Последнее желание

      Запись из дневника №14       Нана Камисато. Госпожа Камисато. На самом деле я с трудом признаю, что мне шла его фамилия. Каково это быть женой главы Ясиро? Утомительно временами. На меня свалилось очень много обязанностей по дому. Всем срочно нужно услышать моё мнение по какому-то вопросу. Но я не жалуюсь, если что. В этом был плюс, скажу так!.. Аято разрешил мне делать всё, что угодно, попросив только не разорять наше поместье.       — А это учётные записи за последние несколько лет, госпожа Камисато. — Тома открыл шкаф, заваленный кучей свитков, плотными сшитыми книгами и прочими листами. От обилия документов глаза разбегались, и Нана ощутила практически страх. Новая фамилия резанула по слуху, заставила сердце биться чаще, а руки — дрожать. История семьи, фамильные письма, полное генеалогическое древо — архив Камисато хранил любую информацию, доступную исключительно членам клана или доверенным лицам. Очевидно, Аято ценил Тому слишком сильно, раз дал ему возможность заходить сюда, пусть тот даже и не был коренным жителем Инадзумы. Откуда такое доверие?.. — Вот. Распорядиться отнести в вашу спальню?       И никакого ей медового месяца. Нана сомневалась, что у неё будет даже медовая неделя или день. Празднование свадьбы продолжилось вплоть до рассвета, и к тому моменту, как Нана смогла найти в себе силы взглянуть на новый день, гости разъехались по домам. Она проснулась поздним утром, и половина кровати была пуста и успела остыть — Аято встал уже очень давно. Со слов Томы, тот уехал в столицу решать вопросы войны и должен вернуться только к вечеру. Ей с трудом удалось встать с кровати, накрыться одеялом из-за отсутствия хоть какой-то одежды и принять свой новый статус: жена главы клана. Своя свадьба в сознании уже успела покрыться паутиной забвения, ибо Нана не помнила ни гостей, ни подарков, ни поздравлений — только прикосновения Аято, тихие разговоры и близость, от которой её бросало в жар. Оказывается, чтобы стать женщиной, многого не надо. Всего-то провести одну постыдную ночь в объятиях своего супруга. Мива говорила, что её собственная была невыносимой, и предупреждала о возможном скандале, если мужья не могут найти на простынях жены хотя бы каплю крови. От этого внутри всё замирало от ужаса: её простыня осталась чистой. И это привело её в замешательство.       Как ей следовало вести себя рядом с ним? Как смотреть в глаза и на его пальцы, зная, что Аято мог делать ими?.. Нана не чувствовала той боли, о которой ей рассказывала Мива. Напротив, всё было слишком... странно, даже приятно, головокружительно приятно. От воспоминаний Нана ощутила, как покраснела, едва не задыхалась, и поспешила одёрнуть себя: ей нельзя о таком думать... по крайней мере, сейчас.       Новые служанки пришли к ней в спальню и в четыре руки помогли собраться к новому дню, обращались исключительно как к своей дорогой госпоже и интересовались её мнением во всех вещах. Статус отпечатывался клеймом на всю жизнь — теперь её обязаны почитать в любом месте, вежливо подавать руку и носить зонт за неё в непогоду. И всё же от неё не укрывалось, насколько пристально и внимательно они на неё глядели, как на выбивающийся элемент в их привычном мире. Для них, как и для неё, всё ещё оставалась загадкой эта скорая свадьба, ведь они тоже видели на свадьбе с десяток благородных девиц, куда более образованных и покорных, готовых к принятию титула госпожи Камисато. Нана же по рождению госпожа лишь наполовину.       Ей предстояла тяжёлая работа. Спешно завтракая с Аякой, разделявшая с ней свой второй чай, та тепло попрощалась и уехала организовывать праздник весеннего равноденствия, в который обычно вспоминали умерших — не только людей, но и ёкаей. Говорят, те собирались на горе Ёго, чтобы выпить сакэ за своих погибших товарищей, почтить их память только добрым словом и приподнести подарки. Но это был ещё и фестиваль весны, когда природа Инадзумы оживала после зимнего затишья, а мир приобретал совсем другие, более яркие краски. Нана проводила этот праздник только с семьёй, никогда не выезжала на ярмарку и не слушала легенды уличных артистов, хотя много слышала о них, а после — долго молилась о душе своего близнеца, надеясь, что тот слышит её и находится рядом с ней в такой тяжёлый час.       Аяка сказала, что обязательно спросит у неё мнения по поводу организации, как только всё закончит. Нана только вымученно улыбнулась — видела, как Аяка искренне пыталась расположить её к себе, задавала простые вопросы о любимом занятии или блюде и проявляла совсем не положенную химе её положения угодливость, но Нана была благородна ей за терпение и доброту. Она очень отличалась от своего брата, и, наверное, именно по этой причине Аято так любил и дорожил ею. От этой мысли на мгновение стало тоскливо, словно всё это было... таким чужим для неё, непривычным. Она скучала по родному дому, по семье, по их вечерним посиделкам — скучала по всему. Счастье было, когда Такаши был жив, Мива не вышла замуж, а Рио не готовился к войне. Мива, будучи самой старшей из них, читала им сказки, учила Нану писать и вместе с ней вышивала днём. Ей не хватало этого, не хватало настолько, что горло сжималось от тоски.       