитых рисунков на разноцветных кимоно. А тут тебе такое. Нана с выдохом оторвалась от созерцания стены и потрогала принесённую ткань. Мягкая и лёгкая на ощупь, как и десятки других. У неё в голове — пустота.       — А чем отличаются?       — Нана, ты можешь хоть немного проявить заинтересованности?!.. — вспыхнула, как свечка, Киоко.       — В этой ткани Вам будет комфортнее на прогулках, а вот эта подойдёт для...       — Эта, — длинные пальцы щёлкнули по ткани. — И прошлая.       Киоко раздражённо отвернулась: никогда Нана не была такой невыносимой. Обычно с ней относительно просто поладить, нечасто перечила и спокойно шла на контакт, но сейчас вся её строптивость выходит за грань привычного... и Киоко, конечно, могла понять, пусть поведение дочери вызывало в ней ужасное негодование и банальную неспособность смириться. Понять умела, а вот выйти на компромисс — нет. Уже ведь совсем не маленькая, а хотелось встряхнуть её, как в восемь лет. Для Наны же этот поход в город стал каким-то диким. Огура обозначала сроки пошива нарядов и пожелала удачи, не взяв с них ни копейки. Значит, всё действительно было оплачено ещё до их прихода. Нана бы желала не носить ни один из этих нарядов. Её стали одевать, как фарфоровую куклу, привезённую откуда-то из Снежной.       — Ты ведёшь себя просто отвратительно, — тихо сказала Киоко, не сдерживаясь в словах, стоило им покинуть лавку Огура. — Особенно мне было стыдно перед Гудзи Яэ-сама... Как ты только могла сомневаться в её словах? Где твои манеры? Я не этому тебя учила!..       Мать не говорила с ней до этого, чаще будто игнорировала факт её присутствия после новости о свадьбе, но теперь словно всё накопившееся в ней вырвалось, и Нана снова могла увидеть ту эмоциональную женщину, какой Киоко была до смерти Такаши. Они даже в этом похожи... ужасно похожи. В них копятся раздражение, ненависть и обида — и после выплёскиваются наружу, когда обе уже не способны сдерживаться. Нана где-то вычитала, что, помимо внешности и каких-то генетических особенностей, детям передаётся ещё и характер от родителей. В эту секунду заявление матери открыло старую рану, оторвало от мыслей о страшном предсказании, и Нана остановилась, глядя на неё с таким недоумением и холодом, что Киоко на мгновение опешила. Хотелось к чёрту послать всё это благородство.       — Ты это серьёзно сейчас? — спросила Хаттори так, словно ей действительно показалось, что мать ошиблась. — Ты спрашиваешь меня об этом?       — Нана, — выдохнула женщина. — Я всегда желала тебе самого лучшего. И ты это знаешь.       Им пришлось свернуть в сторону мостика, к реке, где цвела большая сакура, а рядом с крошечным святилищем бегала лисица, виляя хвостом. Совсем небольшая, но смотрела на них удивительно умными глазами. Киоко особенно почтительно склонила голову, когда лиса прошла мимо них, задержалась около Наны и осторожно нырнула в кусты. Мать уважала этих созданий не меньше Сёгуна и явно считала их священными животными. Может быть, это из-за Яэ Мико?.. От одной жрицы Нана услышала, что все эти лисы тоже являются кицунэ, просто очень молодыми, почти детьми. Киоко часто говорила, что Нану берегли только высшие силы от нечести и демонов. На это Хаттори лишь с досадой отворачивалась. Может быть, её и не нужно было беречь.       — Неужели? Этого ты желала для Мивы?       — Что?       — Только не надо делать вид, что ты не видишь, что с ней... — Нана сжимает зубы от страшной злости. — Её там ненавидят, презирают. Они считают её недостойной, чтобы носить их поганую фамилию.       Киоко отвернулась в сторону реки. Вода такая прозрачная, что Нана заметила плывущих карпов кои.       — Тебе совсем-совсем не жаль её? — спросила она таким голосом, что женщина едва не всхлипнула.       — Очень жаль!.. Ты не представляешь, как сильно, Нана... — сипло ответила Киоко. — Но у нас не было выбора. Наша семья рушилась на глазах. Никто из зажиточных кланов не хотел брать её замуж, кроме них. А долги нужно было покрывать.       