Последнее желание

      Запись из дневника №21       Между богами и людьми куда больше общего, чем кажется на первый взгляд. Моя мать считала, что боги имеют право вершить абсолютное правосудие... конечно, они же боги. Им дана власть над миром по судьбе. На деле же боги совершенно не далеко ушли от людей. Они могут быть тщеславными, хитрыми, лживыми, бесчестными — порочными. И порок этот проявляется во всём. В конце концов, боги подобно людям очень любят нарушать запреты.       — Всё в полном... порядке.       За пару дней до свадьбы к Нане пришёл лекарь определённого не инадзумского происхождения. Кожа человека была смуглой, говорил с акцентом, но карие глаза казались добрыми, внушали доверие. Как тот сам обмолвился, родился и вырос он в Сумеру, однако из-за определённых обстоятельств приплыл в Инадзуму, остался тут жить и женился. Лекарь по имени Амир явно был лучшим в своём деле, иначе бы не пользовался расположением Аято, допустившего почти что незнакомца до комнаты своей невесты. Амир осмотрел лицо и тело, спросил про беспокойства, но в конце сделал вывод: полностью здорова. Хаттори ощущала себя на кушетке неуютно... никто никогда не осматривал её с такой тщательностью и так дотошно не расспрашивал об иммунитете.       Единственное, о чём она обмолвилась, пожалуй, — это бессонница и частые головные боли.       — Получается, бессонница? — переспросил ещё раз Амир, записывая что-то в своём блокноте. — Как давно, госпожа Хаттори?       Нана сложила руки на животе и задумалась. Кошмары были для неё нередким явлением, но мучать они стали только со смертью брата. Подобное совпадение казалось абсолютно нормальным, учитывая пережитый ужас, но Нана не могла унять тревогу.       — Не знаю... может быть, пару лет назад? — сглотнула Нана. — Кошмары не дают мне спать, если честно.       Она не делилась особо этим ни с семьёй, ни с кем-либо ещё... Нана думала, что и без этого проблем хватало. Какая вообще разница? Мать бы настоятельно просила молиться за душу брата или сказала, что это проделки злых духов, но младшая Хаттори лишь пожимала плечами: как духам ещё не стало на неё всё равно? В конце концов, что можно было посоветовать в такой ситуации? Пить больше тёплой воды? Нана мысленно усмехнулась.       — Каждую ночь кошмары? — удивился лекарь, подняв на неё взгляд. Нана съёжилась.       — Да. Но какое это имеет значение? — Было действительно интересно, что ей могли рассказать. Второй раз за всю жизнь Нана встретила человека другой национальности.       — Да вот, госпожа Хаттори... хочу понять причину ваших кошмаров.       — Разве для них нужна особая причина?       Нана плохо разбиралась в медицине и психологии, хотя знала, что в Сумеру люди занимались этим больше для науки и личной выгоды, нежели из желания помогать людям. В Инадзуме лекари были на вес золота, за их обучение редко брались, а методы лечения её страны далеко отстали от прогрессивного Сумеру. Неудивительно, что Камисато щедро платил этому человеку.       — Разумеется. Чаще они связаны с внутренними переживаниями человека. — Амир указал на свою голову. — Возможно... вы хотите поговорить о чём-то?       — П... поговорить?       У неё почему-то ком встал в горле, а пальцы слегка задрожали, отчего Нана постралась спрятать их в складках кимоно. Ей показалось, что она сейчас расплачется, как будто старую рану, заживавшую годами, открыли. Нана опустила взгляд, а после и вовсе отвела его в сторону, чтобы лекарь не заметил перемены на её лице.       — Конечно. Я ведь лекарь, госпожа Хаттори, — спокойно улыбнулся Амир, — и в моих интересах помочь вам. Причина кошмаров часто заключается в стрессе. Возможно, вас что-то мучает годами, поэтому вам нужно с кем-то обсудить это. Обещаю, что всё останется исключительно в стенах этой комнаты.       Нана посмотрела на него с едва уловимым недоверием. Она не любила рассказывать много о себе, предпочитала переживать всё внутри, потому что так было легче, проще. У всех людей свои проблемы... не она одна такая несчастная и печальная. Можно было плакать в подушку ночью от удушающего чувства вины и никого при этом не смущать. Для неё казалось унижением кому-то жаловаться, изливать душу — Нана не желала доставлять неудобств.       — Госпожа Хаттори. — Выдохнул устало Амир, когда не дождался от неё ответа. — Попробуйте поделиться с кем-либо своими чувствами... и это не обязательно должен быть человек.       Нана с недоумением взглянула на него.       — Вы пробовали когда-нибудь ввести дневник?       — Дневник? — Нана подняла брови. — Нет, не пробовала.       Хаттори и нечего было записывать. Её дни были однообразны, скучны, чтобы их хоть как-то запоминать.       — Да, пишите всё, что чувствуете. Что вам нравится, что не любите... — снова улыбнулся лекарь. — Дневник поможет вам лучше понять саму себя.       — Я... подумаю над этим. Спасибо. — Нана нервно коснулась белых волос.       Он ушёл через десять минут и выписал ей рецепт трав, которые рекомендовал заваривать перед сном. Нана вновь осталась одна в своей комнате. Она пролежала на кровати ещё полчаса, а после повернулась, уставившись на письменный стол. К коробке с альбомами, тетрадями и свитками Нана даже не прикасалась, а теперь появилось желание разобрать всё это. Она открыла одну из пустых записных книжек, которые ей дарили на дни рождения, зная о её любви к рисованию, и подумала... что ей записывать? Нане показалось это глупым, но пренебрегать советами лекаря не хотела.       Запись из дневника №1       Нана застыла над бумагой с чёрной кляксой на поверхности. Выдохнула и ещё раз решила, что это странно.       Я выхожу замуж. Не знаю, что сюда написать.       И поставила жирную точку карандашом и закрыла к чёрту.       Хаттори судорожно выдохнула, тело покрылось мурашками, а во рту пересохло. Она уже скоро выйдет замуж... по-настоящему смириться с этой мыслью не выходило. Что ей следовало чувствовать по этому поводу? Радость?.. Нет, Нана совсем не рада. В груди не ёкало при мысли о браке, однако Хаттори не ощущала и печали, какую могли испытывать девушки, выходя замуж по принуждению. Ей как будто бы всё равно, но отрицать волнение абсолютно не получалось. Нана не понимала свои эмоции, мысли и переживания. Всё словно смешалось воедино, а результатом стала пустота и обычное бессилие.       