Последнее желание

      Запись из дневника №19       Я кое-что поняла из любовных романов из издательского дома Яэ — нельзя выходить замуж за властного человека в неспокойные времена. Как только станешь госпожой, то разом станешь и целью: врагов клана, вассалов Камисато или иных аристократов. Власть у меня, может быть, и есть, однако риска — в стократ больше. Я не знаю, было ли моё отравление планом Аято по поиску недоброжелателей или же его бдительность в действительности на мгновение ослабла после свадьбы. Первое правило, которое я усвоила, — не доверять никому. Особенно приближённым.       Хиган наступил незаметно для Наны из-за череды однотипных, быстро сменяющих друг друга дней. Приходящий к ней клановый лекарь — Амир — с удивлением отметил, насколько скоро она смогла встать на ноги. Отравление не принесло ей совсем никаких осложнений, чувствовала Нана себя даже лучше, чем до этого, а через недолгое время поднялась с кровати и принялась за работу, не жалея новых сил на поддержание порядка в поместье. Слуги словно выражали ей своё немое сочувствие и пытались помочь в любом деле, не допускали до чего-то хотя бы немного опасного. Аято намекнул, что из-за покушения на её жизнь следить за её безопасностью будут в несколько раз сильнее. Конечно. Чего ещё она могла ожидать? Впрочем, Нана решила, что Аято совершенно точно не хотел говорить с ней ни об отравлении, ни о возможных зачинщиках. Он прямо дал понять, что это не её ума дело. Спорить с ним Нана не собиралась... в конце концов, она пообещала ему быть послушной. Отвратительно. От этого послушания у неё зубы скрипели.       К середине дня Нана уже доехала до родного поместья, желая посетить могилы близких на фамильном кладбище. Оно было небольшим, но очень ухоженным: мать с особым трепетом относилась к памяти предков, считая, что именно благодаря ним она сейчас имеет любящую семью, достаток и даже уважение. Маме вообще не нравилось приписывать себе заслуги и полагала, что в мире во всём ей помогали исключительно высшие силы. Каждый раз Нана не знала, как на это отвечать, и молча смотрела в стену во время очередной молитвы за усопших. Разговоры о смерти ей не приносили никакого удовольствия, пугали, а воспоминания о погибшем брате вызывали тяжесть в теле.       — Он очень тебя любил, Нана, — зачем-то сказала мать, зажигая мемориальную свечу рядом с могилой Такаши. У Наны всё неприятно сжалось. — И хотел видеть счастливой.       Такаши бы взаправду не хотел видеть её слёз. Они были такими не похожими... совершенно разными. Иногда Нане казалось абсурдным их рождение: одновременно природа породила нечто столь отличное, что никому не пришло бы в голову назвать их даже родственниками. Тем более близнецами. В Такаши удивительным образом сочетались все качества, которые делали мужчину мужчиной: благородство, преданность, отвага и упорство. Хотя инициатором всех шалостей была как раз Нана. Мать вечно ругала её за непослушание. Она тащила брата за пределы дома, лазала по деревьям, воровала фиалковые дыни по чужим огородам и мочила новенькие юкаты в речке. И Такаши во всём этом ей потакал, со смехом обливал водой, а потом принимал любое родительское наказание на себя. Как и повелось с древности, близнецов нельзя разлучить.       «Можно ли было всё изменить?» — задумалась Нана, поднимаясь с могилы и придерживая зонт над головой матери. Невольно вспомнились пророчества, дарованное ей в храме Наруками. Из неблагоприятных дней родится или счастье, или великое несчастье. Нана не верила в предсказания, но именно их она начала обдумывать снова и снова после покушения на свою жизнь. А что если ей и впрямь суждено быть несчастной?.. Что если она умрёт как-нибудь совершенно трагично, в духе всё тех же нелепых романов издательского дома Яэ, где главная героиня заканчивает жизнь самоубийством или вовсе погибает от рук своего супруга? Чушь какая. Если уж Аято решит её убить, то едва ли станет марать руки и сделает всё бесшумно, с ювелирным мастерством. Никто даже не поймёт, что её решили убрать. Обставят всё случайностью и будут выражать соболезнования вдовцу.       Да откуда у неё такие мысли сегодня?!       От своего пессимизма стало дурно.       Нет. Нана ни за что не допустит собственной смерти. Плевать на пророчество, на врагов клана, на... да вообще на всё. Она меньше месяца назад стала женой Камисато и не успела сделать ничего!.. А ведь ей хотелось посмотреть на континент, собрать коллекцию путеводителей по Тейвату, побывать на занятиях в Академии Сумеру и попробовать вино из одуванчиков. Нана на мгновение прикрыла глаза. На языке всё ещё чувствовался привкус рыбы фугу. На морепродукты она не посмотрит ещё несколько недель.       — Ты выглядишь уставшей, — невзначай заметила мать, крепче держа её под локоть. Сказала с заботой: — Похудела. Тебя плохо кормят?       — Нет-нет, что ты, — на выдохе ответила Нана. Прятать сомнения от близкого человека давалось тяжело. Нельзя говорить, нельзя. Аято строго запретил касаться этой темы хоть с кем-то. — Я вся в работе. Никогда не думала, что организация — это настолько трудно... и настолько не моё.       У неё действительно плохо получалось. Нана не обладала полезным качеством — многозадачностью, из-за чего уходила с головой в одно дело, в то время как другое — немедленно требовало её внимания. Нескончаемый круг вопросов ширился с каждым днём, и Нана думала, что это никогда не изменится. Нет, она умела работать, правда умела, но делала это медленно, филигранно, как подходят к своим творениям великие мастера. Здесь же оказалась важна сноровка. И как у Аяки всё получалось?.. А ведь она немногим младше неё. Вдобавок успевала организовывать праздники и фестивали.       — О, Нана, ты ведь ещё учишься, — мягко сказала мама. — Не всё получается с первого раза. Кому, как не тебе, знать это? Я и вовсе росла в деревне! Представь моё удивление, когда твой отец разрешил мне командовать слугами.       Мать родилась в глухой деревне недалеко от горы Ёго, в семьи старосты, и вышла замуж без всякого приданного за небогатого молодого аристократа, остановившегося у неё в доме по службе. Мива любила эту историю, часто просила маму рассказать её ещё раз заново, в малейших подробностях, а вот маленькая Нана накрывалась одеялом до самых ушей. Отец влюбился в их мать практически мгновенно и увёз в своё крошечное поместье через неделю, объявляя о скорой женитьбе. Как романтично. Впрочем, Нана никогда не видела никого из родственников со стороны матери, да и в той самой деревне, в которой она когда-то жила, тоже не была. Интересно, почему.       — Это ведь совсем другое, — уныло сказала Нана. — Его сестра справлялась с этим гораздо лучше меня.       — Может, попросишь у неё помощи? — посоветовала мама. — Её ведь воспитывали по-другому, Нана. Мы с твоим отцом подумать не могли, что ты однажды станешь женой комиссара Ясиро. — Она погладила её по плечу, выражая поддержку. — Знали бы, так постарались дать тебе необходимые знания.       Нана помотала головой.       — У неё без этого хватало забот. Она всё успевала, у неё всё получалось, — с досадой отметила она. — Разумеется, Аяка мне не откажет, если я попрошу помощи, но я не стану этого делать.       — Быть может, попросишь у Аято?       Глаз дёрнулся, и Нана сильно сжала зубы, словно ей на мгновение стало больно. Если бы она умирала и последний, кто мог бы ей помочь, был Аято, то Нана выбрала бы умереть. Просить у Камисато помощи означало признать полное поражение в этой негласной битве, которая продолжилась новым раундом, стоило Нане встать с постели после отравления. Кацу, став её личной служанкой, решила верно нести ей службу и аккуратно, почти шёпотом сказала, что Аято действительно невзначай интересовался у всех слуг — не только у неё, — как идут дела у новой госпожи Камисато. Получая неоднозначные ответы, Аято едва заметно усмехался и продолжал свою работу дальше. Ему нравилось испытывать её. Всегда!..       — Нет. Ни за что.       Видимо, ответ насторожил мать.       — Как у вас с ним дела?.. Он тебя обижает?       Смотря, в каком смысле.       — Нет.       — Бьёт?!       — Мама, нет, конечно!.. — с отвращением восклинула Нана. — Каким бы он был любящим братом, если бы позволил себе хоть раз ударить женщину?       А ведь эту фразу сказал ей сам Аято в ночь после их свадьбы. И вот опять. Снова оно!.. Странное ощущение на коже, похожее на мурашки, но куда более... глубокое. Каждый раз, когда Нана вспоминала ту единственную ночь, ей почему-то хочется стонать — от стыда или от удовольствия. Или одно не исключало другого. Да что с ней такое?! Неужели Нана начала выходить из ума раньше времени?..       Мать устало выдохнула.       — А как тогда?.. — осторожно спросила она.       — Никак.       — Не понимаю.       — Никак. Мне кажется, я ему неинтересна. — Нана пожала плечами.       За всё то недолгое время, что они жили под одной крышей, Аято взял её только один раз — в самую первую ночь. После этого интерес к ней у него будто отпал: Аято не проявлял никаких знаков внимания, совершенно не касался её, говорил исключительно по делу или же обсуждал нечто будничное. Нане почему-то казалось, что всё должно быть абсолютно по-другому. Обычно мужья быстро — чуть ли не каждую ночь — пытаются заделать со своей нелюбимой женой первенца, а только потом оставляют её в покое на месяцы или даже годы, пока ему снова не понадобится ребёнок. Вот так сухо и грязно. Она была готова через силу смириться с таким положением, понимая всю навязчивость этого брака и долг, возложенный на неё из клятв богам, но Аято не делал буквально ничего. И тогда у Наны впервые возникла трусливая, жалкая мысль, что он, возможно, и вовсе не хочет её, пренебрегая присутствием. Даже прикасаться.       Аято приходил в спальню очень поздно, когда у неё догорала уже третья свеча после после ночного чтения книг и разбора документов. В это время Нана уже обычно засыпала, но иногда ей доводилось сквозь пелену сна увидеть, как он ложился, снимал домашнее кимоно и гасил свечу, всегда поворачиваясь спиной к ней. И ни разу, ни разу Аято не попытался что-либо сделать с ней. Казалось, Нану должно устраивать всё, вообще всё, однако её что-то беспокоило, что-то очень... гадкое. Оно проходилось внутри грязными разводами, порождало почву для новых сомнений и заставляло взглянуть на всю эту ситуацию с браком с другой точки зрения.       — У него есть любовница? — с сомнением спросила мама.       — Может. Не знаю.       Финансы Аято позволяли ему заводить не одну любовницу, а несколько, десятки. И каждую обеспечить достатком до конца их жизни. Мужчины любили посещать кварталы удовольствия в столице, пестрящие, по рассказам Кацу, красными фонарями; однако же аристократы, которые не желали опускаться до продажной любви, зачастую заходили в роскошные чайные дома, чтобы полюбоваться танцовщицами в цветных кимоно или послушать музыку на сямисэне. Такое развлечение считалось элитарным, недоступным для простых людей. Возможно, Аято и правда бывал в таких местах, когда уезжал в Наруками по государственным делам. Если и так, то имела ли право Нана его осуждать?       — Даже если у него и есть любовница, я никогда в жизни о ней не узнаю, — Нана постаралась придать своему голосу больше уверенности. — Всё в порядке, мам. Меня всё устраивает.       Ответ матери совсем не понравился.       — Милая, зачем ему любовница, если у него есть молодая и красивая жена? Боги одарили тебя всеми лучшими качествами! — Нана сгорбилась от неожиданной похвалы. Обычно мама говорила, что из неё выросла некудышная женщина. — Только не горбись так!       «Одна ты так и говоришь, мам», — с раздражением подумала Нана. С Аято было куда всё сложнее. Она его не понимала, абсолютно не понимала. Нана посчитала, что пройдёт ещё несколько лет брака, а ничего не сдвинется с мёртвой точки, и глава Ясиро останется для неё нераскрытой тайной — образом, который он выстроил себе в обществе.       — Мне нормально, мам. Главное, что мы с папой счастливы, а наша семья больше не в долгах.       — Нет-нет, Нана, — не унималась мать. — С мужчинами нужно вести себя по-другому. На самом деле... всеми ними очень легко манипулировать!       Ну конечно.       — Прояви инициативу. Сама начни что-нибудь спрашивать, невзначай касаться и улыбаться, — делилась знаниями мама. — Мужчины сходят с ума, если женщина отвечает взаимностью.       Маме бы пособия по отношениям писать. В конце концов, сохранить двадцать пять лет брака — это определённо достижение.       — Да, мам, я обязательно воспользуюсь твоим советом, — с иронией ответила Нана. Ничем она не воспользуется, разумеется. Разве что, на спор. И то, если в случае выигрыша будет стоять будущее всего Тейвата.       Они дошли до конца кладбища, где её уже ждали Кацу и охранники, оглядывающие Нану с особой внимательностью. Раньше с ней ходило только двое — теперь трое. И ещё несколько должны сопровождать её в дороге.       — Поедешь обратно?       — Нужно посетить фестиваль, организованный Аякой. Я ведь жена главы. — Нана по-семейному поцеловала мать в щёку. — Ты поедешь в храм Наруками?       — Да, хочу помолиться за свою семью, — улыбка у матери дрогнула. — Пиши, пожалуйста, чаще.       — Я постраюсь.       По крайней мере, в своей семье её по-настоящему любили.