После завтрака к ней подошёл Тома и сообщил, что у них много дел на сегодня. Оказывается, стать женой главы клана недостаточно — важно уметь быть хозяйкой целого поместья, а дом у Камисато был просто огромным. И за этим хозяйством кто-то обязан следить... Нана была в растерянности, когда узнала, что помимо организации праздников и фестивалей, Аяка следила ещё и за порядком в доме до её прихода. Как у неё всё получалось делать одновременно?.. От количества обязанностей у Наны трещала голова. Управлять слугами в её родном поместье было совсем легко — мать никогда не напрягалась, могла с утра раздать поручения, а затем отдыхала целый день в саду. Сейчас же штат слуг сложно даже сосчитать, и сюда же входили домашняя охрана и, судя по объяснениям Томы, несколько магазинов вкупе с парой чайных и ресторанов. И за всё это предстояло отвечать теперь ей.       — Конечно. Я обязательно изучу всё в ближайшее время. — Нана выдавила из себя самую неискреннюю улыбку из всех, на которых вообще была способна. Надо отдать ей должное, держалась она прямо и гордо, не позволяла себе даже подумать о том, чтобы переложить на кого-то другого свои обязанности, ведь госпожа Камисато должна учиться всю жизнь. Но учиться ей только-только предстояло. И от этого начать было гораздо сложнее. С большой властью приходила большая ответственность.       Тома раскладывал на столе все документы, рассортировывал те по датам для её удобства, и Нана против воли глядела на него, изучала словно диковинку: на выходца из Мондштадта просто невозможно не смотреть иначе. Она сталкивалась с Томой постоянно, всегда заставала его за работой в саду или на кухне, но ей по-прежнему было сложно привыкнуть к его внешности. Поистине уникальный человек. К редким иностранцам в Инадзуме относились с пренебрежением и осторожностью — их не привыкли видеть в закрытой и далёкой от материка стране. Чем обусловлено такое расположение от Аято? Нана невзначай спросила:       — Тома, сколько вы уже работаете в поместье Камисато?       Тома повернулся к ней.       — Так сразу и не скажешь, госпожа... — Он задумчиво почесал затылок. — Я родился в Мондштадте, но по стечению обстоятельств попал в Инадзуму, где меня приняли... не лучшим образом.       На его лицо едва заметно легла тень печали.       — Полагаю, вам трудно было найти работу в самом начале, — тихо сказала Нана. — Люди закрывали двери, видя ваше лицо, и считали, что гайдзину нечего делать в Инадзуме.       — И такое бывало, моя госпожа, — грустно усмехнулся Тома. — Но мне всё равно удалось поладить со многими жителями, и я случайно попал в поместье Камисато. Я работал ещё со времени прошлого главы. — Значит, со времён жизни отца Аято. Это было давно, поскольку сам Аято стал главой в довольно молодом возрасте. Нана вновь подумала, насколько рано он с его сестрой осиротели. — Здесь я нашёл новый дом и не захотел его покидать, даже когда дела клана стали совсем плохими.       — На добро всегда отвечаете добром? — приятно улыбнулась Нана, хитро сузив жёлтые глаза.       — Можно и так сказать, — отразил её улыбку Тома. — Дружелюбие и хорошие манеры ещё меня не подвели.       Нана беззлобно хмыкнула. Все относились к нему с одинаковой благосклонностью — она это уже поняла, наблюдая, с какими горящими глазами к нему обращается прислуга в поместье. Казалось, он умел найти подход к любому. Даже несколько хмурая домашняя охрана расслаблялась в его присутствии, когда Тома приглашал их к обеду. Такого человека ни в коем случае нельзя упускать из виду — держаться крепко. И Нана твёрдо решила воспользоваться своим положением и прихотями.       — Выходит, вы хорошо знаете семью Камисато, — сделала несложный вывод она. Аккуратно, почти деликатно добавила: — Расскажите что-нибудь о них, пожалуйста.       Ей было интересно. Пожалуй, слишком.       — Что именно вы бы хотели узнать, госпожа?       — Например, чем занимается Аято в свободное время?       Смело. Чересчур смело. Хотя вопрос вытекал из совершенно обыкновенного любопытства. Она ведь должна знать о нём хоть что-то, самую малость. Почему-то Нана была абсолютно уверена, что он знал о ней всё, вообще всё. Аято она видела только в трёх местах за всё время их своеобразных отношений, закончившихся их унылой, по мнению самой Наны, свадьбой: непосредственно на самом торжестве, один раз в их общей спальне и в своём кабинете, в котором, видимо, Аято проводил девяносто процентов своего времени, не считая деловых поездок. В таком случае отдыхал ли Аято вообще? Как проводил свой досуг, если тот у него в принципе имелся?       — Калиграфия, моя госпожа, — без раздумий ответил Тома.       