В предсвадебной суете Нана не замечала, как быстро летело время. Сезон сакуры быстро взял своё, и поместье Камисато к концу недели было усыпано розовыми лепестками, а в воздухе стоял душистый запах свежести. Для Инадзумы сакура всегда играла особенную роль в культуре и быте, и этого времени с трепетом ждали от детей до взрослых — все жители островов. Нана тоже ждала... её отец любил вместе с матерью в абсолютной тишине наблюдать за цветением вишни в их саду на заднем дворе. В эти минуты никто из детей не беспокоил их. Самой же Нане казалось, что сакура — это начало жизни, новой и по-настоящему цветущей. Зиму Хаттори не любила, иней терпеть не могла, а от холодного воздуха укрывалась под толстым одеялом. Рождённая в августовскую жару, она с детства предпочитала тепло и солнце.       За два дня до церемонии Нана наконец-то увидела два праздничних кимоно, стоящих на подставке в углу её комнаты. Мысль о том, что ей придётся переодеваться после церемонии, снимать многочисленные слои одежды и снова цеплять что-то на себя, приводила её в уныние. Белый цвет в Инадзуме — символ непорочности, чистоты, и Нана невольно прикоснулась к своим волосам. Ткань расшита узорами из серебряной нити, создающих подобие пейзажа звёздного неба... непозволительно дорого и слишком притягательно, чтобы оторвать взгляд. Красное же кимоно, напротив, отделано золотыми вставками и бисером по краям. Хаттори прикинула, сколько такие наряды могли стоить, и пришла к выводу, что одно поместье за них можно было точно купить.       Для Аято не существовало понятия «финансовая проблема» — было выражение «хочу — получаю». Нана снова сглотнула от непонимания. Он ведь в самом деле способен был жениться на любой женщине... даже на иностранке из далёкой Снежной — никто бы ему ничего не сказал.       Всё равно женится на ней. Вздохнула — выдохнула. Какой смысл был об этом думать столько раз? Нана решила, что абсолютно никакого.       Поместье готовили к празднику с особым усердием. Слуги днём и ночью убирали и украшали помещения, готовясь к приезду гостей. У них не было времени на сплетни, которые могли появиться с приездом Наны. Незнакомые и даже благородные девушки обычно привозились в дом господина исключительно в качестве любовницы, и на таких не женились, поэтому отношение к ним было соответствующее. Но только не в её случае — и это приводило, Нана уверена, прислугу в замешательство. Не было поводов для слухов хотя бы из-за того, что Аято не делил с ней постель... более того, Нана могла по пальцам посчитать, сколько раз она видела его за эту неделю. Они почти не встречались. Слуги относились к ней настороженно, однако всё равно уважали. И это заставило Нану чувствовать себя немного лучше.       Приглашения оказались разосланы ещё время назад, но Нана всё равно хотела лично пригласить Миву на свадьбу, поэтому написала ей письмо и понадеялась в глубине души, что оно всё же не будет вскрыто... Нана знала, что ей здесь не доверяли. Несмотря на некоторую доброжелательность со стороны слуг, Хаттори ощущала, как пристально они глядели на неё, словно ждали, как она проявит себя не самым лучшим образом, чтобы доложить об этом Камисато. Аято и сам точно не доверял ей, и Нана это прекрасно понимала. Вероятно, любое послание будь то матери или брату обязательно проверялось, чтобы предотвратить возможность её побега. Нана только тихо рассмеялась. Побег — это последнее, что она будет делать.       В самый значимый день Нану подняли ранним-ранним утром, чтобы набрать ванную, заплести ей особую причёску, накрасить и помочь одеться. Служанки втирали в кожу будущей госпоже Камисато масла, явно привезённые из-за границы, а волосы мыли необычными травами и расчёсывали до тех пор, пока те не напоминали своим видом расплавленное серебро. Наряд словно весил десяток килограммов. Дышать в нём оказалось тяжело, оттого Нана уже мечтала снять его... напоследок прислуга протянула ей свадебный кинжал — символ защиты своей семьи.       До церемонии они с Аято должны были пройти ритуал очищения сердца и тела в храме Наруками, дабы также получить благословение великой жрицы. Такой чести были удостоены немногие — единицы, если подумать. Яэ Мико не могла тратить своё драгоценное время на каждого жителя Инадзумы, поэтому Нана сразу задалась вопросом... как Аято уговорил её на это?       На гору Ёго её сопровождал кто-то из личной охраны Камисато и помогал дойти по самого конца. Утренний воздух стоял прохладный, но солнце уже едва ощутимо грело, намекая на последующий тёплый день. Приход весны был почти не ощутимым, но в полной мере давал понять: природа расцветала. И от этого у Наны на душе образовалась лёгкость.       Аято встретил её у ворот храма безмолвием, простой улыбкой и спокойным взглядом, словно сегодня был самый обыкновенный день, однако Нана почувствовала, как сжались его пальцы у неё на локте, когда тот помогал ей идти, чтобы она совсем не запуталась в своих одеяниях. И это заставило сердце против воли биться быстрее. Волнение крепко вцепилось в неё, а от мысли про саму церемонию всё путалось в голове. Она старалась даже не смотреть на него, но выходило откровенно плохо. В отличие от неё, наряд Аято оказался куда проще, а на чёрном хаори золотыми нитями вышиты узоры его великого клана. Он был хорош собой, стоило это признать... настоящий выходец из благородной семьи, который одним своим взглядом мог заставить склонить голову любого проходящего мимо них человека. Все знали: Аято Камисато собрался жениться.       Яэ Мико встретила их хитрой улыбкой и снисходительным взглядом, медленным шагом спускаясь к своим гостям. Нана неожиданно даже для самой себя поклонилась глубже обычного, а вот Аято остался неподвижен, явно не утруждая себя в подобных формальностях. Его губы расползлись в ухмылке.       — Гудзи Яэ... — поприветствовал её в ответ Камисато, но Нана распознала в его голосе скрытую насмешку.       Яэ Мико оглядела их с ног до головы и вздохнула так, будто одно только присутствие Аято в этом храме портило её безупречный день. Впрочем, жрица благосклонно улыбнулась Нане, на что та поджала губы и покраснела, словно резко засмущалась.       — О, господин Камисато, я рада вас приветствовать в моём храме и знать, что вы добрались без происшествий. — Гудзи Яэ сложила руки на груди.       Аято лишь легко рассмеялся, как будто никак не расслышал в её реплике ответную колкость.       — Разве что-то могло пойти не так? — Его брови насмешливо взметнулись.       — Кто знает... — загадочно ответила Яэ Мико, усмехаясь его очевидному высокомерию. — Боги могут быть очень жестоки, господин Камисато.       — Некоторые господа из комиссий просто уверены, что я родился под счастливой звездой, — легко произнёс Аято. — Вы же и сами говорили, что я обладаю поразительной удачей.       Нана не смела лезть в их разговор, ощущая себя третьей лишней. В обществе ходили слухи, что отношения между великой жрицей и комиссаром Ясиро весьма и весьма... своеобразные.       — И поразительной скромностью, разумеется, — добавила с неким пренебрежением она и тихо хлопнула в ладони, прерывая дальнейший спор. — Пускай так. В конце концов, богиня милостива, раз я имею возможность наблюдать подобный союз.       К ним вышла другая жрица с деревянным подносом, кувшином и двумя чашами.       — Освящённая вода очистит ваши сердце, тело и разум, — ещё раз пояснила Яэ Мико. — Волнуетесь, Нана?       Нана почувствовала, как краем глаза на неё посмотрел Аято, словно больше всех ожидал ответа. Пудра надёжно скрывала румянец. Сердце бешено забилось, а всё тело бросило в дрожь. Она постаралась придать своему голосу хоть каплю уверенности.       — Как и любая невеста, Гудзи Яэ... — попыталась отшутиться Нана и ощутила, как крепче сжал её локоть Аято. Улыбнулась так ярко, будто действительно счастлива этому дню.       Яэ Мико мягко кивнула и пригласила их исполнить ритуал. Священная вода не отличалась ничем по вкусу от обычной, однако оказалась намного холоднее, почти ледяной. Им нужно было просто прополоскать ею рот и тут же выплюнуть.       — Я даю своё благословение на ваш союз. — Яэ Мико чертила в воздухе таинственные знаки перед их взглядами. Среди них Нана узнала защитный символ, который однажды проводили над её лбом несколько лет назад. — Пусть он принесёт вам обоим счастье... пускай каждый из вас найдёт утешение друг в друге, поддержку и понимание.       Нана расслабилась под влиянием слов и почувствовала себя умиротворённее. Она улыбнулась уже искренне и выдохнула со странным спокойствием. Так работала магия Гудзи Яэ? Или дело в ней самой?       — И, господин Камисато, я буду крайне недовольна, если узнаю хоть о каком-то несчастье в этом браке, — с холодной усмешкой произнесла Яэ Мико.       Нана удивилась словам жрицы, а Камисато ещё раз рассмеялся с каким-то пониманием, будто точно принял слова той к сведению.       — Как можно, Гудзи Яэ. Будьте уверены в моей преданности и чести. — Он склонил голову набок.       — Надеюсь на ваши умы. На умы обоих, — сказала твёрдо Яэ Мико и взглянула на Нану. — В конце концов, брак — это дело обоюдное. Буду верить, что меня не ударит молния, когда вы уйдёте.       Аято издал невесёлый смешок. Она говорила ещё пару наставлений, а после отпустила их, ещё раз пожелав счастья в браке. Уходя от храма всё дальше, Нана ощущала некоторую пустоту и определённое желание вернуться. Место её успокоивало. За всё время до официальной церемонии Аято не сказал ей вообще ничего, явно задумался о своём и глубоко ушёл в себя. Нана подумала, что у её родителей свадьба была совсем не такая... едва ли Яэ Мико действительно будет благословлять всех подряд и отвлекаться от своих божественных дел. Почему Аято вообще просил её о таком? От собственных мыслей Нана покраснела сильнее и взглянула на Камисато. Он приложил слишком много усилий ради этой свадьбы, как для человека, который пожелал жениться на ней исключительно из-за независимости её клана.

***

      — Ты очень красивая, Нана... — прошептала с теплотой мать.       Мать впервые увидела её в поместье Камисато, в специально отведённом крыле, где слуги ещё раз поправляли свадебный наряд перед церемонией. Нана повторила её улыбку. Она почти не ощущала беспокойство, словно бы полностью приняла реальность и казалась даже счастливой... присутствие близкого человека заставляло чувствовать себя увереннее. Мать восхищённо оглядывала её.       — Какой же ты выросла красивой.       Мать была великолепной в своём лучшем кимоно, которое решила надеть по случаю свадьбы дочери. На лице у той уже появились первые признаки старения и усталость от пережитого, но Нана по-прежнему не могла назвать женщину прекраснее неё. От этой мысли у Наны защипало в глазах, и она тут же отвернулась, проглатывая комок странной горечи. Ей никак нельзя было плакать сейчас.       — Спасибо, мам, — сказала тихо Нана, осторожно прикасаясь к руке матери. Та сцепила их пальцы и судорожно выдохнула. — Только не плачь, хорошо?..       — Не буду, обещаю... — замотала головой она.       Какой была мать в день свадьбы Мивы? Потерянной и заплаканной, пожалуй. На людях эта женщина не умела сохранять достоинство и самообладание, но после церемонии тихо расплакалась, тут же стирая слёзы бессилия, потому что в полной мере осознала, на какую судьбу обрекла старшую дочь. Кимоно у Мивы было тогда простое и совсем не такое красивое, как у Наны сегодня. Семья жениха не выделила для неё достаточно средств и экономила на всём, что касалось невесты. И у Наны неожиданно появилась надежда... всё ведь действительно не так плохо. В отличие от свадьбы Мивы, Камисато ради их собственной решил действовать по-крупному. Вдруг она даже сможет с Аято ужиться в полной мере?       — Я должен проводить тебя, Нана. — В помещение вошёл осторожно отец, будто боялся нарушить момент между ней и матерью.       Нана заметила, что он стал выглядеть гораздо лучше, чем в их прошлую встречу. И это приносило ей радость, неподдельную и чистую: её родители были так счастливы видеть дочь в белом и знать, что отдают ту в надёжные руки... даже если на самом деле руки испачканы в грязи, которую таило в себе высшее общество. Всё лучше. Нана тоже это прекрасно понимала. Теперь понимала, когда Рио призвали на войну. Аято пообещал ей защиту брата, и Нана желала верить его слову. В конце концов, она могла бы постараться быть... послушной ради него. Под кожей словно возник зуд — настолько мерзко и собственнически это звучало.       — Тебя ждут, — мягко произнёс отец.       Мать аккуратно дотронулась до её плеча и кивнула. Сердце у Наны забилось сильнее, громче... вот он — истинный трепет, от которого буквально дрожали колени. Её отправляли во взрослую жизнь прямо в этот момент — и от этого у Наны всё сжималось, однако она нашла в себе силы взять отца под локоть. Ждали, ждали... Нану действительно ждали.       Она была полностью, казалось, готова к этому и перед сном несколько раз обдумывала это, возвращаясь к несчастному дневнику. За то время Нана не сделала ни записи, но теперь желала вернуться к нему основательно. Анализировать свои чувства было трудно и легко одновременно... ответ лежал буквально на ладони, а ей каждый раз не удавалось его отыскать. И даже чувство вины, следующее по пятам, отступило полностью. В конце концов, она сделала всё, что могла. Положила на алтарь семьи великую жертву — себя саму. Так взаправду станет лучше всем. И ей самой в частности. По крайней мере, Нана пыталась себя в этом убедить, пока шагала по гравийной дорожке к храму, где должна была пройти церемония.       