***

      — Вас что-то беспокоит, госпожа? — участливо поинтересовалась Кацу. — Вы очень задумчивая.       Нана хотела спать и по-человечески поесть, но столичные рестораны вызывали у неё лишь подозрение и отторжение. Догадывался ли Аято, что её хотели отравить?.. Если догадывался, то почему позволил ей посещать чайные и пробовать всё меню? Мозг умело подкидывал варианты для мотивации Аято, но ни один Нане не нравился.       «Всего лишь брак по договорённости», — упорно и спокойно напоминала себе Нана. Они ничем друг другу не обязаны. Простое уважение, совместные клановые дела и возможные будущие дети — это же легко запомнить. Тот обеспечил её семью деньгами, а она не лезла в политику и работала по совести. Аято сам говорил, что Нана ему выгодна со всех точек зрения. Минимально благородна, умела молчать в нужный момент и зависима от его состояния. Конечно, всё именно так.       — Я в порядке, Кацу, — коротко ответила Нана. — Поедем домой через два часа.       Несмотря на поминания усопших, люди радовались празднику и наступлению исключительно тёплого сезона в Инадзуме. Говорили, что жара и холод заканчиваются в Хиган, который праздновался два раза в год: осенью и весной. В лавках продавали рисовые шарики с бобовой пастой, лепёшки и жареные овощи со специями — сегодня мясо не ели. Дочь хозяина лавки с фейерверками развлекала крестьянских ребятишек разноцветными огнями, а местные музыканты через песни рассказывали инадзумские легенды: о могуществе Сёгуна, о таинственных водах Ватацуми, о хитрости Гудзи Яэ. Народу нравилось — Нана же находила во всём этом нечто тоскливое, совершенно потерянное. Почему никто не пел о кицунэ Сайгу? Разве её подвиг несколько сотен лет назад не стоил внимания?..       Нана неосознанно вспомнила о ней. Так резко и внезапно. Как мало о ней писали в учебниках истории. Нана находила упоминания о Сайгу лишь в старых фамильных свитках, привезённых матерью из старого дома, ещё до замужества. Интересно, откуда они у неё? Нана никогда не спрашивала.       Люди вообще всё быстро забывали. Нет ещё чего-то столь недолговечного, как людская память. Какой была кицунэ Сайгу? И Нане хотелось узнать ответ непременно, тут же.       — А, госпожа Камисато, — послышался женский голос рядом с ней, и Нана едва заметно дёрнулась. — Слушаете старые сказки?       Она легко узнала Рико Мориту — жену одного из вассалов Камисато, с которой Нана познакомилась на приёме в Трикомиссии. Выглядела та, как и положено, выше всяких похвал, размахивая по-обычному своим красным веером. Рико решила не кланяться, лишь улыбнулась краем губ, как учат улыбаться аристократок с детства. Рядом с ней совершенно блекло стояла девушка, смотря себе под ноги и выделяясь на фоне Рико лишь ярким кимоно. Нана её приняла за дочь самой Рико. Она оказалась бледной, болезненно худой и неприметной. На вид эта девушка была не старше самой Наны. Меньше всего хотелось разговаривать с кем-то из вассалов клана, хотя она прекрасно понимала, что долго избегать светских бесед не могла.       — Добрый день, госпожа Морита, — сдержанно поприветствовала ту Нана. — Я люблю литературу и историю.       — Я тоже люблю литературу, но не те дешёвые романы, которые продаёт издательский дом Яэ, — пренебрежительно сказала Рико, словно демонстрируя крайнюю степень образованности. — Жрица-лисица знает, как затуманить умы простых людей.       От её тона у Наны всё зачесалось. Говорить в такой манере об Яэ Мико казалось преступлением. Девушка рядом с Рико неловко помялась.       — Почему же? Я иногда их читаю, — чересчур быстро сказала Нана. — Моя любимая книга про четырёх домохозяек, которые расследуют убийство своей подруги.       Рико вдруг утончённо рассмеялась, полагая, что взяла первенство в этом разговоре.       — О вкусах, разумеется, не спорят, — примирительно сказала она и указала на девушку рядом со мной. — Моя дочь — Саюри. Давно хотела вас представить друг другу.       — Здравствуйте, госпожа, — склонила голову та. — Я счастлива познакомиться с вами.       Голос у неё был абсолютно безжизненный, надломленный, и улыбнулась Саюри как будто вымученно. Нана на мгновение подумала, что её или бьют дома, или вовсе морят голодом. А может и то, и другое.       — В прошлый раз вы не присутствовали на приёме Трикомиссии.       — Мне не здоровилось, — с сожалением ответила она.       Нана обратила внимание на её каштановые волосы, тонкие и ломкие на концах. Видимо, здоровье у Саюри и впрямь было не самым лучшим. И вот её Рико хотела сосватать за Аято?.. Нана очень сомневалась в её способности выносить хотя бы одного ребёнка.       — А как ваше, госпожа Камисато? — неожиданно спросила Рико. — Сирасаги Химэгими говорила, что вы чувствовали себя ужасно в последнее время.       «Аяка сказала именно так?» — удивлённо подумала Нана. Конечно, Аято пресекал любые сплетни относительно её отравления, от чего даже слугам не разрешалось обсуждать эту тему.       — Я полагала, вы, как и она, будете принимать участие в организации фестиваля, но молодая госпожа сказала, что вы болеете, — тяжело вздохнула Рико. — Вы, должно быть, слишком много берёте на себя обязанностей.       — Я стараюсь быть хорошей хозяйкой. Благодарю за заботу о моём здоровье, мне уже гораздо лучше. — Нана избегала любой возможности обсудить её здоровье. Страшно представить, какой скандал бы разгорелся, узнай высшее общество, что Аято Камисато не смог защитить свою жену от политических интриг и врагов, не прожив с ней и месяца.       — Нет-нет, госпожа Камисато, вы обязаны развеяться, — с настойчивостью сказала Рико. — Раз вы стали женой комиссара, то обязаны посещать наши чаепития хотя бы раз в неделю.       — Чаепития?.. Мы с Сирасаги Химэгими часто посещаем столицу вдвоём, в том числе и чайные.       — О, я не об этом. Несколько раз в месяц все жёны глав кланов, приближённых к Сёгуну, собираются в... называйте это клубом по интересам, — уклончиво сказала Рико. — Мы обсуждаем моду, прочитанные книги и последние новости. И вы до сих пор не получили приглашение!.. Я считаю, что это возмутительно.       — Прошу прощения, видимо, я ещё не слишком хорошо вовлечена в светские мероприятия. — Нана ощутила беспокойство на секунду. Аято ничего не говорил ей про этот клуб, в котором собирались самые влиятельные женщины в Инадзуме. Но она не имела права не принять это приглашение. К тому же, это такая хорошая возможность узнать обсуждаемые сплетни и завести полезное знакомство.       — В этом нет ничего удивительного, госпожа Камисато! Ваша мать не входила в наш узкий круг, — на этих словах Рико пожала плечами, от чего Нана снова ощутила раздражение. Разумеется, каждый должен упомянуть её не слишком знатную мать. — Такое нельзя пропустить. В нашем клубе уже давно не было пополнения.       — Должно быть, я обязана получить письменное приглашение в таком случае.       — Разумеется, госпожа Камисато! Я напишу вам лично и отправлю по почте. Уверена, вы легко найдёте общий язык со всеми, — широко улыбнулась Рико, показывая идеально белые зубы. От её неестественной угодливости Нане стало дурно. — Если что, я помогу вам... ну знаете! Там все очень образованные.       Раздражение сменилось злостью, вспыхнувшей в сознании подобно свечке в абсолютной темноте. Кровь застучала в ушах, отдаваясь громким биением сердца: бух-бух. Терпение... терпение. Не вздумай закипать!.. Они были вассалами её супруга, поэтому нанести оскорбление ей — вызвать ещё большую неприязнь у всего её клана. Назвать её необразованной!.. Если бы её назвали уродливой или не воспитанной, то Нана определённо промолчала, но назвать её глупой было просто унизительно. Она повернулась к Рико, чтобы осадить, однако вдруг вмешалась её дочь, заметившая напряжение между ними и понимавшей всю дурость собственной матери:       — Мама, пожалуйста, пойдём. Мы ведь хотели заехать в храм Наруками, — этим тоном она очень напоминала самой Нане Миву. Слишком тихая, слишком послушная, слишком не конфликтная.       — Ну конечно-конечно, — отмахнулась от неё мать. — Саюри у меня такая талантливая, знаете ли. Сама не знаю, в кого она!       «Ну точно не в вас», — хотелось сказать Нане.       — И шьёт, и вяжет, и поёт, и танцует! Рукодельница! — Саюри раскраснелась, неловко отведя взгляд. Нана стерпела этот словесный поток. — Идеальная хозяйка. Вы должны послушать, как она поёт, госпожа Камисато.       Рико Морита расхваливала свою дочь, как товар на витрине, рассказывая о лучших качествах, которыми, по её мнению, Нане, скорее всего, не обладала. Нана через силу улыбнулась:       — Ваша дочь определённо составит лучшую партию любому холостяку в Инадзуме.       — Так и я о том же. Между нами говоря, до вашего замужества господин Камисато ухаживал за Саюри, — невзначай поделилась Рико, от чего у самой Саюри состроился самый жалостливый вид. — Конечно, это было недолго. Вам не о чем беспокоиться, госпожа Камисато.       Очень смешно.       — Мама, идём уже. Я думаю, госпожа Камисато всё поняла, — чуть ли не пропищала Саюри, оттягивая локоть матери, и попыталась загладить вину: — Простите, пожалуйста, госпожа Камисато! Мне никогда не сравниться с вашим превосходством. Я никогда не сомневалась, по какой причине комиссар женился на вас.       Нана почувствовала растерянность.       — Ну да, разумеется, — легко сказала Рико. — Мы пойдём. Я обязательно пришлю вам приглашение, госпожа! Ждите следующим письмом!..       Они спешно попрощались, удаляясь со своей охраной в другую сторону.              И что это вообще было? Нана ощутила себя героиней странной, совершенно абсурдной комедии. Будь её мать настолько глупой и бестактной, то она бы повесилась от горя. Саюри же ей было жаль, и Нана бы хотела, чтобы она удачно вышла замуж. Даже если Аято действительно ухаживал за ней — в чём Нана очень сомневалась, — то ей было почти всё равно. Клуб высокородных аристократок интересовал Нану куда больше. Аяки там не было, скорее всего, по той причине, что та ещё не была замужем. Значит, Нана выиграла крупную ставку, сама того не зная.              Не найдя саму Аяку в толпе людей, Нана вместе с Кацу уехала обратно ровно через полтора часа.       