Серьёзно? Нана вспомнила свои разбросанные письменные принадлежности в доме родителей и попытки осилить это искусство, но всякий раз терпела неудачу. Она слишком нетерпеливая и резкая — каллиграфия же требовала полной сосредоточенности, порядка и спокойствия. Отдых от рутины, который Нане не понять.       — Неожиданно. Я-то думала, что он играет в сёги сам с собой, — с иронией сказала Нана.       Тома вдруг рассмеялся.       — Не исключаю. Хотя молодому господину действительно нравится эта игра.       Она не сомневалась.       — Тяжело вспомнить, когда господин в последнее время по-настоящему отдыхал, — между делом добавил Тома, не глядя на неё. — Всё наложилось совершенно внезапно. И я даже не уверен, будет ли он праздновать свой день рождения.       Её словно окунули в толщу ледяной воды, от чего Нана не слышала практически ничего, кроме стука собственного сердца. Отбивалось в сознании это настойчивое: бух-бух, бух-бух. Чёрт возьми. Она проморгалась и глупо уточнила:       — День рождения?       О боги, это настоящая катастрофа. Может быть, не знать его любимый цвет — хотя кого Нана обманывает, если знает, что это голубой, — совершено нормально, но вот дату рождения нужно знать хотя бы ради приличия. От этого стало не по себе.       — Да, моя госпожа. Двадцать шестое марта, — удивлённо сказал Тома, полагая, видимо, что Нана должна быть осведомлена.       Спокойно-спокойно... у неё ещё есть время. Какой женой Нана покажется в глазах общества — неважно, слуг или аристократии, — если забыла о дне рождения своего супруга и ничего ему не приготовила?! Мозг судорожно накидывал ей варианты подарков, вспоминая всё о клане Камисато, что успела прочесть в исторических свитках. Она совсем не мастер в придумывании подарков. Нана тяжело сглотнула.       — Тома, у меня есть для тебя работа. — Она приложила палец к губам. — Но, пожалуйста, Аято не должен знать.       Он с интересом склонил голову.       — Слушаю, госпожа.

***

      И так потекли её будни, складывались дни. Шла подготовка к Хигану, а Нана могла сидеть за документами несколько часов, делая короткие перерывы, с головой уходя в работу. Пришлось изучать чертежи поместья, запоминать расположение комнат с помощью экономки Фуруты, знакомиться заново со всей прислугой, а только после — перейти ко всем расчётам. О боги, как же Нана ненавидела математику. Ей нужно не просто высчитывать проценты прибыли или убытков, а составлять бюджет на месяцы, распределять зарплаты и премии работникам. И это без учёта того, что все эти учётные записи ей надо сначала изучить. Безумие, безумие... объять необъятное невозможно. Даже за месяц Нана бы не смогла освоиться со своими делами в полной мере. На что рассчитывал Аято? На её очевидный проигрыш в борьбе с числами?! На секунду Нана подумала, что Аято банально решил поиздеваться над ней, чему бы совсем не удивилась.       Они практически не виделись с Аято, который вставал слишком рано, чтобы она могла его застать, а возвращался — чересчур поздно. В те дни, когда он оставался дома, Аято проводил время в своём кабинете, просил, чтобы ему приносили еду прямо туда, от чего видеться им банально не получалось. Когда сталкивались в те редкие моменты в коридорах, Нана судорожно здоровалась и быстро уходила, боясь смотреть ему в глаза. Ей казалось, что он обязательно глядел ей вслед, усмехался в своей привычной снисходительной манере и продолжал свой путь. Если им доводилось разделять чай на кухне, то Нана молчала, отвечала на всё односложно, не поднимала на него глаза. Думалось, Аято доволен таким исходом: она не изводила его жалобами, выполняла свою работу добросовестно и не утомляла своим присутствием. Словом — идеальная жена.       Ей вспомнились его слова об огне: в ней был огонь — жаркое пламя, обжигающее пальцы, упрямое и смелое. Сейчас же Нана напоминала догорающие угли в костре собственной личности, однако даже в таком случае знала: любые угли могут заново вспыхнуть, стоит ветру подуть на них. Так было проще... быть вдалеке друг от друга. Для Наны — проще. Аято с той ночи не прикасался к ней, и Нана решила, что он определённо утратил к ней всякий интерес, если таковой вообще имелся. И от этого Нана ощущала себя спокойнее.       Нана же погрузилась в работу до такой степени, что сама забывала об отдыхе, от чего Фурута мягко напоминала ей, что юной госпоже обязательно нужно больше есть и спать и ни в коем случае не истощать себя. Но Нана не хотела быть бесполезной: её упрямство и чувство гордости брали верх, а желание доказать Аято собственную значимость добавляло масло в огонь их и без того непростых отношений. Ей хотелось взглянуть в его глаза, вздёрнуть подбородок и вручить всю ту бумажную волокиту, с которой она сумела разобраться. Всё, чтобы его ухмылка дрогнула, а во взгляде загорелось слабое признание. Учиться она умела, как и принимать свои ошибки. Нана всегда признавала поражения с достоинством.       