Повозка проехала недолго до другого храма, где и должна была состояться главная церемония. Нестрашно... совсем не страшно. Нана шептала себе это под нос. Наряд давил на плечи, пригибая к земле, а ей никак нельзя было горбиться сейчас. В какой-то момент Нана даже подумала, что обязательно упадёт, отчего вцепилась холодными пальцами в локоть отца только сильнее. Среди гостей оказались десятки незнакомых лиц — самая разношёрстная знать Инадзумы, — приглашённых Аято, чтобы взглянуть поближе на его невесту. Кто-то смотрел с восхищением, кто-то — с недоумением, кто-то — с завистью. В толпе Нана увидела Миву, которая улыбалась ей с настоящей радостью, словно эта свадьба её собственная... Нана хотела улыбнуться в ответ, но скулы сводило. Со стороны для неё это больше походило на похороны, нежели на свадьбу.       Чем дальше Нана шла, тем больше чувствовала сворачивающийся узел где-то в животе... почти всё, почти всё. Она говорила себе это каждую секунду, прикрывала глаза — ерунда, это всё ерунда. Разве свадьба могла сравниться с тем, что ей довелось пережить в прошлом? Такая мысль придала Нане больше сил, чтобы сделать шаг увереннее.       А после Нана увидела его. Аято стоял на небольшом возвышении всё в том же торжественном кимоно и смотрел на неё — пристально, беспощадно, ни на секунду не отводя взгляд. И на мгновение ею охватил трепет, от которого всё вновь сжалось, а пальцы задрожали. Во рту пересохло, и на коже выступил пот. Отец отпустил её руку, ведь последние метры Нана должна была пройти сама. Только бы не упасть, только бы не упасть... она встала рядом с Аято, и он тут же аккуратно взял её за руку. Взгляд у него был такой мягкий, почти нежный, отчего Нана даже самую малость подумала, что он влюблён.       Они стояли перед храмом, перед взором своего архонта, и первый раз Нана подумала, что это... правильно. Может быть, так и должно быть? На неё смотрели родители, брат и сестра. И, казалось, все они искренне счастливы за неё. Однако внутри скреблось тихое отчаяние: это не её жизнь, не её мечты и не её желание. Священник у храма начал читать молитву, в которую Нана почти не вслушивалась. Точно такую же слышала на свадьбе Мивы. Благополучие, здравие, счастье, горе и отчаяние — муж и жена обязаны делить всё вместе.       Незнакомая жрица вынесла поднос с чашами сакэ — обязательный обряд в церемонии.       — Я признаю тебя и беру в жёны. — Аято сделал глоток и передал ей.       — Я клянусь быть верной женой и преданной нашей семье, чтить и уважать ваши традиции.       Она проглотила сакэ, ощущая горечь на языке.       — Обещаю беречь тебя и быть с тобой до конца своих дней.       Аято разделил с ней последнюю чашу, а после взял её руку в свою и одел ей на палец обручальное кольцо — Нана повторила его действие. Он легко улыбнулся, как будто был доволен безукоризненностью и тихим смирением. Нана всё делала по правилам.       В конце, сочетав себя узами брака, Аято оставил лёгкий поцелуй в уголок губ словно бы для виду, но даже такое простое, относительно невинное действие заставило Нану вздрогнуть и замереть статуей. Гости же аплодировали, радовались состоявшейся церемонии. Аято смотрел на неё с весельем, словно наслаждался её эмоциями, и прижал чуть теснее к себе, не желая отпускать руку. Теперь она в полной мере осознала, что зваться всю оставшуюся жизнь будет Наной Камисато.       Сам праздник происходил в поместье, и Нана должным образом почувствовала себя... неважно. Гостей было слишком много, и большинство из них оказались незнакомы ей. Безусловно, она видела список приглашённых, но вот в лицо никого из них почти никогда не видела. Но вот Нану, разумеется, знали все. И сидела теперь уже Камисато в переодетом кимоно как на иголках, словно это и не её свадьба вообще... Аято организовал великолепный стол, заказал прекрасных музыкантов, но Нана не слушала и толком ничего не съела. К алкоголю не притрагивалась. Она выглядела болезненно, вздрагивала от любой любезности в свой адрес.       Все тосты произносились в чётком порядке, без единой ошибки. И всё снова по кругу — желали здоровья, понимания и счастья в браке. Аято снисходительно кивал всем и благодарил за добрые слова, но Нана распознала в его взгляде скуку. Он слышал всё это сотни раз за годы, проведённые в высшем обществе, и ему, вероятно, подобное осточертело. Нана могла его понять. У неё не было сил ни улыбаться, ни благодарить. Аристократки, подходившие со своими семьями, чтобы поздравить их, глядели на неё с явной надменностью, будто она, не обладающая по-настоящему благородной кровью, сумела абсолютно не честно занять место жены Аято.       На своей свадьбе Аято говорил со многими знатными людьми, много смеялся и почти не пил, отчего у Наны сложилось впечатление, что он желал сохранять трезвость ума, дабы суметь предотвратить любую возможную ситуацию... он не мог расслабиться. И это ощущалось его напряжённых мышцах, и в иногда резких движених — Аято привык контролировать всё, и эта привычка не давала ему успокоиться даже на своей свадьбе. У Наны почему-то это вызвало тревогу. С ней он не особо говорил, изредка спрашивал что-то ради приличия, да и Нана не стремилась завязать с ним беседу. Она не знала, о чём с ним говорить в принципе... подойти к своей семье та не могла, Аяка уделяла внимание другим гостям, и Нана почувствовала настоящее одиночество. Словно она здесь лишняя.       Все эти люди веселились, пили, праздновали, пока шла война. Нану поражало это... она знала, что у многих из этих семей сейчас есть близкие там, на поле боя, и вряд ли Камисато смогла бы хотя бы нормально сидеть, понимая, что кто-то из дорогих сердцу ей сражался за Инадзуму. Она посмотрела на Рио — тот сильно похудел, но старался сохранять улыбку. В конце концов, это же свадьба его сестры. Он так хотел увидеть её в белом. Нана закусила щёку и совсем помрачнела. Аято заметил эту явную перемену в настроении и спросил:       — Не любите шумные мероприятия?       — Просто не нравится, когда всё внимание приковано ко мне. — Она прочистила горло.       Аято неопределённо пожал плечами.       — Не забывайте, кто вы. И всё.       Её удивила эта фраза. С такой твёрдостью и важностью говорил Камисато. Брови у него нахмурились, и Нана решила не упускать момент, поделиться мыслями... в горле словно кость застряла.       — Они так спокойны, — прошептала Нана, с неверием смотря на гостей, распивающих сакэ под музыку. — И знают, что идёт война с Ватацуми. Их не волнует судьба страны?       — Многие люди равнодушны к смерти, пока та лично не постучится в их дом... — Он кивком указал куда-то вперёд. — Для них это нормально. Но можете не сомневаться в том, что война коснётся каждого. Для комиссии сейчас важно предотвратить раздор между знатными семьями.       — И вы, конечно, хотите первым найти корень, — сухо улыбнулась Нана, ковыраясь палочками в нетронутой тарелке с едой.       