***

      Нана собирала ракушки на берегу моря, подбирая юкату под себя, когда заходила в воду. Обычно они с Такаши приходили сюда утром, во время отлива, но сегодня мать задержала для очередного урока шитья, который не давал совершенно никаких плодов. Мама говорила, что хорошая жена должна уметь вышивать герб семьи своего мужа, хотя бы только герб, но Нана находила это занятие унылым и неинтересным. Только пальцы переколола себе и ткани истратила сколько. Мать на её результат тяжело вздохнула и отпустила к себе в комнату учиться выводить иероглифы. Ненавистная каллиграфия. Кому может быть интересно переписывать бумажки?!       — Эй, Такаши, смотри, что я нашла! — крикнула Нана брату.       Разумеется, мама не разрешала им одним уходить к берегу, особенно ближе к вечеру, сетуя на нобуси или нечисть. Нана не верила в злых духов, а разбойники эти края не любили посещать. Да и разве ей можно чего-то бояться, когда у брата были силы богов? Такаши подошёл к ней, выжимая кимоно от воды. На боку у него ярко горел глаз пиро, с помощью которого он нередко сушил её вещи, чтобы мать лишний раз не отругала.       — Красиво. Это драгоценные камни? — удивлённо спросил Такаши, почесав свою тёмную макушку. Нана помотала головой и подставила находку под солнце.       — Стекло, — с уверенностью ответила она. — Когда оно попадает в море, вода начинает его обтачивать. И спустя годы становится похожим на драгоценности.       Нана положила стекляшку в общую кучу на сухую ткань, чтобы под конец завязать найденное в узел и унести с собой. Мать никогда не понимала, зачем Нана столько всего таскала в дом. Словно сорока.       — Нана, давай уже заканчивать. Пойдём домой, — через плечо бросил ей Такаши, по икры стоя в воде. — Прилив начинается, а темнеет быстро.       С неудовольствием Нана отметила, что он был прав. Собирать оказалось больше нечего на сегодня, и она завязала ткань в маленький мешочек, кинув тот в крошечную сумку. И так сойдёт. Такаши надел пояс с новенькой, подаренной родителями на их день рождения катаной и поторопил её. Солнце садилось за считанные минуты. Нана выдохнула и подняла сумку с песка.       — Не хочу домой, — неожиданно заявила она. Такаши непонимающе моргнул. — Ты скоро уедешь на службу, и мы перестанем видиться.       — Это мой долг, Нана, — с улыбкой ответил он. — Папа сказал, что у меня большое будущее. Я владею фехтованием лучше, чем Рио в моём возрасте, представляешь?       Жёлтые глаза Наны едва заметно померкли. Такаши вступил в тот возраст, когда мужчины уже могли жениться и брать ответственность за всю семью, но ничто так не сделает из мужчины мужчину, как военная служба. После нескольких лет служения в войсках Сёгуна Такаши обещали хороший земельный участок и отличный доход, но Нана всегда опасалась войны, обходила эту тему стороной, как звери обходят огонь. Он ведь мог и не вернуться. Погибнуть где-нибудь на границе или умереть дома от лихорадки, вызванной ядовитой стрелой. Нана пыталась не думать об этом.       — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — себе под нос сказала Нана. — Тебе ведь необязательно уезжать... ты мог бы заняться торговлей, например.       — Нет, Нана, — грустно сказал Такаши. — Мы должники. Папа занял крупную сумму, чтобы поправить дела, но выходит плохо. Мама заложила семейные украшения.       Новость ударила Нане прямо под дых. Конечно, она и без этого знала, что семья у них небогатая, иногда даже бедствующая, но ни разу они ещё не залезали в долговую яму. От этого стало совсем не по себе. Кожа зачесалась, будто под ней роилась тысяча насекомых.       — Мама... ничего не рассказывала мне.       — Я тоже не хотел, — с сожалением признался он. — Папа просил не рассказывать, но как есть. Именно поэтому я уезжаю, Нана.       — Выход всегда есть, — сдавленно ответила Нана.       — Иногда нужно принимать исход таким, какой он есть, — с грустной улыбкой сказал Такаши и заметил упрямый проблеск слёз у неё на глазах, который Нана изо всех сил сдерживала. — Эй, ну ты чего! Я же не навсегда уезжаю!       Он обнял её, и Нана вдруг разрыдалась ему в плечо. Тихо и зло, как плачут от несправедливости дети. Лицо у неё раскраснелось, а Такаши продолжал ободрять её.       — Вот я приеду со службы, будет у меня своя земля, — говорил мягко он. — Женюсь, наверное. С племянниками возиться будешь.       Нана плотнее прижалась к нему. Слишком хорошее будущее, слишком хорошее, чтобы правдой. Их семье никогда не везло. Нане не везло в несколько раз больше. Она задышала ртом, пытаясь прогнать остатки слёз. Поджала губы и посмотрела в сторону.       — Пойдём домой, Такаши, — через силу ответила Нана.       Он улыбнулся искренне, погладил её по белым волосам, как домашнюю кошку.       — Только давай в этот раз пойдём другой дорогой, более короткой, которая через лес. Я знаю, как пройти, — предложила тихо она. — А то мы на ужин опоздаем.       — Слово моей сестры — закон, — весело сказал Такаши, вызвав у неё смущение.       Шли к склону, и на самой вершине Нана внезапно остановилась.       — Такаши, пообещай, что не оставишь меня. Никогда.       Брат взял её на сумку на плечо, щёлкнул ту по носу и беззаботно ответил:       — Нана, я бы руку себе отсёк, но тебя не оставил.       Нана с жадным вздохом проснулась в повозке, везущей её обратно в поместье Камисато. Кацу предрассудительно подала ей воды и учтиво поинтересовась о сне, который её потревожил. Нана выпила больше половины и отмахнулась от навязчивых вопросов. Такаши очень давно ей не снился, но мама говорила, что в Хиган все души возвращаются на короткий миг в мир живых, чтобы повидаться с близкими. Хотел ли Такаши повидаться с ней? Он солгал ей тогда, оставил её, но в его лжи виновата сама Нана. Если бы не её идиотское предложение срезать путь, то всё бы обошлось!.. Они бы вернулись домой по известной уже дороге. Такаши хотел видеть её счастливой, но Нана не уверена, что он бы захотел разговаривать с ней сейчас.       «Прости меня, Такаши. Я вечно всё порчу», — тоскливо просила про себя Нана.       Оказалось, что она проспала практически всю дорогу до поместья и повозка уже подъехала к воротам. Подошедший слуга поспешил открыть ей дверь и подать руку. Сегодня Аято должен был остаться дома, хотя по-прежнему работал в своём кабинете. Нана никогда не была там, слугам не разрешалось ничего трогать во время уборки, и даже Аяка редко туда заходила. Тома пообещал приготовить ужин через полчаса, и до этого момента Нана решила прогуляться по саду в долгожданном одиночестве.       