Сегодня она впервые со своего переезда в поместье Камисато выехала в столицу в сопровождении собственной охраны и пары служанок, находящихся у неё в подчинении. Нане нужно было лично увидеть все те магазинчики, чайные и небольшие рестораны, которыми владел клан, навестить их управляющих и обсудить незначительные детали в дальнейшей работе. Нервничала... разумеется, нервничала. Пусть она и стала женой Аято, но Нана всегда считала, что одного только статуса в обществе недостаточно: уважение — ключ к благоприятной работе. Заслужить уважение и любовь прислуги к своему господину — великое достижение.       Нана посмотрела на свою служанку, приставленную к ней вместе с остальными ещё во время её переезда в поместье. Кацу могла ходить за ней хвостом, крутилась рядом, постоянно интересовалась желаниями своей госпожи и не умолкала, занимая её разговорами всю поездку. И это... надоедало. Надоедало так сильно, что ей хотелось приказать появляться только тогда, когда Нана сама об этом попросит. Ощущалось незримое присутствие около себя, даже если в действительности никого не видела. Словно она свободно ходила по улицам Наруками, но на деле всегда находилась под чьим-то пристальным вниманием. Кацу носила за неё бумажный зонт, пока Нана рассматривала товары. И всё же она не сомневалась, что Кацу всё докладывала Аято, о любой мелочи и детали, услышанной в беседе. Она была низкой, с тонкими каштановыми волосами и яркими серыми глазами, смотрящих на неё с плохо скрываемым восторгом.       — Скажи, Кацу, откуда ты? — спокойно поинтересовалась Нана, решив впервые за всю их поездку сама завести разговор. Она просияла и засеменила к ней крошечными шагами.       — С острова Ясиори, госпожа. Деревня Хиги, — улыбнулась Кацу.       — Мне казалось, там никто уже не живёт, — удивлённо сказала она. Мать рассказывала, что когда-то остров Ясиори был очень процветающим местом, с гостеприимными жителями и шахтами, богатыми на минералы и драгоценности. Но неизвестная болезнь поразила сначала почву, затем — животных и только после — людей. Нана слышала, Райден Сёгун именно на Ясиори поразила одного из неизвестных ей богов, остатки которого не разложились в земле, подобно человеческим, а тёмной силой вышли наружу и заслонили весь остров своей ненавистью и злобой. Теперь на Ясиори жили лишь отступники, насильники и убийцы. Их почти не искали, зная, что те найдут свою смерть именно на этих землях.       — Мы долго жили там, — с тоской пояснила Кацу. — Моя семья не хотела покидать нашу деревню, болезнь нас не трогала. Но... людей становилось всё меньше, а преступников — больше.       Нана не перебивала её.       — Дедушка говорил, что война придёт к нам раньше всех, — продолжила она. — Остров стал мрачнее, чем обычно, когда к нам пришла весть с Ватацуми. Началась война... — со страхом сказала Кацу. — Мы с мамой собрали вещи и ушли до того, как соседние селения стали сжигать.       Жестокость. Война выжигала из людей всю человечность и не щадила никого: ни женщин, ни детей. Нана могла лишь читать о войнах в многочисленных свитках и книгах, но понимание того, насколько рядом всё это находилось, заставляло что-то внутри холодеть, подумать о Рио, который обязан отдать жизнь во имя богини вечности. Сбежать с поля битвы — великий позор. Умереть или победить — два пути, чтобы закончить свой путь. А если Рио возьмут в плен?.. Отстригут длинные волосы, заставят выдать все политические данные, подвергнут пыткам и станут морить голодом... Нана тяжело сглотнула, сжала ткань кимоно между пальцев.       — Трудно было прижиться в столице?       — Очень, моя госпожа, — тихо призналась Кацу. — Здесь всё так... по-другому. Воздух — другой, люди — иные. Мама заболела через несколько недель после нашего переезда, — пауза. — Я помогаю ей деньгами, но она всё равно плохо себя чувствует.       Нана повернулась к ней. Сузила жёлтые глаза — изучала.       — Как ты нашла работу в поместье?       — Меня посоветовали, госпожа Камисато, — честно ответила Кацу. — У меня осталась хорошая рекомендация с прошлого места работы.       — Ты довольна своей работой? — неожиданно сказала Нана, и Кацу застыла, словно её спросили о чём-то совсем не приличном. Выпалила с особым энтузиазмом:       — Конечно, моя госпожа!.. — осеклась, заметив пристальный взгляд Наны. — Вы недовольны мной? Я сделала что-то не так?       — Совсем нет, Кацу, — мягче сказала она и повернула голову. Её охрана стояла недалеко от них, не мешая разговору. Один из воинов посмотрел на неё, словно желал убедиться, что с госпожой Камисато всё в порядке. Нана едва заметно поджала губы и шёпотом, будто невзначай спросила: — Как ты смотришь на то, что бы стать моей личной служанкой?       Нана поняла, что застала её врасплох. Стать личной служанкой у госпожи Камисато — великая честь, которой удостаивались только лучшие и самые доверенные... Нана не считала её и ни лучшей, и ни, тем более, доверенной. Но именно от этого Кацу оказалась в совершенной растерянности. На тонких губах застыл единственный вопрос:       — Что?       — Я очень довольна твоей работой, Кацу. — Это была ложь, которая поразительно легко слетела с её языка. На самом деле навязчивость Кацу действовала ей на нервы, но Нана знала её корень. — Мне не помешает человек, который будет мне помогать во всём. Я помню, что именно ты ехала со мной в той повозке во время переезда в имение.       – Моя госпожа, это слишком большая честь...       — При одном условии, конечно, — тихо перебила её Нана, и Кацу проглотила свою речь. — Ты будешь докладывать мне обо всех делах, которые происходят в поместье и за её пределами. Я хочу, чтобы ты стала моими глазами и ушами в Инадзуме. — Кацу по-прежнему продолжала молчать. — И я знаю, что мой муж приставил тебя ко мне непросто так. Но... тем не менее, я надеюсь на твою исключительную преданность мне.       Нелегко. Нана на мгновение отвернулась, чтобы успокоить собственное сердцебиение. Есть шанс, что эта Кацу откажется и доложит обо всём Аято, и тогда... и тогда, возможно, за ней будут следить в несколько раз тщательнее. Или вовсе запрут в поместье. От этой мысли Нане захотелось обнять себя: слишком быстро... слишком быстро. Она слишком быстро предложила служанке такую работу. И месяца не прошло со свадьбы. С другой стороны... Нана имела право на свободу, на собственные секреты и на хотя бы одного полностью преданного человека.       — Моя госпожа... — сказала едва звучно Кацу, с силой сжимая челюсть, раздумывала. Нана твёрдо ответила:       — Я смогу защитить тебя.       Намекала на влияние Аято.       Кацу судорожно вздохнула, подняла на неё свои выразительные серые глаза и затем вдруг склонила голову, едва не сгибаясь пополам. Нана вздрогнула.       — Моя госпожа, вы можете быть уверены во мне. Никто не узнает об этом разговоре, клянусь жизнью своей матери. — Кацу сложила руки в молитвенном жесте. — Пожалуйста, позвольте мне служить вам.       Нана едва-едва выдохнула. Уже лучше.       — Я не останусь в долгу, Кацу, — теплее сказала Нана и негромкими шагами продолжила идти дальше. Кацу шла за ней, с большей искренностью рассказывала о попадающихся лавочках и о торговцах, предлагающих свой товар. Слушать её стало приятнее. Прогулка, изначально запланированная как деловая, стала приносить Нане больше удовольствия.       Нана долго гуляла, долго разбиралась с делами, требующими её личного присутствия. В каждом месте, как и полагалось, её уважали, встречали со всеми почестями, склоняли голову и коротко, стараясь не нарушить приличий, рассматривали и оценивали. И Нана замечала и эти любопытные взгляды, и этот тихий шёпот, доносящийся из-за всякого угла, стоило ей переступить порог будь то магазина или ресторанчика. Их свадьба с Аято — главный предмет для обсуждения на ближайшие несколько недель, если не месяцев. Такое событие! Комиссар Ясиро женился, но вовсе не на совершенной аристократке из своих вассалов, а на женщине, чья родословная оставляла желать лучшего. Фамилию её отца слышали чуть ли не впервые, а если и слышали, то называли того должником и бедняком. Нана сцепляла зубы, шла гордо и говорила со всеми подчёркнуто холодно, с вызовом, словно имела на всё это право по рождению.       Настоящее унижение. Одни считали, что Нана — ведьма, которая обманом заставила главу великого клана жениться на себе. Другие полагали, что всё дело в любви, так неудачно вскружившей голову молодому комиссару. И лишь малая часть шептала сожаления к её судьбе, к судьбе клана и неожиданно называла проклятой. Инадзума полнилась слухами, но к слухам Нане придётся привыкать, если она хотела не сойти с ума, выдержать и доказать... доказать свою силу. В конце концов, у неё ещё остался тот самый огонь, и этот огонь уж точно не удастся погасить. Нана вдруг остановилась около старой лавки. Кажется, она никогда не заходила сюда, когда приезжала в столицу ещё до замужества. Та находилась в тени, далеко от толпы, почти на самом углу, но Нана всё равно решается зайти вместе с Кацу.       Звякнул колокольчик на двери. В помещении оказалось невозможно холодно и очень темно. Кацу любопытно озиралась, пока Нана проходила внутрь и рассматривала висящие обереги, старинные веера, ворохи свитков и драгоценные кандзаси. Со второго этажа стал спускаться, видимо, хозяин лавки и поприветствовал их низким поклоном. Он выглядел в возрасте, на тёмных волосах прорезалась седина, а на переносице блестели небольшие круглые очки. Взгляд у него был хитрым, и носил тот одежду явно не инадзумскую, но закрытую и длинную. Походил на тех торговцев в порту из Ли Юэ.       — Добрый день, госпожа, — мягко начал он. — Чем могу быть полезным? Ищете что-то конкретное?       — Это ваша лавка? — с интересом спросила Нана. Жёлтые глаза цеплялись за всё: от картин до ритуальных украшений. Она словно попала к фанатичному коллекционеру.       