Аято сверкнул острым взглядом.       — О, Нана, я всего лишь скромный слуга Сёгуна. — Камисато провёл по воздуху пальцем, очерчивая прямую линию. — Для меня безопасность Инадзумы — высшая ценность.       Нана прищурилась.       — Но всё же вы сами по себе.       — Разумеется, — не стал скрывать Камисато и тихо рассмеялся. — Каждый патриот в душе так или иначе всё равно думает о своём благополучии... или о благополучии семьи.       Она промолчала. Как бы сама Нана поступила, если бы ей предоставили выбор между семьёй или страной?.. Ей даже думать не хотелось, ибо мысль была такой жуткой, холодной, как сама смерть, дышащая в затылок. В конце концов, Аято прав насчёт семьи. Нана сделала всё ради процветания своей собственной... и вновь посмотрела на Камисато. Он тоже шёл на огромные риски, чтобы только его сестра оставалась такой же наивной и светлой, непорочной и чистой.       — Это хорошо, — вдруг произнесла Нана себе под нос. Аято едва повернулся к ней, непонимающе подняв бровь. — Это хорошо, что вы заботитесь о своей семье.       Камисато плавно улыбнулся, словно это — самое приятное, что он слышал за сегодняшний день.       Нана посмотрела на гостей и в толпе заметила Хоши Номуру в компании Аяки, за чьим столом лились непринуждённые разговоры и смех. А ведь она так и не воспользовалась советом этой женщины и не начала принимать специальные травы. Почему Хоши вообще рассказала ей об этом?..       — Вы доверяете всем кланам в вашей комиссии?       — Доверие — это очень хрупкая вещь, Нана, — неясно ответил Камисато. — Они подчиняются и отчитываются лишь мне, но могу ли я в полной мере назвать их своими союзниками? Едва ли.       Нана плотно сжала губы. Конечно, он не доверял, словно инстинктивно ожидал подвоха. Аято мог надеяться только на себя и полагаться исключительно на свой клан.       — Почему вы спрашиваете? — невзначай поинтересовался он, проследив за её взглядом. — У вас есть какие-то сомнения?       — Нет, господин. — Нана не стала говорить о совете Хоши. Только не в такой день. — Просто хочу послушать ваше мнение.       — Интересно... — Аято как будто сразу заподозрил что-то, но давить не стал. — Как вам подарки гостей?       В Инадзуме существовала обязательная традиция — дарить подарки молодожёнам, однако и те были должны сделать ответный подарок в знак доброй воли. Нана этого несильно понимала... им преподносили сервизы, дорогие вазы, шелка, украшения, но самыми дорогими для себя подарками Нана всё же выделила иностранные книги, обтянутые кожей и написанные на общем языке. Буквы были ровными и чёткими, что Нана поразилась аккуратности автора, но Аято с беззлобной усмешкой пояснил, что заграницей давно существует печатная машинка, с помощью которой тексты пишутся в несколько раз быстрее и чище.       — Мне понравилось, — ответила без особых эмоций Нана. — Особенно путеводитель по Тейвату из Мондштадта и Ли Юэ. У меня есть такой по Инадзуме. — Нана знала, как высоко на её родине ценились импортные товары, поэтому такому подарку действительно была рада. — Автор, кажется... некая Алиса.       — Да, у меня тоже есть такой в библиотеке, — с удовольствием поделился Аято.       — Нравятся мировые культуры? — подняла белую бровь Нана.       — Скажем так, питаю определённую слабость.       Хоть что-то у них есть общее, помимо плохого сна. Эта мысль почему-то заставила её рассмеяться.       — Что смешного?       — Ничего, — она махнула рукой и обратила внимание на начинающеся выступление артистов, приглашённых радовать гостей.       Нана никогда не была большой поклонницей театра, но даже это сейчас хорошо разбавляло всю ту скуку, которая присутствовала на свадьбе. Ей хотелось уйти, побыть одной, но свадьба требовала постоянного её присутствия, как ни иронично, ведь обязательно кто-нибудь желал передать свои подарки в знак глубокого уважения госпоже Камисато. Новая фамилия резала слух в сочетании с её именем. Женщины глядели на неё чаще мужчин, о чём-то переговарились и определённо не понимали... да кто уж там понимал? Неожиданно Аято снова заговорил спустя некоторое время молчания:       — Не думайте заводить знакомства без моего ведома, Нана.       — Простите? — Нана сжала палочки.       — Мужчина или женщина... не столь важно. Вы теперь моя жена, и у вас появилось достаточно много врагов.       — Вы считаете меня безрассудной, не так ли? — устало спросила она. — Я не настолько глупа, чтобы не понимать очевидного.       Аято спокойно рассмеялся на её прямолинейность.       — Вы можете быть импульсивной. Это так. — Он обвёл взглядом всё вокруг и остановился на ней. — Но вы бы не сидели со мной за одним столом сейчас, будь вы глупы, Нана.       — Почту это за комплимент.       — Конечно, это комплимент, — Камисато криво усмехнулся. Нана знала, что он не привык к любой резкости. — Просто помните. У меня есть глаза и уши по всей Инадзуме.       Нана не знала, что ей на это ответить... среди строк читалась скрытая угроза на любое неповиновение с её стороны. Сбежит? Найдёт. Попытается убить? Выбьет нож и приставит к горлу. Аято умел убеждать, запугивать, хотя ничего для этого совершенно не прикладывал. Ему нравились власть и контроль, и он в самом деле ожидал нападения со всех сторон. И от неё в том числе. Нана сложила руки на коленях.       — Приму к сведению.       Он тихо хмыкнул, смотря на неё странным, непонятным Нане взглядом, от которого у неё покраснело лицо. Что это вообще?..       На сцене артистка начала танцевать с веером. Стандартный танец, которому учили всех благородных особ и гейш. Нана тоже умела так танцевать.       — Вы когда-нибудь слышали про вальс? — вполголоса обратился к ней Аято.       — Вальс? Не думаю. — Нана перебирала в памяти все известные слова, но вальс туда не входил.       — Это популярный танец на материке. В основном, его танцуют в Мондштадте, Фонтейне и Снежной. Могу вас научить, если хотите, — неожиданно предложил Аято.       — Что?.. Прямо сейчас? — с непониманием спросила Нана, глядя на толпу людей вокруг.       Камисато мягко покачал головой.       — Нет-нет, — весело ответил он, — у нас в будущем ещё будет достаточно времени, чтобы я научил вас.       Эта фраза прозвучала так твёрдо, словно Аято ни капли не сомневался в сказанном. И ей стало не по себе от понимания: она действительно стала его женой. Они поженились перед богами, обменялись кольцами, но губы запомнили обыкновенный, почти ничего не значащий поцелуй, но для Наны значило всё. Особенно, если говорить про Аято. Пальцы сжались от неизвестного страха. Архонты!.. Он говорил об опасности со стороны кого угодно, но Нана всё же готова поклясться, что самая главная угроза для неё — это сам Аято.