Образ Такаши не выходил у неё из головы, мелькая приятной улыбкой и раздаваясь успокаивающим голосом. Он соврал ей, соврал!.. Поставил даже свою руку на отсечение, но вместо этого лишился целой жизни. Быть может, всё могло обернуться по-другому, им помогло бы чудо, или другая божественная сила, в которую так сильно верила мама. В груди стало больно, словно изнутри всё сдавило, и Нана закусила щёку. Она не умела сдерживать слёзы, и одна из них скатилась к подбородку, падая на каменную плитку. Обняла себя за плечи, цепляясь руками за ткань одежды.       Нана шла вперёд, пока не дошла до фамильного кладбища Камисато, скрытого за листвой и большего по размеру, чем её собственное. Она знала об месте, но не доходила сюда. Все могильные камни находились в порядке, а на некоторых из них горели мемориальные свечи, какие Нана зажигала у себя дома. И в тени, у двух одинаковых могил стоял Аято и молча чиркнул спичкой, поднося огонёк к фетилю. Поминал. Нана сразу догадалась, кого именно. У них вновь есть что-то общее — семейная трагедия. Аято ничего не рассказывал о своих родителях, хотя слуги, находящиеся в работе Камисато ещё с прошлого главы, говорили о них, как об очень приятных людях. Родители его были мягкими и спокойными людьми, передавшими весь свой характер, скорее, Аяке, нежели самому Аято. Нана решила, что стоило дать ему время побыть одному, а не отягощать столь личный момент своим присутствием, поэтому собиралась дождаться ужина в комнате и сразу лечь спать.       — Я полагал, ты приедешь позже, — вдруг сказал Аято, пресекая её попытку бесшумно уйти. Как давно он понял, что Нана там стояла? — Фестиваль уже закончился?       Мысленно делая вдох-выдох, Нана развернулась и приблизилась к нему. С осторожностью. Он смотрел на неё оценивающе, испытующе, словно залезал под кожу одним взглядом и выворачивал наизнанку. И так каждый чёртов раз. Аято будто не умел по-другому, проверял её стойкость и возможность поддержать с ним контакт глаз больше двух минут. Обычно Нане хватало одной, чтобы понять, что это сражение всегда будет за ним.       — Нет. Я уехала домой раньше, — призналась Нана. Домой... надо же. Домой. Теперь это поместье — её дом. По крайней мере, ей придётся это принять по-настоящему. — Мне хотелось подумать обо всём.       Прозвучало чересчур странно, даже глупо.       — Вот как, — чуть сузил глаза Аято. Кивнул и дежурно спросил: — Как поездка?       — Мама была рада меня увидеть, — таким же тоном сказала Нана. — Просила писать чаще.       Сама не понимала, зачем добавила это в конце. Наверное, хотелось продлить разговор. Они и без этого практически не общались. Повисло такое молчание, когда не знаешь, какие слова подобрать, чтобы не выглядеть ещё нелепее, чем до этого. Всё казалось картонным, неживым. Нана уже пожалела, что решила вообще свернуть на кладбище, но это был удобный случай, чтобы поделиться с ним сегодняшним разговором с Рико Моритой. По крайней мере, Нана надеялась, что он оценит её честность и расположенность к нему.       — Я хотела тебе кое-что рассказать.       Аято внимательно взглянул на неё.       – На фестивале я столкнулась с Рико Моритой и её дочерью, — начала Нана.       — И что же?       — Морита пригласила меня в... какой-то закрытый клуб для аристократок, — медленно растянула определение Нана. — Я не могла ей отказать. Сказала, что пришлёт приглашение в приложенном письме.       Брови Аято удивлённо взметнулись.       — Неожиданно.       — Почему?       — Не думал, что тебя пригласят настолько быстро. Полагал, пройдёт хотя бы несколько месяцев, — делился мыслями вслух. — Аяка не могла туда попасть из-за того, что она не замужем.       — Так это хорошо? — аккуратно спросила Нана, выискивая у него на лице признаки одобрения.       — Меня устраивает, — коротко ответил он.       Скорее всего, ей придётся делиться с ним всем, о чём там говорят. Нана не была против: в её интересах рассказывать всё ему. Возможно, он хотя бы немного станет посвящать её в свои планы.       — Пройдёшься со мной? — вдруг предложил Аято, на что Нана на секунду перестала дышать.       — Пройтись? В смысле... мы вдвоём? — Нана попыталась скрыть своё волнение и удивление. Что за приглашение? Она почувствовала, как краснели щёки и понадеялась, что в тени это будет не слишком заметно.       Аято тихо рассмеялся её вопросу.       — Да, только мы вдвоём. Я отпустил охрану, — наблюдал за её эмоциями он. — Тома подаст ужин к нашему приходу.       — Хорошо. Я совсем не против, — сцепила руки впереди себя Нана и прочистила горло: — Мы пойдём совсем одни?..       — О... так ты сомневаешься в моей возможности защитить тебя? — иронично уточнил Аято.       Нана нахмурилась. Гидро глаз переливался всеми оттенками синего. Аяка однажды обмолвилась, что её брат владеет практически всеми видами оружия и является мастером фехтования. Хотя даже сила богов не спасла Такаши.       — Нет. Я просто... неважно.       От поместья Камисато уходило сразу несколько дорог: одна вела в гору Ёго, вторая — на главный тракт, а третья — в лес и на побережье большого моря. Бесконечная толща воды, уносившая в неизвестность. Корабли туда не ходили, и Нана даже не предполагала, какие земли могли скрываться там. Весь Тейват был с другой стороны — Инадзума же словно замыкала все карты. Нана слышала, что если пересечь всю землю, то рано или поздно всё равно попадёшь в ту точку, с которой начал, потому что мир в действительности круглый. Как огромный-огромный шар. Живи Нана вечность, она бы непременно проверила эту теорию.       Аято безмолвно шёл рядом с ней, помогал там, где ей было тяжело пройти, и постоянно смотрел вдаль; ещё реже — на неё саму. Ей казалось, что Аято, скорее, просто взял себе компаньона, чтобы не так скучно было думать о насущном. Поступь у него твёрдая, уверенная, но ходил медленно и безмятежно. Такой человек умел превращать и собственную ходьбу в искусство. Когда они в последний раз были настолько наедине? Наверное, лишь в ту ночь после свадьбы. В тех лёгких романах дома Яэ влюблённые брали друг друга за руки во время прогулки, сплетали пальцы, тянули к себе ближе. Последнее время она слишком часто начала вспоминать эти книги. Возьми Нана его за руку, как бы он отреагировал? Мысль вызвала у неё смех.       — Что смешного? — с интересом спросил Аято.       — Просто задумалась.       Он наклонился ближе к ней. Нана вмиг ощутила себя неспокойно. Сердце забилось громче и сильнее.       — О чём же? Возможно, я смогу поддержать ход твоих мыслей, — невинно предложил тот, и Нана удержала себя от судорожного вздоха.       — Мысли у меня скучные. Явно скучнее твоих, — сухо произнесла Нана, на что Аято лишь усмехнулся. Неужели так сложно идти молча?       — Не нужно обманывать себя, Нана. Твои мысли скучными быть никак не могут.       