Нана хорошо помнила этот период, когда отец позанимал денег у разных людей, чтобы хоть как-то поправить свои дела и обустроить жизнь своей семьи. Но у него не получилось. Задолженности росли с каждым днём, а гостей, явившихся на порог их поместья и желавших вернуть свои сбережения, становилось только больше. Ещё бы немного — и всё кануло в пропасть. Никто не думал брать Миву в жёны, несмотря на её красоту и покорность, — не хотели связываться с их семейством. Один единственный клан соизволил проявить свою «милость» по отношению к ним и попросил руки Мивы Хаттори. И её старшая сестра приняла это почти с честью.       Какая же мерзость.       — Она не заслужила этого.       — Конечно, она не заслужила! — чуть ли не крикнула мать. — Но в тот момент я ничего не могла сделать. Я отрывала от сердца своего ребёнка.       — Но со мной ты этого не чувствуешь, — сузила глаза Нана.       — Нана, нет... ты не понимаешь. Аято Камисато — это совсем другой человек, — покачала головой женщина. — Мы не искали тебе жениха. Он сам был заинтересован в этом браке.       — Почему? Что ему нужно от нашей семьи?       — Я... — она запнулась. — Я не знаю, прости. Но, Нана, мы обеднели так сильно, что не сможем дать тебе процветания. Разве у тебя много вариантов в будущем?       Нана неприятно сглотнула.       — Ты не воин, милая. В армии тебе не место, — Киоко взяла её плечи. — Ты не сможешь вести сама бизнес, если однажды откроешь своё дело... да и без денег не сумеешь. Инадзума — закрытая страна, Нана. Ты не будешь путешествовать. Брак — это единственный вариант для тебя.       Девушка закусила губу почти до крови: реальность всегда больно била по стенам фантазии и мечтаний. Она прочитала много книг о разных странах, узнала достаточно об истории, но хотела бы увидеть всё это сама, воочию... вот только это невозможно, как бы Нана не желала.       — Я знаю, какая ты упрямая у меня, — грустно улыбнулась мать. — Брак с Аято — это самое лучшее для тебя решение. Он богат и... как никак, у него всё же есть благородная кровь.       — Он меня пугает, — призналась с дрожью в голосе Нана.       Киоко ничего не ответила. Знала она? Разумеется, знала. Кто вообще сомневался во власти клана Камисато? Такое и в голову бы никому не пришло. От осознания того, сколько всего в руках Аято, голова ходила кругом, и Киоко боялась думать, чем так привлекла господина Камисато её младшая дочь. Он старше неё на несколько лет, более опытен и образован. Она взаправду хотела только счастья для своих детей, но у неё пока чертовски плохо получается это. Можно ли её тогда в принципе назвать хорошей матерью?       — Нана, я молю тебя только не совершать глупостей, пожалуйста, — попросила с мольбой Киоко.       Нана раздражённо выдохнула. Да нет у неё выбора, как бы сильно ни хотелось. Брак для неё — это не счастье, это не выход. Брак — это лишь клетка с очень прочной дверью, которая закрывается навсегда и лишает той самой свободы. Аято нравится контролировать всё и вся: предметы, события и люди. И Нана совсем не вписывается в его картину идеала. Вообще не вписывается. Она — будущее бельмо у него на глазу, ведь госпожа Камисато во всём должна быть похожа на своего супруга. Но Нана не раз готова выразить ему своё «фи». Потерпит.       — А как же переезд? — не своим голосом спросила девушка. — Сразу после приёма. Это же неправильно.       — Таково его условие, — выдохнула мать. — Я не могла выбирать, Нана. Но не думай, что к тебе там будут относиться плохо... я полагаю, сам Камисато этого не потерпит. В конце концов, ты же не его любовница, — от этих слов стало не по себе. — Ты приезжаешь туда на совсем иных правах.       Больно. Архонты, как же больно.       — Скажи, мама, вы действительно с папой поженились... по любви? Или это просто сказка, придуманная для нас? — Нана нашла в себе силы продолжить разговор.       Мать удивлённо взглянула на неё, но улыбнулась легко, мягко, словно вопрос вызвал в ней волну трепета и настоящего тепла. Какая же она красивая... в юной Хаттори что-то отозвалось таким близким и родным. Не влюбиться в неё — истинное преступление. Даже если отец не любил её, когда брал в жёны, то со временем — явно. Просто не мог не влюбиться!.. У них в семье до смерти Такаши и долгов всегда царила гармония: их большая семья, немного слуг и вечный смех. И только после что-то пошло не так. От этого становилось хуже. Отец любил её мать — это видно и во взгляде, и в жестах, и в словах.       — Да, — ответила наконец Киоко. — Я же из совсем маленькой, почти не знатной семьи. В клане Хаттори меня приняли с радостью, и я счастлива носить эту фамилию.       Нана не сказала на это ничего. Мать не рассказывала о своей родне, Хаттори никогда не видела родственников с её стороны, будто у Киоко и нет никаких корней. Нана даже не знала её девичьей фамилии... и от этого появлялось только больше вопросов. Было тяжело. Собственное будущее вырисовывалось серыми пятнами. Отец любил мать, поэтому женился на ней, а вот Аято делает её госпожой Камисато вовсе не из любви. Нана повторяла себе это каждый раз, оттого ей казалось, что жизнь сложится неблагополучным образом. Сознание снова явило проклятое предсказание, и Нана не смогла проглотить мешавшую слюну: всё тело онемело от новой волны страха. Собственный голос задрожал.       — Предсказание... оно ведь, — вдруг замолчала, не решалась развить тему.       — Нана, — резко взяла её за руки мать, прижав ладони к себе. — Приём, устроенный Трикомиссией... пожалуйста, Нана, пожалуйста, только не скажи чего-нибудь лишнего.       — Сказать? Я не понимаю.       — Ты вообще в курсе, сколько там представителей кланов? Они крупнее, богаче, хитрее... они пойдут на всё, чтобы изжить такую неопытную девицу, как ты.       — Я не так безнадёжна, — почти обиделась Нана.       — Да знаю я, но волнуюсь же! — с горечью воскликнула Киоко. — Не теряй бдительности, умоляю. Не верь и не проси ничего.       Так она думает, что Нана способна попросить помощи у других кланов, чтобы избавить себя от такого положения?.. Нет, она бы и не допустила подобной мысли. Даже если бы захотела, всё равно бы не просила: Аято узнает в любом случае. И пострадает не только она одна. Неожиданно мать обняла её и разрыдалась в чужое плечо, пачкая кимоно дочери своими слезами. В Нане родилась банальная жалость, но в ответ не обняла, будто боялась чего-то, и стояла совершенно неподвижно, тихо. А Киоко всё плакала, плакала долго и надрывно, ибо накопилось в ней чересчур много. Она что-то шептала, прижимаясь к Нане ближе, — не то проклинала кого-то, не то прощение просила. У кого? У Наны? У Мивы? Или вовсе у Такаши?.. Хаттори глядела, как любопытная лисица в кустах смотрела в ответ, и поймала себя на мысли, что животное знало всё, осознавало. А если действительно кицунэ?       — Нана, мне так жаль... мне жаль!..       Мне жаль.       Мне жаль, Такаши, что я не смогла спасти тебя от смерти. Мне жаль, что ты погиб из-за меня. Мне жаль... мне, чёрт возьми, ужасно жаль.       — Ты обречена, чтобы закончить плохо.       Нана вздрогнула. С самого начала? Неправда. Это не может быть правдой даже на треть. Яэ Мико сказала, что у неё есть выбор, она сама управляет своей судьбой, не так ли? Хаттори показалось, что она лгала сама себе. Не хочется умереть рано. Последняя крупица ушедшей тоски заставила Нану обнять мать, прижаться к родному телу — скучала, до невозможности скучала.       Этой ночью Нана не видела кошмаров, не видела луж крови и тел павших солдат — на смену им пришла новая весна, мирная и красивая. Во сне Хаттори показалось, что она была совсем не одна, рядом с ней носились ребята, похожие на неё, а вместо привычных человеческих ушей выросли лисьи и появился пушистый белый хвост. И ещё с ней был неизвестный мужчина, лица которого Нана так и не сумела разглядеть. Нет, это совершенно не кошмар... она была так счастлива, словно за все годы первый раз обрела настоящий упокой и умиротворение. И Хаттори без крика просыпалась, в горле пересыхало от удовольствия, и ей даже приходилось идти на кухню, чтобы попить воды. От накатившей бессонницы Нана решила перебрать свои старые рисунки, которые бережно хранила в одном альбоме, но не без удивления обнаружила.       Каких-то рисунков на месте не оказалось.