Человек улыбнулся едва-едва, будто ему польстило её любопытство.       — Да, моя госпожа, — ответил хозяин. — Я собираю антиквариат со всей Инадзумы. Возможно, вас что-то заинтересует. Спросите меня о любой вещи, и я с удовольствием расскажу её историю.       — Вы родились в Инадзуме?       Он плавно усмехнулся.       — Да. Я родился и вырос здесь, но учился в Ли Юэ. Вот только родина не отпустила меня, госпожа, и я вернулся. Вернулся ради истории и искусства, поэтому уже годы я собираю работы мастеров со всех уголков островов, что-то реставрирую и продаю их.       — Вы так спокойно расстаётесь со всеми этими вещами, несмотря на ценность их истории? — Что-то остановило Нану напротив небольшой белой гравюры на старом инадзумском языке, смысл которого жители Наруками утратили уже пару сотен лет назад. Сердце забилось чаще.       — Я ищу людей, способных оценить искусство по достоинству. Там, где я учился, моя госпожа, всё определяется количеством моры. В конце концов, гео архонт — Властелин Камня — первый ввёл это понятие и заложил основы экономики по всему Тейвату, — со знанием говорил тот и обратил внимание на гравюру, на которую смотрела Нана. — О, вижу вас заинтересовала кицунэ Сайгу, я прав? Удивительно, насколько сильно вы схожи с ней внешностью.       Что?.. Нана упала в огромное озеро, погружаясь на самое дно. Почему это так влияло на неё? Почему вдруг стало совсем холодно?.. Она проморгалась, прогоняя наваждение.       — Разве? Мне кажется, мы совсем разные, — с сомнением сказала Нана, глядя на женщину с белыми волосами и жёлтыми глазами. Прямо как у неё. Ну и чушь!.. У неё нет таких лисьих ушей.       — Вы знаете её историю?       — Я знаю, что в прошлом она была главой храма Наруками, пока... — Нана нахмурилась, пытаясь припомнить все исторические факты, написанные в скромных учебниках и свитках её домашней библиотеки. Кицунэ Сайгу была выдающейся личностью и обожаемой народом символом божественности, но почти ничего не говорилось ни о её личности, ни о ранней жизни.       — Пока она, вероятно, не погибла, чтобы её сменила новая и нынешняя жрица — госпожа Гудзи Яэ, — с удовольствием сказал он. — Сайгу происходила из древнего и могущественного клана кицунэ — Хакусин, о котором упоминается в совсем старых легендах Инадзумы.       Нана посмотрела на гравюру, на которой был запечетлён самый красочный момент сражения: Сайгу призывает всю свою силу, чтобы уничтожить монстров, обратить врагов в пыль своей магией... всё уже решено — Сайгу великолепна в своём одеянии жрицы, а тёмные духи отступают под её напором, но Нане всё равно тревожно. Вокруг ей чудилась кровь, слышались крики раненых солдат — война не отпускала никого так просто. Её мать говорила, кицунэ Сайгу была настолько сильна, что могла выжигать целые города своей магией огня. Она не имела права проиграть. Просто не имела права.       Нана повернулась к хозяину лавки.       — Вы сказали, что кицунэ Сайгу погибла?.. — не своим голосом спросила она. По коже прошёлся холод.       — Неизвестно, — вздохнул тот. — Богиня-лисица исчезла во время сражения с Бездной пятьсот лет назад. Больше её никто не видел.       У Наны встал ком в горле. Бездна-бездна... она ведь помнила, что это такое, не так ли?.. Бездна — чернее самой тёмной ночи и ядовитее самого смертностного яда. Нана ведь помнила какого это — столкнуться с Бездной. Она слышала эту историю. Историю, когда Инадзума расплакалась кровью погибших людей и ёкаев. Историю, когда Бездна раскрылась на землях Наруками, выпуская наружу толпы голодных, обезумевших, жаждущих плоти существ... день, когда случилось что-то очень страшное во всём Тейвате.       Нана ощутила, как сильно разболелась голова, сжала кулак и губы, пытаясь унять это саднящее беспокойство внутри.       — Она пожертвовала собой, чтобы спасти Инадзуму, — вырвалось у неё против воли. Нана не понимала, почему это причиняло ей такую боль. Настолько ощутимую и практически физическую.       — Несомненно, моя госпожа. Полагаю, вы прониклись её историей.       — Могу я купить эту гравюру? — резко спросила Нана.       — Конечно. Уверен, что она нашла своего владельца, который оценил её по достоинству, — улыбнулся он.       Она подозвала Кацу, чтобы та помогла упаковать покупку, и выудила деньги, даже немного больше, чем того требовала цена. О ней Нана совершенно не думала. По словам Аято, она имела право тратить столько, сколько ей вздумается. Он говорил об этом с пренебрежением, даже не глядя на неё в тот момент, и Нана не представляла, насколько огромными были счета Камисато.       — А кто был автором гравюры? — запоздало поинтересовалась Нана, собираясь к выходу.       — К сожалению, это тоже неизвестно, моя госпожа. Я получил её от одного контрабандиста, везущего ту в Ли Юэ... мне повезло, что она попала ко мне в руки, — ответил хозяин. — Я бы даже сказал, что я урвал больше, чем мог бы себе представить. И Нана с ним полностью согласилась.