Вот же!.. Он и мысли читать мог что ли?       — Невыносимость — это врождённое или приобретённое? — недовольно спросила Нана. Аято сделал вид, что глубоко задумался и через пару секунд серьёзным тоном ответил:       — Скорее, врождённое.       — Не представляю, каким ребёнком ты был в детстве, — обречённо сказала она.       — А ты попробуй. Я вот, например, могу представить тебя непослушным ребёнком, который делал всё назло родителям, — с непонятным наслаждением произнёс Аято.       Нана закатила глаза.       — Не могу сказать, что я делала назло... просто не любила установленные правила, — неохотно сказала она. — Они казались мне глупыми.       — Значит, я оказался прав? — Аято приподнял бровь.       Он определённо думал о ней, как о бунтарке.       — Только частично.       — Всё же прав, — довольно сказал тот.       Как ему нравилось цепляться к ней. Нана подумала, что морально издеваться над ней — его хобби.       — Я считаю, что ты был идеальным ребёнком, но лишь при взрослых, — не осталась в долгу она. — Однако стоило им отвернуться, как в тебя вселялись демоны и ты изводил ровесников. Так что никто не хотел с тобой дружить.       Глаза у Аято слабо блеснули.       «Так-то вот так-то», — задорно подумала Нана. Тихо усмехнулась.       — Ты угадала.       — Серьёзно?       — Да.       Смеркалось. Рядом слышался всплеск волн, омывающих песчаный перег. Нана решила, что Аято больше ничего не скажет, но он неожиданно добавил:       — Родители избаловали меня в детстве. Хотя они не могли проводить со мной всё время, я получал всю их заботу сполна.       — Повезло вам с родителями. Не все дети рождаются в любящей семье.       Разве дети могут расти по-настоящему счастливыми в той семье, где родители не любят ни их, ни друг друга и ни даже себя?       — Хочешь сказать, в твоей семье иначе?       — Нет. Мне тоже повезло, — искренне сказала она. — Нас в семье было четверо, и родители старались уделять внимание каждому.       Так странно говорить с ним о чём-то, что не касалось деловых вопросов. Словно они встретились случайно. Нана заметила, насколько напряжён Аято, несмотря на видимое спокойствие, будто бы заранее готовился к чему-то плохому. Ожидал от неё подвоха? Или он практически не способен расслабиться даже вне дома и работы?..       — Аяка тяжело пережила смерть наших родителей, — вдруг поделился Аято.       Как он вообще растил её? Его оставили разбираться в одиночку с делами клана, впутывали в политические интриги, и при всём этом Аято умудрился почти самостоятельно воспитать сестру. Взрастить в ней характер исключительно благородной женщины, выучить фехтованию и привить дисциплину. Он... в самом деле был невероятен. Подобное откровение пришло само собой, но озвучивать его вслух Нана, конечно, не стала.       — Ваши родители болели? — осторожно спросила Нана, не зная, стоило затрагивать такую тему.       — Да, — ровным, почти безразличным голосом ответил он. — Лихорадка быстро подкосила отца, а мать не перенесла этого. Болела она тяжелее.       Нана опустила голову, смотря себе под ноги. Она прекрасно знала этот тон. За равнодушием крылось горе, которое Аято пытался скрыть ото всех, даже от самого себя. На его плечи легло чересчур тяжёлое бремя — воспитать сестру и не дать развалиться клану. Не было времени на слёзы, на осмысление или на хотя бы принятие ситуации. Сухие похороны и формальные соболезнования — клан Камисато не заслужил тогда большего. И от этого Нана впервые ощутила удивительное... понимание.       — Я тоже потеряла брата, — через силу сказала она. Выражать сожаления казалось неправильным. — Несколько лет назад.       — Как он умер? — ответно спросил Аято. Нана сделала короткий вздох.       Нигде не обсуждалось это, и людям было совершенно всё равно. Каждый из них словно привык к тому, что в Тейвате день за днём происходит что-то странное. Чему можно удивляться, если твоей страной правит богиня грома и молнии? Никто из соседей не поинтересовался истинными причинами смерти Такаши: заболел и умер — обычное дело. Нана словно заново погружалась в тот день.       — Он... отравился силами Бездны, — она сглотнула. В горле будто застряла кость.       Из-за неё он и погиб. Она предложила идти другим путём, где на них напали монстры из тьмы, гниющие и свирепые. Жаждущие человеческой плоти, они попытались оторвать ей голову, но Такаши спас ей жизнь ценой собственной. Одно из этих созданий укусило его, и рана моментально загноилась, посинела, а по всему телу прошлась паутина чёрных капилляров. И тогда Нана увидела её. Она впервые смотрела на главную жрицу храма Наруками так близко, что можно было дотронуться рукой, упасть в ноги и цепляться за подол её священного наряда в немой просьбе спасти, уберечь. Яэ Мико вышла из тени слишком поздно, чтобы предотвратить беду. Она легко разобралась с остатками чудовищ и предприняла попытку очистить рану, но бесполезно, абсолютно бессмысленно. В храме Такаши умер через несколько часов в полном беспамятстве, и Нана не смогла ни попросить прощения, ни попрощаться.       «Ты ведь обещал мне... почему ты так легко сдался?» — Нана плотно сжала губы, мысленно обращаясь к нему, будет брат был всерьёз способен её услышать. Наивная. Наивная дура.       — Я видел потухший глаз бога на его могиле.       — Даже он не способен очищать раны, пропитанные силой Бездны, — глухо ответила она. — Никто не может.       Непонятно, сочувствовал ей хоть немного Аято или ему совершенно наплевать. Нана не стремилась узнать, хотя на мгновение она ощутила, что ей стало легче. Как будто старые узлы ослаблялись.       — Ты винишь себя в этом? — только спросил он.       Нана промолчала, и Аято воспринял это по-своему.       — Не сожалей о вещах, которые ты не в силах изменить.       — А ты сожалеешь о чём-то? — моментально произнесла она.       — Нет, — слишком беспечно сказал Аято. — В этом мире ничто не делается просто так. И если на твою долю выпадают неудачи, то в конце они приведут тебя к совершенно неожиданному исходу.       — Не думала, что ты веришь в судьбу, — честно ответила Нана.       Аято снисходительно улыбнулся.       — О, Нана, мы же все ходим под богами, а я причисляю себя к самым верным слугам нашего архонта. Мне ли не верить в судьбу?       Ну конечно. Самый порядочный из них. Нана ничего не сказала на это. Обвела взглядом пляж и наткнулась на блеснувший в сиянии нарастающей луны камень. Надо же. Стекло. Она подошла ближе и подобрала диковинку, подставив под свет. Прямо как в тот день. Те камни до сих пор хранились у неё в шкафу, в маленькой синей коробке. Интересно, выбросила ли их мать или всё же оставила, как напоминание о дочери, когда-то живущей в этом доме?       — Нравится? — внезапно спросил Аято.       Нана кивнула.       — Я часто собирала камни в детстве. Найти круглое стекло было для меня большой редкостью, — для чего-то объяснила она.       — Я запомню.       За горизонтом в той стороне вырисовывались скалы. И самая высокая устремлялась ввысь — Драконий хребет. Нана читала, что Ли Юэ — страна, окружённая горами и драгоценными металлами. Неудивительно, если Моракс представлял гео элемент среди всех архонтов.       — Ты много раз бывал в Ли Юэ? — словно невзначай спросила Нана.       — Только по делам, — пожал плечами Аято. Легко улыбнулся. — А что такое? Хочешь поехать со мной в следующий раз?       Зараза!..       — Просто интересно.       Он, разумеется, не поверил ей.       — Я подумаю, — наклонившись совсем близко к ней, шёпотом сказал Аято.       У Наны пробежались мурашки по коже — от головы до пят. На секунду показалось, что волосы встали дыбом, а дышать стало невыносимо тяжело. Аято дотронулся до её спины, ненавязчиво и практически неощутимо, кончиками пальцем, но Нана осязала всё, абсолютно всё. Не двигалась и едва уловимо дрожала. Её будто опалило жаром изнутри — изнуряющим, знакомым. Мужчинам нравится, когда женщина отвечает взаимностью. И к чему она сейчас вспомнила эту чушь?.. Словно ей было приятно... очень приятно.       — У тебя холодные руки. — Нана вдруг осознала, что он взял её ладонь в свою.       Пламя разгоралось внутри, росло, сжигало, и Нана подумать в жизни не могла, что одно единственное касание способно пробудить в ней этот ужас. Ужас, высвободившийся ещё с той самой ночи и всеми силами подавленный Наной. Словно она скрывала тёмную сторону — безумие. Нана не любила даже размышлять о таком: любая мысль даже о малейшем влечении вызывала в ней дикий страх. Влечение греховное и абсолютно не достойное порядочной женщины. А Нана всё-таки считала себя порядочной. Высказаться об этом кому-то значило вызвать осуждение. У самой себя в первую очередь. Хотелось отойти от него, вырвать запястье, запретить трогать... будто он не имел на этого никакого права.       — У меня грязные руки, — слабо сказала она, на что Аято приподнёс её запястье к своим губам. Сердце бешено забилось в груди. Что он делал, чёрт возьми?!..       — У меня тоже. И что с того? — спокойно ответил Аято. Ему нравится. Ему нравится касаться её.       Но он ей не нравится. Конечно, не нравится. Аято Камисато — мерзавец, пренебрегающий чужими жизнями в угоду большой игры на шахматной доске. Она любила спокойствие и умиротворённость. Аято же не такой.       — Ты волнуешься? — Он прижал её ладонь к своей щеке. Нана стиснула зубы. Всё неправда... неправда. Зачем Аято это вообще делал?       — Нет. С чего ты решил? — Нана услышала свой дрожащий голос. Не сметь даже думать о чём-либо!.. Аято лишь пытался создать видимость каких-то взаимодействий между ними, чтобы... привязать, наверное. Использовать в своих целях. Именно. Всё именно так.       Она ведь совсем не глупая.       — Твой пульс. — Аято прикоснулся двумя пальцами к вене на запястье. — Твой пульс выдаёт тебя.       — Я... мне непривычно, когда меня так касаются, — почти честно ответила она.       — Тебе следовало бы начать привыкать, — с усмешкой сказал он. Нана с трудом сглотнула.       Аято имел право трогать её так, как ему захочется.       — Или тебе кажется, что я пренебрегаю тобой?       Нана не без удивления посмотрела на него, прямо в глаза. Раскрыла рот и только через несколько секунд произнесла:       — Что? Я такого не говорила. — Как странно, что именно это они обсуждали с матерью сегодня на кладбище. Быть может, у неё в самом деле всё написано на лице? — И я бы точно никогда не посмела отвлекать тебя от работы.       — Вот как, — в иронии приподнял бровь Аято. — Я обязательно выделю больше времени в своём графике на тебя.       Сама того не осознавая, Нана вцепилась ему в плечо, словно ей стало тяжело стоять. Но ей ведь это нравилось? Нравилось такое извращённое внимание от него? Чушь всё это. Просто одна чушь. Аято умел манипулировать людьми.       «Я люблю хороших людей», — твёрдо решила Нана. Аято нехороший.       Она промолчала. Трусливая.       — Моё общество доставляет тебе дискомфорт? — с лёгким интересом спросил тот.       — Сложно себе представить, кому бы не доставляло.       — Какое у тебя, однако, мнение обо мне сложилось.       — Не без причины, — уверено ответила Нана. Аристократы, прислуга, обычные жители — все они находили Аято Камисато противоречивым, но лишь в одном сходились точно: опасность.       Быть женщиной такого человека — опасно.       С чего он вообще решил проявить такую благосклонность к ней?       — Скажи, чего ты хочешь, и я постраюсь тебе достать это.       — Откуда такое желание угодить мне? — шёпотом сказала Нана.       В голове неожиданно возникла мысль, что Хиган ударил по Аято сильнее, чем кто-либо мог себе представить. Закрытый от всех, привыкший контролировать всё и не любящий делиться своими мыслями, его самообладание давало трещину, от того он и сам не знал, где брать силы на новый день. Аято Камисато мог неосознанно тянуться к ней, потому что больше не к кому. Но он бы никогда ей не признался. Никому.       — Моя жена должна ни в чём не нуждаться.       У него нет причин любить её. У неё тоже. Политика — не больше и не меньше. Аято — политик, искусный и осторожный. И даже брак для него — огромный риск. Нана — риск. Неоправданный. Дорогой. Аято не доверял ей, и она посчитала это правильным, абсолютно точным. Роди она ему детей, он бы, наверное, успокоился. Или волновался в несколько раз больше.       На мгновение она сама потянулась к нему, будто из интереса, и Аято взял Нану за подбородок, с жадностью прикоснулся к её губам своими, и это выбило из неё остатки воздуха, заставив дышать часто-часто. Сердце бешено колотилось внутри, и Нана не знала, куда деть собственные руки. Поцелуй оказался глубоким, чувственным, но чересчур коротким, чтобы она могла привыкнуть, дать волю своим ощущениям. Аято Камисато, любящий контролировать всё, даже самого себя, будто понял, что первый раз совершил ошибку. Оторвался от неё. Заглянул в жёлтые глаза, словно стараясь отыскать в них ответы на свои вопросы.       Невыносим. Аято был невыносим.       Всего лишь попытка скрасить своё одиночество.       Аято Камисато — мерзавец.       — Аято...       Она редко, очень редко обращалась к нему по имени. В основном, прибегала в обезличенной форме ведения диалога.       — Что?       — Пойдём уже домой.       Нана выдавила улыбку. Ненастоящую, картонную, почти что мёртвую. Лживую.       Нана вновь солгала сама себе.