***

      Когда за ними закрылась дверь, Нана в полной мере ощутила себя в клетке, ключ от которой был очень скоро выброшен к чёрту. Она посмотрела на спальню, вмиг принявшую лёгкий полумрак, когда Аято зажжёг свечу на подставке. Он ни капли не пьян, казалось Нане, хотя распивал такое же сакэ со знатью... или только притворялся. Они отделились от гостей ближе к полуночи, хотя гуляния должны были продолжаться вплоть до утра, но уже без виновников торжества. Волнение скребло внутри, едва ли не выворачивая всё тело наизнанку, и Нана попыталась занять себя хоть чем-то, чтобы не ощущать этого щемящего беспокойства, — стала распутывать причёску, вынимать шпильку за шпилькой. Получалось не слишком хорошо, ибо те застревали в белых локонах.       — Позволь мне. — Аято почти бесшумно подошёл к ней сзади без своего хаори и аккуратно прикоснулся к волосам, доставая драгоценности из них.       Его пальцы с толикой заботы подцепляли металл, и Нана почувствовала, как кожа вмиг покрылась мурашками, а всё тело бросило в жар... она замечала, что Аято как бы невзначай касался ушей, шеи — и прикосновения эти были до того непривычные, незнакомые, что Нана моментально покраснела. Мужчина не имел права так касаться женщины, если тот не был ей мужем, но теперь всё поменялось буквально за один день — точка оказалась достигнута, а дальше — только неизвестность. Нана сглотнула, и Аято тут же почувствовал её волнение, сокрытое в жестах, и беззлобно усмехнулся.       — У тебя очень мягкие волосы, — вдруг произнёс он, поднося одну из прядей к своим губам. — Белый цвет — цвет непорочности и чистоты.       Зачем он об этом заговорил? Нана понятия не имела, но определённо понимала, как действовали его слова на неё... всё внутри сжималось, как будто что-то должно было произойти — страшное, но одновременно с этим манящее.       — Спасибо... — не своим голосом ответила Нана.       — Да... с распущенными тебе намного-намного лучше, — сделал вывод себе под нос Аято.       Не было смысла обвинять его хоть в чём-то — он имел полное право на свои действия. Теперь их связывала одна фамилия, одни клятвы. Нана пожелала себе только быть сильнее — от былой уверенности днём вдруг ничего не осталось. Даже в толпе она казалась более бесстрашной, нежели наедине с ним.       — Куда подевалась твоя спесь? — невинно поинтересовался Аято.       — Я никогда не была спесивой, господин. — Нана судорожно выдохнула, и Камисато цокнул языком, очевидно недовольный её ответом.       — Хватит звать меня господином. Ты стала моей женой. Зови меня по имени.       — Как скажешь...       Она пожелала отвернуться, смотреть куда угодно — только бы не на него, но Аято с нажимом развернул её лицо обратно к себе, словно хотел насладиться его чертами.       — Ты красива, Нана. Красива настолько, что я не могу вспомнить ни одной женщины краше тебя. — Аято провёл носом по её щеке, чем вызвал у неё громкий вздох.       — Аяка красива. Разве не так? — Нана осознала, что голос у неё дрожит.       Аято хрипло рассмеялся, как будто её вопрос был слишком забавным, слишком невинным.       — Моя сестра действительно красива, но ты красива иначе, — не скрыл своего удовольствия он. — Тебе стоило бы уже усвоить урок от своей матери, что чаще всего мужчины смотрят на женщин совсем другим взглядом.       Мать мало делилась с ней этим, мало посвящала в тайны отношений между супругами, ибо эта тема в их доме — табу. Да что там?.. Нану дальше её поместья никуда не пускали, не разрешали даже общаться с крестьянскими детьми. Опасались, что кто-нибудь из них мог опорочить её. Но Нана не понимала, что это значит. Опорочить? Слово казалось грязным по звучанию, будто некто мог превратить её душу в беспросветный мрак. Нана думала, что на такое способна только Бездна. Сестра рассказывала, как это происходит, даже что-то рисовала, но всё было настолько непонятным, что Нана едва соображала. Она представляла процесс, думала о нём, как о чём-то болезненном.       — Стыдишь меня? — невесело улыбнулась Нана.       — Напротив. Мне нравится твоя неосведомлённость, — неожиданно прямо произнёс он, касаясь её кожи чуть более откровенно.       Ей казалось, что места, где Аято прикасался к ней, были отмечены чем-то запретным, принадлежащим только ему.       — И каково это? Смотреть на женщину... по-другому?       — Мучительно, пожалуй, — поделился откровением Аято, — однако по-своему приятно.       Нана растерянно выдохнула, когда Аято приник к её губам, крепко и горячо — не так, как на церемонии... совершенно не так. То казалось тенью целомудрия, которую он приподнёс ей в качестве обещания богам быть и в горе, и в здравии. Сейчас же он толкнулся языком внутрь рта, едва-едва потянул за корни волос, дабы она подчинилась. Сердце у Наны бешено забилось, страх закрался глубоко под кожу и въедался, как яд, но в следующую же секунду Аято отпустил её, обвёл взглядом и довольно улыбнулся.       — И впрямь приятно.       Он подцепил пояс её кимоно и потянул на себя, с удивительной точностью справляясь с деталями наряда. Нана опешила.       — Что ты... ты делаешь? — Её изумление явственно отразилось на лице, из-за чего Аято просто не сумел сдержать смех.       — Дорогие шелка на деле скрывают истинную драгоценность, стоимость которой невозможно оценить золотыми монетами. — Камисато вновь коснулся её шеи, оголил плечи, заставляя Нану вздрагивать от любого жеста и краснеть. Он оставлял её в одном дзюбане. — Можно только ощутить.       И он ощущал... трогал так, как было недозволено ни одному человеку до этого момента. Нана чувствовала жар, растекающийся по телу, неизвестные судороги внизу, от которых хотелось избавиться в тот же час, но те причиняли какое-то нездоровое удовольствие. Руки тянулись разом запахнуть свадебный наряд, отвернуться, отойти, но Аято не позволял, вёл эту странную игру и медленно сводил её с ума, побуждая сгорать не то от стыда, не от того пожара, который вызвали его касания. Нана недовольно поджала губы.       — Твоя дерзость совершенно не соответствует образу благородной женщины, которой тебя воспитали твои родители, — неожиданно надменно произнёс Аято, сузив глаза. — Другой мужчина на моём месте уже давно бы начал морить тебя голодом или даже высек.       — Играешь в благодетеля или милосердного господина? — пылко спросила Нана и услышала его хмыканье.       — Каким бы любящим братом я был, если бы позволил себе хоть раз поднять руку на женщину?       Конечно, это совершенно недостойно его.       — Мы живём в стране, которой правит женщина... нашу армию ведёт женщина, великим храмом управляет женщина, а во главе армии противника стоит, о боги, женщина!.. — Нана подавила отчаянный смешок. — И всё равно простые женщины ничего не могут без власти мужчин...       — Какая ирония, не находишь?       Аято вздохнул её запах, наслаждаясь ароматом масел, духов и юной кожи, и не удержался от соблазна провести губами по ней, и Нану снова охватила дрожь. Она словно бы не смела сопротивляться, выворачиваться из оков будоражущих чувств и принимала их с его лёгкой руки. Аято медленно стянул с неё сначала красное кимоно и аккуратно расправлялся с нижнем бельём, вынуждая прикрывать тело руками, чем угодно... ей стало так холодно, так страшно, но в то же время хорошо понимала, что Аято имел полное право. Он смотрел долго, мучительно долго для неё, мимолётно коснулся талии, а затем прерывисто вздохнул, как будто сдерживал себя от какого-то необдуманного действия. Нана же осталась неподвижной, даже не думала разводить руки, однако Аято заставил её открыться, отчего ей на мгновение стало дурно. Нана подумала, что даже внутренности покраснели, настолько тяжело было терпеть эту пытку.       — Нет ничего приятнее возможности приручить огонь.       — Никто никого ещё не приручил, — сквозь стистнутые зубы прошептала Нана.       — Посмотрим... — Он обратил внимание на её дрожащий голос. — Тебе стыдно?       — Да.       Аято кивнул, слишком понимающе кивнул, будто сама мысль о власти над её телом, чувствами и разумом приносила ему извращённое наслаждение. Сердце в груди забилось только сильнее с каждой секундой.       — Чувства куда опаснее плотских наказаний, не знала? — Аято спустился к шее, приникая к той поцелуем, отчего у Наны всё сжалось. От неё послышался судорожный вздох. — К боли можно привыкнуть со временем, научиться с ней жить, а вот чувства способны отравить человека быстрее самого смертоносного в мире яда.       Кимоно окончательно упало к ногам, и Нана оказалась полностью беззащитной.       — Ты когда-нибудь слышала сказания народа пустыни о своих порочных богах? Не думаю.       — Ты богохульник, — нахмурилась Нана.       Впутывать богов в низменные потребности людей ей совсем на хотелось. Аято удивился.       — Напротив. Я уважаю богов, соблюдаю заповеди и всегда молюсь нашему архонту. — Аято поцеловал её кисть, прижав к себе. — Некоторые в народе считают, что я был благословён богами с рождения.       Как же... ей бы вновь хотелось отвернуться, не видеть хитрого взгляда и не ощущать прикосновений на своей коже. Вся его речь была естественной, абсолютно искренней, отчего Нана не могла обвинить его в очевидной лжи — Аято нисколько на деле не сомневался в сказанном. От него всегда чувствовался подвох, вот только его поведение совершенно невинное и спокойное, что Нана на секунду снова испугалась... насколько он был опасен? Нана уверена, если бы кто-то перешёл дорогу Камисато по-настоящему, он бы нашёл способ убрать его без потерь для себя. Идеальный глава комиссии, молодой господин, заботливый брат и преданный слуга страны — его банально невозможно обвинить, ибо образ, выстроенный годами, и расчётливый ум делали своё дело. И это вызывало в Нане больше всего страха, пожалуй, пусть она никогда и не показывала его в открытую.       Он не должен знать, что у её души есть вообще какие-то слабости.       — Моя мать говорила, что только глупцы называют грешника праведником, — сухо произнесла Нана, пытаясь скрыть дрожь в голосе.       — Может быть, — недолго думая, ответил Аято. — Но не мне лезть в умы простого народа. И уж тем более не в дела божественного характера.       Она открыла рот, решаясь сказать что-нибудь ещё, однако её тело решительно подхватил Аято на руки и заставил схватиться за его плечи от неожиданности. Она словно ничего не весила для него. Нана недоумённо взглянула ему в глаза, однако в ту же секунду он уронил её на кровать и навис над ней, избавляясь от остатков своего кимоно и устраиваясь между её ног. Нана прежде никогда не видела вживую обнажённые мужские тела... даже те изображения в старых фамильных свитках и смазанные описания Мивы не могли и близко сравниться с реальностью. По крайней мере с той, в которую угодила она. У Аято были широкие и крепкие плечи, заметный пресс и сильные руки — результат превосходного владения оружием. Она почувствовала себя до того неуютно, страшно и жарко, что попыталась отстраниться и сжать бёдра в жалкой попытке избавиться от этого наваждения, но Аято не позволил.       — На самом деле я хотел сказать, что даже боги — это не тот идеал, каким его представляют люди... — ласково, будто объяснял ребёнку, говорил Аято, и Нана против воли сглотнула.       Он провёл пальцами по её ключицам, задел грудь и тёмные ореолы, отчего у Наны тут же вырвался вздох — касание оказалось слишком чувственным. Аято усмехнулся такой реакции, но продолжил... губами коснулся подбородка, шеи, плеч и затвердевших сосков, и Нана замотала головой.       — Что, неприятно? — с напускной заботой уточнил тот.       — Я... не знаю... это ведь неправильно. — Она полагала, что такое обращение с телом было чем-то взаправду грешным, потому что никто не говорил ей в принципе о чём-то таком. Никто не рассказывал!..       — Неправильно? — Поднял бровь Аято. — Удовольствие бывает разным. И некоторое в действительности порицается людьми.       Нана вздрогнула, когда его пальцы опустились к бёдрам и прикоснулись к внутренней стороне, из-за чего жёлтые глаза с непониманием уставились на него. Холодный пот прошиб тело, и в тот же миг краска залила щёки, когда пришло осознание.       — Но это не значит, что оно не допускается. — Он бережно пригладил её волосы. — Наша связь абсолютно законная.       Аято задел её естество, запретное место, которое не было дозволено трогать никому... даже она сама никогда не осмеливалась прикоснуться к себе, опасаясь, что такое занятие в будущем дорого ей обойдётся. И сейчас Аято без капли сомнения проводил по влажной промежности, перебирал и изучал её эмоции. Нана дышала тяжело, кусала от волнения костяшку пальца и смотрела в любое место, но не на него. Боги! Что угодно, но не видеть его лицо!..       — Ты изумительна в своей гордости, за которой скрывается чудовищная неуверенность, — пробормотал ей в шею Аято. Нана закусила нижнюю губу. — Но не могу не признать, что мне нравится твоё послушание.       — Я не... — она хотела раздражённо ответить, когда слова застряли, а из горла вырвался первый тихий стон, когда его пальцы огладили особенно напряжённое место. Тело предавало её, пожелало в один момент большего, а спина нетерпеливо выгнулась.       Нана прикрыла рот от стыда. Её сдержанность рушилась, рассыпалась и развеивалась по ветру подобно песку.       — Ну-ну... никто всё равно не услышит, — дразнил Аято.       