***

      — Госпожа Камисато, добро пожаловать!.. — Управляющий, чьё имя Нана не запомнила, ещё одного ресторана, которым владели Камисато, раскланивался перед ней, приветствовал по всем правилам гостеприимства, а персонал выстроился в шеренгу, как по струнке. У Наны возникла мысль, что Аято их тут всех запугал перед её приходом.       На сегодня это было последнее место, в котором ей нужно было показаться, и Нана уже хотела вернуться в имение, лечь в кровать и заснуть до следующей недели. День оказался настолько утомительным и тяжёлым, что Нана с трудом представила, как до сих пор держалась на ногах, продолжала цеплять на себя вежливую улыбку и пробовала всё меню, которое ей предлагали в каждом из заведений. Она точно скоро лопнет... от количества чая, супа, овощей и сладкого в желудке уже не оставалось места, но ей положено было лично оценить труды собственных, раз она стала госпожой Камисато и непосредственной хозяйкой, поваров и раскритиковать всё для пущей мотивации. Нана уже смотреть не могла на еду. Теперь ей предстояло решать все вопросы домашнего и рестораночного характеров, пока Аято корпел над политикой, как внутренней, так и внешней.       — Я больше не могу, — через силу прошептала Нана, когда ей принесли чай, рыбу и какие-то закуски.       — Крепитесь, госпожа, скоро мы поедем домой, — с улыбкой сказала Кацу, которой, как и трём другим сопровождающим служанкам, Нана отдавала блюда, которые толком не ела. Конечно, так делать было не совсем уместно, но Нана не хотела, чтобы хорошая еда пропадала зря только из-за того, что она наелась. Не то что бы её прислуга была против.       Персонал выслуживался как мог, предложил ей, разумеется, лучшее место и всячески интересовался, комфортно ли их госпоже или нет. Нана только что-то вяло отвечала. Взяла палочки и чашу с рисом и рыбой. Тяжело вздохнула и нарочито медленно прожевала крошечный кусочек, затем так же неспешно проглотила. За трапезой было время побыть в тишине — единственное приятное за всё время. Если бы её доставали разговорами ещё и за десятью обедами, то Нана клянётся, что сошла бы с ума. Что будет, когда она вернётся в поместье?.. Всё то же самое? И так пролетят её дни, пока однажды, если такое вообще произойдёт, у неё и Аято не родится ребёнок?.. Ребёнок, боги. У неё ведь когда-то будет ребёнок, её собственный из плоти и крови. Нана вдруг глупо улыбнулась и ощутила, как сердце стало колотиться быстрее. Стала бы она хорошей матерью? От этой мысли Нана почувствовала, как стала задыхаться. Попыталась проглотить слюну. Безуспешно.       Задыхаться?.. Задыхаться?! Нана судорожно прикоснулась к горлу. Глаза расширились как от ужаса, а чаша выпала из рук и со звоном разбилась, привлекая внимание Кацу и остального персонала. Та заметила её состояние и тревожно подскочила, когда Нана быстро встала из-за стола, но не удержалась и упала на пол. Всё будто онемело, и у Наны даже не было сил, чтобы позвать кого-то на помощь. Язык буквально не поворачивался, а горло затянули удавкой. Служанка от страха вскрикнула.       — Лекаря срочно!.. Госпоже Камисато плохо!       Она никого не слышала — появился инстинкт самосохранения: выжить любой ценой. Отчаянно хваталась за воздух в попытке сделать хотя бы вздох, царапала своё кимоно и пол, едва не до крови сдирала ногти, выкручивалась, когда её хотели взять за плечи и приподнять. Нана сходила с ума, как обезумевший от страшного ранения зверь, и вертела головой, когда ей насильно пытались влить в рот что-то отвратительное на вкус. Боги. Боги!.. Как она не хотела умирать, как хотела жить... пожалуйста, пожалуйста, не забирайте у неё жизнь. Ей казалось, что она так много не сделала.       Веки закрылись сами собой, Нана полностью обмякла на чьих-то руках и потеряла сознание.