Очевидно, ему словно было интересно, сколько эмоций отразится на лице, сколько ещё она вытерпит сейчас и сколько сумеет выдержать после... это казалось издевательством, настоящей пыткой, и Нана в самом деле постепенно сходила с ума. Он знал как лучше сделать. Он знал что сделать. У него в руках были сотня козырей и большой опыт — у Наны не было ничего.       — Настоящее искусство — делать всё постепенно, аккуратно... — шёпотом произнёс Аято. Нана стиснула зубы, когда его пальцы плавно проникли внутрь неё. — Успокойся. Расслабься и не реагируй так.       Как ей вообще расслабиться?!.. Нана вздохнула и выдохнула, стараясь привести разум в порядок. Ничего страшного не происходит... с какой стороны посмотреть, разумеется.       — Если не расслабишься сейчас, будет больно потом, — предупредил Аято и довольно улыбнулся, когда мышцы у Наны стали расслабляться. — Хорошая девочка.       Как-как... как он её назвал? Однако тело отреагировало иначе, всё внутри мучительно и сладко натянулось, как будто ей понравилось.       — Хорошая... очень хорошая девочка. — Камисато определённо уловил её настрой, и Нана постыдно застонала, когда внутрь скользнул ещё один палец, задевая стенки.       Он касался её влажного нутра медленно, глубоко, жарко, отчего Нана едва ли могла хватать ртом воздух и терялась в неизвестных до сегодня ощущениях. Всё тело пробивала дрожь, скопленная в самом низу и доходящая до мозга горячими импульсами. И это было приятно, настолько приятно, что Нана в мыслях буквально молила не останавливаться. Дальше и дальше, сильнее и сильнее... Аято исполнял её немую просьбу и входил тягуще, умело и быстро. Все приличия, границы казались бессмысленными и стёрлись для Наны в один миг. Словно по интуиции она сама плавно водила бёдрами, предоставляя ему полный доступ к себе. Аято мягко усмехнулся.       — Умница, — быстро осознал её тягу к похвале Камисато. Он продолжал гладить промежность, но вместе с этим и входил в неё чуть ли не до самых костяшек, небрежно размызывая смазку, — Нана оказалась в ловушке этого влечения. — Давай. Ну же.       Она не понимала, про что именно Аято говорил... всё — от головы до пят — стало одним нервом, оголённым и очень болезненным. И Нана отлично чувствовала, как всё накопившееся удовольствие, будто ждавшее своего грешного часа, разом соединилось в большой узел и в ту же секунду лопнуло под властью его прикосновений. Нана издала протяжный и громкий стон, на коже выступил пот, и прошлась дрожь по конечностям. Волосы прилипли ко лбу, дыхание стало рваным, однако Аято не собирался с ней заканчивать. Она дышала часто-часто и даже не понимала, как много времени прошло с этого момента, но ей показалось, что целая вечность. Камисато не двигался, давал ей возможность привыкнуть к этому состоянию, однако после заговорил:       — Теперь ты знаешь больше о неправильных вещах. — Он взял её за пряди и медленно оттянул вниз. Нана даже не сопротивлялась ему, пытаясь прийти в себя. — Закинь ноги мне на плечи.       Не отойдя от головокружительной муки, Нана не спрашивала, просто слушалась, ибо не в силах отказать, и Аято провёл руками по молочным бёдрам, приподнимая их для себя и плавно сжимая ягодицы. Нана глядела ему прямо в глазах, ничего не понимающая, но отчего-то почти слепо доверяющая ему... совсем у самого входа ей упёрлось что-то, и Нана на мгновение вновь испугалась, зажмурилась и даже не пыталась рассмотреть ничего в темноте. Аято помассировал ей кожу головы, затылок и за ухом, словно старался успокоить.       — Всё хорошо... не дёргайся, — сказал он и стал аккуратно входить, призывая Нану смотреть только на него в этот момент.       Она крупно вздрогнула, прикрыла глаза от неприятного ощущения внизу и закусила щёку, пытаясь привыкнуть к этому быстрее. И Аято предоставлял ей такую возможность, замер... Самый низ живота пронзил странный дискомфорт, болезненное натяжение. Её как будто растянули, сделали вместительной и податливой — с его пальцами это казалось несравнивым. Мива рассказывала, что её первая ночь была невыносимой, ужасной и даже местами кровавой. Говорила, что мужья сердятся, если не могут найти хотя бы одного красного пятнышка на простыне, — и это подвергало Нану в шок. От мыслей она так сильно зажалась, что Аято невольно прошипел и сжал зубы, однако наклонился к ней и приник горячим поцелуем к губам, пытаясь отвлечь от первого проникновения. Он не отпускал её, властно держал за подбородок и начал двигаться размеренно, но с каждым толчком Нана ясно осознавала, что ему нравится... нравится входить в её тело, приподнимать её таз для более комфортного угла проникновения и держать под контролем, будто лисицу в загоне.       Аято всё делал сам, не позволял Нане брать хотя бы крупицу инициативы и крепко сжимал запястья над её головой... и даже в такой интимный час Камисато взывал к абсолютному послушанию, и, что самое страшное, Нана действительно подчинялась. Стал толкаться резче, но почти неощутимо для неё, и целовал шею, ключицы. Нана прикрыла глаза, чувствуя себя словно бы не здесь... не её свадьба, не её супруг, не её удовольствие — не настоящая она. Нана почувствовала себя порочной, несмотря на всю «правильность» связи со всех сторон. Однако та в полной мере осознала, что Аято с ней деликатен. Шепчет на ухо что-то приятное, едва-едва улыбается и делает вид, как будто в самом деле дорожит.       Нана прерывисто дышала от особо глубоких движений, от напора под конец и прижалась неожиданно теснее, когда Аято шумно выдохнул, а внутри неё как будто растеклось что-то горячее, липкое... спина покрылась потом, ноги дрожали, а всё тело требовало отдыха. Камисато оставил на её лбу странно целомудренный поцелуй и наконец-то слез с неё, перевернувшись на другую сторону кровати и накрыв их обоих одеялом.       Нана поняла, что дрожит только в тот момент, когда отчаянно вцепилась в одеяло с почти детской мыслью: было не так уж и страшно. Местами даже слишком хорошо. Между ног стало влажно от неизвестной жидкости, и Нана пожелала смыть всё это с себя на следующее утро.       — Видишь? — вдруг подал голос Аято, когда она уже собиралась засыпать. — Всё прошло не так уж и плохо.       Он взял её ладонь и оставил на той поцелуй. Нану снова бросило в жар, и она поспешила отвернуться с осознанием, что это их общая спальня. И в ней они бок о бок будут засыпать каждый день. Стало тяжело дышать, но Нана против воли закрыла глаза, сжала край подушки и быстро уснула со страхом, что её супружеская жизнь только началась. И случившееся — лишь крошечные осколки от общей картины.       Однако в эту ночь Нана, к своему удивлению, не видела никаких кошмаров, не слышала криков, а в голове по-прежнему была расслабляющая пустота. Словно так взаправду и должно быть.