***

      Первое, что ощутила Нана после пробуждения, — ужасная слабость, которая камнем тянула её обратно, делала тело неподъёмным, а голову — тяжёлой. Горло до сих пор болело, как и ободранные пальцы, и ей было страшно даже сделать вздох, боясь, что вновь начнёт задыхаться и терять сознание. Она оказалась снова в поместье, в своей спальне, уже переодетая в чистую одежду и заботливо укрытая одеялом. Боги, что с ней произошло?.. Мозг лихорадочно пытался вспомнить последние события, но подкидывал только ужас от пережитого и чувство близкой смерти, заставляющее её неосознанно дрожать. Нана впервые смогла сглотнуть — во рту было очень сухо, — и сделать тихий, но глубокий вздох. Всё в порядке... всё в полном порядке. Нана повернула голову и заметила спящего на стуле рядом с её кроватью Аято, от чего вновь разучилась дышать. Он выглядел умиротворённым, но между бровей словно в извечном беспокойстве залегла крошечная морщинка. Нана тихо позвала его:       — Аято.       Он проснулся моментально, будто и не спал вовсе. Нана сжала губы, пробуя приподняться на локтях.       — Как ты себя чувствуешь, Нана? — с оттенком волнения спросил Аято. Она сгорбилась, наклоняя голову вперёд, и трудно вздохнула.       — Всё тело ломит.       — Тебя отравили, — пояснил ей он. — Яд рыбы фугу. Но тебе повезло... обычно яд убивает моментально. Его количество в твоём теле оказалось ничтожным.       Аято говорил твёрдо, со знанием дела, словно не в первый раз сталкивался с отравлением, будто постоянно его ожидал. Нана побледнела сильнее, когда до неё доходило осознание: её, чёрт возьми, пытались убить... вот так просто!.. Через еду — старо как мир, но всегда эффективно. Ядом рыбы фугу даже смазывали стрелы воинов — настолько их яд был силён. Она вся сжалась, ощущая, как к горлу подкатывала тошнота, и побоялась, что её вырвет прямо на кровать. Аято, видимо, уловил причину её паники и подал ей деревянное ведро, которое Нана тут же выхватила у него из рук. Тошнило её долго, неприлично долго. Нане казалось, что скоро она начнёт блевать внутренностями. Какой кошмар. После тошноты пришла мигрень, и Нана схватилась за голову.       Пахло в комнате так, будто здесь неделю назад умерла стая селёдок. Что её удивило, так это то, что Аято ни разу не поморщился за время, пока Нану тошнило. Глядел спокойно, терпеливо ждал, а после налил ей стакан воды из приготовленного графина. Нана с жадностью выпила всё и просила ещё, на что Аято по-прежнему смиренно выполнял её просьбу. На секунду Нана подумала, что он так заботился о ней. Смущение опалило щёки.       — Меня предупреждали, что после пробуждения тебя может тошнить, — с усмешкой сказал Аято, но в ней не было издевательства. Нана поморщилась.       — Не смотри... пожалуйста. — От стыда она не знала, куда себя девать. Ей казалось, что наблюдал что-то личное, момент её чудовищной уязвимости. Снова склонилась над ведром. — Ужасно.       Аято ничего не ответил ей, продолжил наливать воду, пока графин не опустел.       — Кто... кто меня отравил? — задала очевидный вопрос Нана.       — Пока не знаю, — напряжённым голосом сказал Аято, а потом медленно добавил: — Но я обязательно это выясню.       От его тона у Наны прошлись мурашки по телу. Так, словно ей очень приятно. Боги. Она попробовала сбросить это секундное ощущение.       — Если меня попытались отравить, то... возможно, сделают это снова? — боязливо спросила Нана, стараясь сохранить спокойствие в голосе.       — Конечно, — чересчур легко ответил Аято, и у Наны прошлась дрожь по телу, — и не только это. Но теперь твою еду будут проверять в несколько раз тщательнее, прежде чем подать тебе на стол.       Нана судорожно выдохнула и откинулась на подушки. На мгновение ей в голову пришла мысль, насколько страшной и неприглядной она выглядела сейчас перед ним. А ведь Аято Камисато нравится красота и утончённость во всём. Что? Откуда это?!.. Почему её вообще это волнует? Её же пытались убить, в конце концов. Неожиданно хотелось отвернуться, чтобы он не видел её такой, слабой и беспомощной. Нужно встать и пойти дальше работать, иначе она ничего не успеет. Почему... почему ей так необходимо доказывать что-то ему?        — Мне нужно работать... — прошептала Нана, всё же откидывая одеяло, и попробовала встать, но головокружение быстро дало о себе знать. Аято подхватил за плечи её до того, как она упала. Сквозь пелену бессилия Нана вдруг поняла, что от него приятно пахло. Почему раньше не замечала?.. — Нет-нет, мне надо работать.       Аято тихо рассмеялся её упорству, но всё же заставил лечь обратно в кровать.       — Твой энтузиазм, бесспорно, похвален, Нана, однако я настаиваю на твоём постельном режиме.       — Я должна...       Она должна доказывать собственную значимость если не превосходной родословной, то блестящими навыками, которыми совсем не обладала... которые ей только предстояло получить. Потому что Нане хотелось хоть как-то уравнять этот безумный брак. Аято снисходительно ответил:       — Ты ничего не должна, Нана. Всё, что ты должна, ты уже сделала. — Она не поняла, о чём он говорил. — Об остальном я позабочусь сам. Отдыхай.       Аято не дал ей заговорить снова, едва уловимо прикоснулся к её щеке, позвал кого-то из слуг, чтобы убрались и проветрили комнату, а потом вышел, оставляя Нану наедине со своими тревожными мыслями.